Быдло во Франксе.

      Выйдя на парковку, Синдзи подошёл к своей машине и с удивлением обнаружил, что под спойлер ему кто-то засунул большой непрозрачный целлофановый пакет.       «Так, а это что ещё за покемон?» — недовольно поморщился лейтенант, бегло осмотрев парковку на предмет подозрительных личностей.       Не обнаружив на парковке ни одной живой души, а одних лишь клерков, никакой опасности явно не представлявших, Синдзи аккуратно, держа в голове все правила обращения с незнакомыми свёртками, вытащил пакет из-под спойлера. Конечно, он сомневался, что служба безопасности позволила бы пролежать на крышке его багажника чему-нибудь, представляющему хоть малейшую опасность дольше пяти секунд… по крайней мере здесь, в Геофронте, но проявить осторожность всё же никогда не было лишним.       Синдзи пришлось приложить некоторые усилия, чтобы вытащить пакет, всё же его слишком сильно запихали. Достав пакет, лейтенант обнаружил, что к пакету скотчем была неаккуратно приклеена бумажка формата A4 с неровной надписью во весь лист: «Единственному нормальному Икари Геофронта от инженерной службы».       «Ну, вот! — заулыбался пилот. — Есть ведь люди, которые ценят мою работу. А ведь если так и дальше пойдёт, быть может, я даже начну просыпаться с улыбкой по утрам! Хотя бы иногда…».       Синдзи, хоть его и нельзя было назвать верующим, не был чужд культ богини гопников — великой Халявы, и он любил свою богиню в любом её проявлении. Много для счастья ему не было нужно — от одного осознания того, что великая богиня не забывает о своём ничтожном адепте, у молодого лейтенанта моментально поднималось… настроение… ну и писюн, на полшишечки… Иными словами, на халяву для пилота был и уксус сладкий, и хлорка — творог, да и использованный чайный пакетик можно было заварить ещё раза два… Чего вы на меня так странно смотрите? — Постапокалипсис, хули.       Пилот размотал скотч и, раскрыв пакет, обнаружил в нём… старый противогаз с довольно длинной гофротрубкой, заканчивающийся большим цилиндрическим фильтром. Вот что-что, а обнаружить в пакете противогаз лейтенант ожидал меньше всего.       «Это, типа, у инженеров юмор такой?» — Синдзи был немного сбит с толку, но решил всё же изучить подгон.       Маска не представляла собой ничего особенного, как и гофротрубка, но вот фильтр был перепаян: сам фильтр сделали разбираемым на две части, трубка была приделана к фильтру под углом сбоку, а вот из основного входного отверстия торчал многоразовый фитиль.       — Так, а вот это уже интересно…       Открутив нижнюю часть фильтра, Синдзи понял, в чём прикол — фильтр переделали в кальян. Вот это уже больше походило на тот подгон, на который рассчитывал молодой лейтенант.       Вновь скрутив фильтр, пилот заглянул обратно в пакет, там, на дне, ещё что-то оставалось. Он вытащил на свет ещё один, на этот раз прозрачный пакет, так же перекрученный скотчем. Весил второй пакет примерно полкило, а его содержимым являлись немного красноватые листики.       «Да быть не может!..» — Синдзи вскрыл прозрачный пакет и вдохнул запах оттуда полной грудью.       Ошибки не было: это был, так называемый, «шалфей» (или «шмальфей») — более дорогой, редкий, убойный и менее криминализированный вариант «голландского табачка».       «Ну, бля, вы, ребята инженеры, и даёте, конечно!.. — подумал лейтенант, потому что с ящиком «Хайникена», который ему подогнали офицеры, этот подгон не шёл ни в какое сравнение. — Где вы его только столько достали?»       Синдзи с опаской осмотрелся по сторонам и залепил пакет «шалфея» обратно куском скотча, после чего засунул его к противогазу в первый, непрозрачный, пакет и положил подарки от инженеров в багажник, как и спортивную сумку, и кейс от пистолета.       В очередной раз осмотрев парковку и убедившись в том, что за ним никто не наблюдает, Синдзи размял шею, после чего молниеносно занял водительское место, расплывшись в дурацкой улыбке:       «Кто-то сегодня будет пыхать…» — подумал он и, заведя машину, тронулся с места. От осознания, сколько у него есть теперь «хорошего настроения», настроение у него и правда приподнялось… ну и писька немного.       Домой Синдзи доехал, соблюдая практически все правила дорожного движения (он даже останавливался на светофорах!), хотя и горел нетерпением как можно быстрее оказаться в своей комнате и протестировать на себе новейшую разработку инженеров Nerv… чтобы получить представления о технической оснащённости и подкованности потенциального противника, а не то, о чём вы подумали. Нет, в молодом лейтенанте не проснулась гражданская сознательность, просто он слишком устал, чтобы выделывать финты на перекрёстках.       Припарковавшись возле дома Мисато, пилоту пришлось извратиться, чтобы взять за один подход все свои вещи: школьный портфель с ноутбуком, магнитофон, спортивную сумку, пакет с противогазом, ящик пива и, как вишенка на торте, кейс от пистолета. Конечно, Синдзи мог перенести свои вещи в два подхода, но не просто же так он мародёрствовал от Хоккайдо до Нового Орлеана, разве это не научило его переносить тяжёлые громоздкие вещи на большое расстояние, а тут-то что? Двенадцать этажей? — Это было даже смешно.       Взвалив на себя все свои вещи лейтенант, слегка пошатываясь, начал свой путь на двенадцатый этаж… путь, в котором большую помощь ему оказал лифт, но не суть.       Добравшись до квартиры, пилот обнаружил три больших коробки, перекрученные жёлтым скотчем с красной надписью: «FedEx», стоявших одна на другой рядом с дверью, и конверт A4 с эмблемой Nerv на самом верху этой башенки:       «Положили эмблемой Nerv наверх, чтобы никто не растащил мою корреспонденцию» — сделал Синдзи предположения о методах работы местной почты.       Видимо, тест противогаза придётся всё же ненадолго отложить, эти коробки напомнили молодому лейтенанту, что с вчерашнего вечера он так и не разложил свои вещи, а это был непорядок, с которым надо было разобраться.       Пилот положил свои вещи рядом с коробками, оставив в руках лишь кейс от пистолета, он боялся оставлять его в коридоре, и, достав ключи, открыл дверь. Войдя в квартиру, Синдзи первым делом разулся и оставил кейс от пистолета в своей комнате. Далее он занёс в свою комнату все свои вещи и доставленные коробки (на этот раз ему всё-таки пришлось совершить два рейса туда и обратно), всё же места на руках ему едва хватало ещё до того, как здоровенные коробки с почты появились на горизонте.       Вернувшись за дверь в третий раз, лейтенант забрал лишь одиноко стоящий ящик «Хайникена», который решил оставить напоследок, и, войдя в квартиру, закрыл дверь на ключ, после чего последовал на кухню, где ему пришлось вступить с неравный бой с заполненным под завязку холодильником. Пилот пытался заставить его хоть как-то закрыться, приняв в себя партию «Хайникена», однако, несмотря на весь напор Синдзи, холодильник оставался неприступным. Пилот, в итоге, пошёл на компромисс, ему удалось убедить холодильник закрыться, при условии, что тот вытащит из него две банки.       «Зачем Мисато столько пива? — думал молодой лейтенант. — В одном этом холодильнике больше алкоголя, чем было во всём моём приюте»       А в приюте было столько алкоголя, что Синдзи мог спокойно уходить в запой на недели…       «Да, хорошие были времена…» — грустно вздохнул юный пилот и без сил развалился на стуле.       Лейтенант инстинктивно открыл одну из банок и сделал глоток, предаваясь ностальгии. Вдруг его взгляд, до этого под действием алкоголя и усталости какое-то время бесцельно бродивший по кухне, остановился на холодильнике Пен-Пена. Вдруг лейтенанту пришла в голову одна их тех идей, за реализацию которых обычно потом стыдливо оправдываются фразой: «Я был пьян».       — Пен-Пен… — ласково позвал Синдзи.       Никакой реакции не последовало.       Тогда пилот, улыбнувшись, с характерным звуком, открыл вторую банку «Хайникена», стоящую прямо перед ним.       На этот раз пингвин с интересом высунул голову из своего морозного убежища.       — Пен-Пен, бухать! — отдал команду лейтенант и начал выливать пиво в миску пингвина.       Расстояние от холодильника до халявного алкоголя пингвин преодолел прямо-таки со скоростью гепарда и, подставив открытый клюв прямо под струю жидкого золота… не «золотого дождя», а «жидкого золота»… Господи, что за извращенцы меня читают? Что им не скажи, всё опошляют…       Так на чём мы там остановились? «…подставив клюв под… струю…» Да ну ёб вашу мать!..       Короче, вылив одну половину банки в миску, а вторую — непосредственно в клюв пингвина, Синдзи ловко закинул пустую жестянку в мусорное ведро и, взяв со стола свою банку, наклонился к пингвину, пьющему из миски и легонечко, чтобы, упаси боже, не потревожить животное на водо… пивопое, коснулся миски донышком своей банки:       — Ну, что, пингвин, вздрогнем за Мисато? — улыбаясь, предложил пилот. Это было первое, что пришло в голову молодому лейтенанту, самое простое, за что они могли вместе выпить.       Пен-Пен, как показалось Синдзи, стал пить быстрее.       — Ха-ха! — рассмеялся пилот, и добавил как-то грустно. — Вздрогнули…       Своё пиво лейтенант допил ещё быстрее пингвина и, выкинув свою банку в мусорное ведро, вышел с кухни, помахав рукой самому необычному собутыльнику в своей жизни:       — Ладно, я пойду, ато мне ещё вещи нужно разобрать.       «Да и тест пыхательной установки никто не отменял…».       Войдя в свою комнату, Синдзи долго думал, с чего же ему начать. Начал он с того, что положил кейс от пистолета в верхний ящик своего стола, а коробку с ноутбуком прямо на стол, даже и не думая её открывать. Школьной сумке было определено место рядом со столом.       «Ну, начало положено» — приободрил себя пилот, перейдя к самому, пожалуй, неприятному — к одежде.       Лейтенант решил начать с, собственно, его одежды, которая так и лежала в сумке ещё со вчера. Взяв из шкафа вешалку, Синдзи повесил на неё кожаные штаны, рубашку без погон и куртку, которые он спизд… «реприватизировал» во время эвакуации города. Сапоги свои… а нет, не так… «Свои» сапоги он поставил на специальную полку, которая у Мисато стояла в прихожей. Туда же он определил и офицерские туфли, и тапочки, которые спиздил из больничной палаты. Кроссовки, которые ему выдали в Nerv, он, прямо в мешке для обуви, положил на одну из полок шкафа в своей комнате.       Что же касается своей спортивной формы, то Синдзи сперва хотел её постирать, чтобы она успела высохнуть за завтра, но понюхав майку, решил, что она недостаточно воняет, чтобы мотивировать его превозмочь свою лень.       Поэтому он просто повесил спортивную форму на другую вешалку в шкаф. Бейсболку он засунул на ту же полку, на которую он положил и мешок с найками.       Мешок с подгоном инженеров Синдзи определил под вешалки, там, где он особо не бросался бы в глаза. Драгметаллы он, не придумав им места получше, решил оставить в сумке на полу, а документы, которые ему выдал отец, молодой лейтенант положил в нижний ящик стола.       Ещё через секунду весь письменный стол оказался завален пачками сигарет и множеством дешёвых зажигалок. Немного подумав, пилот сходил на кухню и принёс оттуда себе блюдце, которое положил рядом с футоном.       «Надеюсь, — подумал лейтенант, — Мисато не будет против, что я реквизировал у неё одно блюдце в качестве пепельницы… А ведь реально! Поскольку я теперь работаю на Nerv, то я не «ворую», а «реквизирую»… Скажу такое пацанам — ногами запиздят… И будут правы»       Синдзи заглянул в сумку, в которую Nerv после боя с Ангелом сложили его вещи, чтобы ещё раз проверить, ничего ли он там не забыл. И действительно, на дне лежала кожаная бейсболка, пудреница, приглашение, которое ему прислал отец, и трусы с логотипом Nerv, которые на него надели в больнице.       «Надо было ещё из больнички халат скоммуниздить… — сокрушался Синдзи. — Хотя… Что мне мешает зайти туда ещё раз и сп… реквизировать штучку для нужд отряда «Э»?»       Кепка отправилась в шкаф, а трусы в стиральную машину, как и носки (и собственные носки Синдзи, и те, которые ему выдали со спортивной формой). Пудреницу пилот положил на стол, чтобы не забыть завтра поправить себе еблет, ато сегодня он весь день проходил с «кислой миной» — так лейтенант называл своё лицо без макияжа, из-за того, что кожа возле глаз сморщилась и, если не присматриваться, могло показаться, что он просто съел что-то очень кислое. Приглашение Синдзи положил в нижний ящик стола, на всякий случай, мало ли, вдруг пригодится… по крайней мере, как туалетка.       Пилот запустил стиральную машину и, уже обессиленный, сел на футон. Он глубоко вздохнул и, вытерев пот со лба, размял шею и положил фуражку на стол, после чего нащупал в кармане мундира Tor и, немного подумав, положил его в кейс от пистолета… на самое дно кейса, с собой носить такое устройство на постоянной основе лейтенант уже не мог.       Разобравшись со своими вещами, Синдзи принялся аккуратно вскрывать коробки, которые ему доставили… своим тактическим ножом…       «Ну, а что, должны же быть у работы на Nerv хоть какие-то преимущества?» — эта фраза для юного пилота уже стала мемной.       Открыв коробку, лейтенант вытащил первую книгу и погладил её по переплёту так нежно, как гладил не всякую барышню:       — Ну, здравствуй, дружище Вергилий. — Синдзи так проникался трудами античных авторов, что ему казалось, что через свои произведения, древние говорили с ним, рассказывали свои истории, взгляды на жизнь, позволяли пилоту узнать их и наставляли его. Неужели всё это не давало ему право называть их друзьями?       Проверив целостность книги, лейтенант поставил томик на полку, висевшую над рабочим столом. Расставив все книги из первой коробки, Синдзи открыл вторую, а затем и третью. В третьей коробке, помимо книг находилась ещё и чёрная коробка, на которой были остатки скотча. Чёрную коробку пилот отложил на край футона, к конверту из Nerv, решив разобраться вначале с книгами.       Скоро вся полка заполнилась сочинениями Цезаря, Марциала, Овидия, Цицерона, Сенеки, Платона, Аристотеля, Архилоха и других античных авторов в оригинале. Вот все они — авторитеты, друзья, кумиры и учителя Синдзи стоят на одной полке и смотрят свысока на своего ученика… впрочем, они имеют на это полное право.       Собрать эту небольшую библиотеку было очень сложно. Ведь, если книги на латыни ещё редко, но выпускают различные студенческие общества, то вот выпуск книг на древнегреческом закончился со Вторым Ударом, поэтому найти их было почти невозможно. Так, чтобы купить самую последнюю книгу, «Илиаду и Одиссею» Гомера в одном томе, Синдзи пришлось продать почку… естественно, не свою, но тем не менее.       Сейчас лейтенант отложил столь заветный том в сторону, с ним он хотел разобраться в последнюю очередь. Пока он расставил на полке грамматические справочники и словари по латинскому, древнегреческому и шумерскому языку, который начал изучать уже после возвращения в Японию.       Приведя свою библиотеку в порядок, пилот уселся на футон и, немного передохнув, начал пролистывать станицы «Одиссеи». На страницах были многочисленные карандашные пометками, оставленные Синдзи, чтобы лучше разобраться в грамматике древнегреческого языка.       Добравшись до того места, где он остановился, молодой лейтенант обнаружил там красный конверт, напечатанный, казалось, специально, чтобы давать в нём взятки. Открыв конверт, Синдзи вытащил из него ещё один, такой же, как и предыдущий, но на этот раз жёлтого цвета.       «Они всё-таки сделали так, как я просил…» — удовлетворённо отметил пилот. Почему-то для него было важно, что его друзья из приюта в точности выполнили его последнюю просьбу.       Раскрыв жёлтый конверт, Синдзи вытащил из него чёрно-белую ламинированную фотографию десять на пятнадцать сантиметров, на обратной стороне которой, гелевой ручкой было размашисто и неаккуратно написано:

«1804 ÇK «Karaman» Biri «Mister Loki» 2012/11/9 Cu Ölüm fotoğrafı»

      На лицевой же стороне фотографии, на фоне двойного сетчатого забора с колючей проволокой наверху, за которым раскинулось минное поле с множеством чёрных воронок, усеянное то там, то сям человеческими ошмётками, которые с аппетитом поедали стервятники и мухи, был практически в полный рост запечатлен молодой коренастый невысокий мужчина с грубыми чертами лица и кудрявыми русыми волосами. Мужчина был одет в грязную изношенную сержантскую форму. Нитки, торчащие из тех мест, где пристало быть знакам отличия, свидетельствовали о том, что их грубо вырвали буквально с мясом.       И, хотя, мужчина был истощён, его глаза горели жизнью, и это было видно даже через чёрно-белую фотографию. Его лицо, хоть и заросло бородой, было весёлым, и выражало уверенность и решительность, вообще мужчина был в приподнятом настроении.       Мужчина был закован в наручники, что, однако не помешало ему взять на руки, демонстрируя в кадр татуировку «FUCK» на правом среднем пальце, чумазого, тоже измученного, глупо улыбающегося маленького мальчика в обносках, который, как и мужчина, был весел и воодушевлён.       А рядом с мужчиной стоял мальчик постарше. Как и все на фотографии, он был изнеможён. Он был одет в старый экспортный вариант формы младших офицеров армии США, которую ему, очевидно, подогнали под совсем миниатюрную фигуру. С его формы тоже вырвали все знаки отличия. Его правое плечо было перевязано прямо поверх офицерского кителя грязной тряпкой, а весь левый рукав был буквально залит запёкшейся кровью. Если присмотреться, то можно было увидеть, что под повязкой на кителе зияла дыра, края которой были обуглены. Мальчик носил перчатки и держал пальцами возле своего лица дымящуюся самокрутку, свёрнутую из газетной бумаги, словно он либо сделал только что затяжку, либо только намеревался дунуть. Мальчик резко отличался от остальных людей на картинке своими монголоидными чертами лица, как и тем, что на его лице не было ни веселья, ни воодушевления, лишь злоба, ненависть и грусть, направленная прямо в объектив камеры.       Молодой лейтенант никогда не забудет тот день, когда сделали эту фотографию…       Ноябрь 2012       Синдзи сидел на кортах и смотрел через сетчатый забор на жёлтую степь, усеянную воронками и минами, грозящими в один момент тоже превратиться в воронки.       По степи, зигзагами, спасаясь от снайперов с двух вышек, убегал исхудалый грязный человек в серо-синей робе, напоминавшей тюремную. Цвет робы был избран очень удачно — на фоне жёлтого песка она просматривался идеально.       Два снайпера, загорелых турка в форме, решили устроить между собой соревнование — от чьей пули ляжет беглец, поэтому и стрелял сперва один, потом, через несколько секунд, другой.       Беглец, словно заранее зная когда и куда будет очередной выстрел, рывком менял вектор своего движения за доли секунды от неминуемой смерти.       Синдзи неотрывно, затаив дыхание, наблюдал за беглецом, он сказал себе, что, если этого узника не застрелят, значит, у него самого будет всё хорошо… а это подразумевало, что Мистер Локи сможет позаботиться о нём.       Конечно же, Синдзи отдавал себе отсчёт в том, что судьба этого ловкого беглеца никак не связана с судьбой Мистера Локи, но жизнь, когда от тебя не зависит почти ничего, а от удачи — практически всё, вынуждает тебя становиться суеверным, чтобы окончательно не поехать крышей.       К Синдзи сзади подошёл один из надзирателей, вооружённый плёткой, дубинкой и каким-то более крупным и мощным аналогом пневматического пистолета. Такой пистолет, Синдзи это видел собственными глазами, с небольшого расстояния может запросто пробить череп насквозь.       Сперва этот охранник недовольно смотрел в спину Синдзи, однако, поняв, что юный узник не предпринимает никаких попыток к побегу, а лишь с интересом наблюдает за своим более решительным товарищем, сам начал наблюдать за беглецом.       «Интересно, кто его всё же пристрелит: Али или Мустафа? — думал надзиратель. — Али, конечно, фронтовик, у него больше опыта, но Мустафа более меткий… да и не контуженный»       До конца минного поля около десяти метров. Ещё буквально несколько шагов и вот она — свобода. Но всех наблюдавших за беглецом и его самого ждал большой облом.       Одно неаккуратное движение бывшего узника и он задевает мину, отчего добрая половина лагеря может лицезреть кровавый салют… ну, или фонтан, кому как больше нравится.       — А! Шайтан! — в один голос закричали снайперы, никому из них не удалось продемонстрировать своё превосходство над сослуживцем, поскольку беглец умер от мины — то есть от сторонних причин.       Синдзи разочарованно смотрел на останки… остатки беглеца, на свежее мяско которого уже начали слетаться падальщики.       «Но вот неужели так сложно было не умереть в самый последний момент? — думал Синдзи. — Хотя, технически, его ведь никто не застрелил, быть может, это считается и у меня будет всё хорошо? Неужели Мистеру Локи и в этот раз удастся обмануть смерть?..»       Синдзи ещё раз взглянул на свежий разхуяренный труп: «Не, навряд ли…».       — Кхе-кхе. — раздалось за спиной будущего пилота.       Синдзи обернулся и взглядом, полным одновременно и страха, и недовольства посмотрел на надзирателя.       — Не подходить к забору ближе, чем на полтора метра! — сурово сказал надзиратель и пошёл по своим делам.       — Да, да, помню… — ответил ему вслед Синдзи по-турецки и погладил себя по спине, по тем местам, куда ему не так давно прилетело от другого надзирателя за то, что подошёл к сетке слишком близко.       Синдзи повернулся обратно в сторону минного поля и, следующих за ним, бескрайних холмов. Делать ему в свой перерыв было больше нечего, разве что возвращаться в жилой блок, но ему надоел этот запах гниющих заживо людей и все их пустые разговоры, которые те громко называли «взаимная поддержка». Разговоры о том, что всё будет хорошо, о том, что режим доживает свои последние дни, о том, что их скоро освободят, о том, что кому-то в ООН есть до них дело. Ну, ладно те, кто попал сюда неделю или месяц назад, верят в эти бредни, но ведь здесь сидят те, кто попал в лагерь ещё до войны, при Гуртуне, эти люди, которые, собственно, и строили этот лагерь, искренне верят, что всё это нужно просто переждать, а там тебя освободят.       Ещё кто-то говорил: «Америка такие вероломные нарушения прав человека не оставит безнаказанными!».       «Мужик, как ты только полвека прожил, если ты такой дебил? — хотел в своё время заявить ему Синдзи. — Ты видел в лагере граждан США? — Нет! Так зачем Америке вмешиваться во внутренние дела своего сильнейшего союзника?».       Но Синдзи промолчал тогда, подумал: «Ну, если он так уверенно это говорит, значит, в этом должно же что-то быть». На следующий день этого мужика надзиратели до смерти избили ногами, из-за того, что тот начал зачитывать права человека и настойчиво требовать встречи со своим (болгарским) консулом. Потом его тело было подвешено за одну ногу на всеобщее обозрение, что как нельзя лучше иллюстрировало отношение персонала и идеологов концлагерей к самой идее человеческого достоинства.       «Концлагерь нельзя переждать, — понял тогда Синдзи, — можно либо сбежать из него, либо сгинуть в нём бесславной смертью».       Но сбежать из него было не так уж и просто. И дело было не столько в круглосуточной охране и в том, что лагерь был расположен в глуши, в сотне километров от ближайшего населённого пункта, сколько в том, что подневольный труд выжимал из тебя все соки, а еды давали недостаточно, чтобы хоть сколько-нибудь компенсировать энергетические потери организма.       Не выполнишь дневную производственную норму — карцер. Узнают, что ты делаешь запас еды — расстреляют. Как же тогда у кого-то получалось отсюда сбегать? Как-то, да получалось, но вот только кто тебе расскажет? Люди, готовящие побег, никогда не станут об этом трепаться, уж слишком много в лагерях было «крыс», готовых за кусок сыра (вот тут вообще без шуток) сдать своих самых лучших друзей, а вот те, кому удалось спастись, сюда точно никогда не вернутся, чтобы похвастаться, как ловко они наебали псов Сэзера.       Синдзи уже и не мечтал ни о побеге, ни о свободе, он просто не хотел остаться в этом, забитом до отказа людьми, лагере в полном одиночестве, без помощи и поддержки. В этом случае было бы разумнее перестать бороться за своё бессмысленное существование, признаться в преступлениях против режима и попасть на плаху… или забраться на снайперскую вышку во время смены караула и прыгнуть за забор на мину… в общем, как умереть в лагере всегда варианты были…       За спиной Синдзи послышались шаркающая тяжёлая поступь. Мальчик и так знал, кому принадлежат эти шаги, но раздавшийся громогласный уверенный, весёлый, полный энтузиазма голос заставил Синдзи отбросить всякие сомнения:       — Чего сидишь, повесив голову, Синдзи? — было сказано на достаточно плохом английском.       Синдзи моментально поднялся на ноги и, развернувшись, увидел перед собой закованного в наручники достаточно молодого русого кучерявого мужчину среднего роста в сильно поношенной сержантской форме без знаков отличия.       — Мистер Локи?! — удивлённо воскликнул Синдзи, словно не видел своего собеседника несколько лет.       Собеседник радостно улыбался.       За спиной мужчины с недовольными лицами стояли два надзирателя, рангом повыше, чем те, кого обычно можно встретить в этой части лагеря, но в разговор не вмешивались. В руках Мистера Локи, покрытых татуировками с надписями «FUCK YOU», «FUCK OFF» и схожими призывами, была холодная, запотевшая банка пива его любимой марки — «Хайникен».       Синдзи никогда не понимал столь жаркую любовь Мистера Локи именно к этой марке — это было просто хорошее пиво, не лучше и не хуже его немецких или даже чешских аналогов, но сам Мистер Локи, реагируя на подобные замечания мальчугана, всегда отвечал, что Синдзи «ещё просто не дорос, чтобы воздать должное величайшему напитку постударного мира».       Мальчик перевёл свой взгляд с пива на надзирателей, а потом на беззаботно улыбающееся лицо Мистера Локи:       — Как ты можешь быть таким весёлым? Тебя ведь ведут на казнь. — Синдзи, хоть в школе и не учился, но сложить два плюс два был в состоянии.       И вправду, после недавней выходки этого наёмника было весьма и весьма опрометчиво думать, что комендант решит сохранить ему жизнь.       — Я не знаю. — словно не обращая никакого внимания на вторую часть фразы, пожал плечами Мистер Локи, сделав большой глоток пива.       — Неужели тебе совсем не страшно? — с восхищением и грустью произнёс Синдзи.       — Нет. — отрезал Мистер Локи, допив своё пиво. — Умирать не страшно… и не больно… и не стыдно…       И, хоть голос Мистера Локи выражал радость и боевой настрой, на этот раз он говорил совершенно серьёзно.       Похоже, что даже такой непробиваемый весельчак, как Мистер Локи, излучавший радость сам по себе. Человек, выводивший из депрессии целые роты на войне, в концлагере ставший физическим воплощением лучика надежды для его узников, понял, что шутки кончились… Но для него даже это не было поводом унывать.       — Даже не верится, что это всё… — грустно сказал Синдзи.       — Что «всё»? — Мистер Локи недовольно согнул банку пополам, после чего «свернул ей голову» и по бокам появились небольшие дырочки.       — Никогда не думал, что ты умрёшь именно так. — объяснил Синдзи.       — Все мы когда-нибудь умрём, и сегодня ничем не лучше завтра. — Мистер Локи выдул остатки пива из банки, после чего выкинул её на землю.       — Я знаю, но… — начал оправдываться Синдзи. — Думал, что, если вдруг такое и случится, ты будешь отжигать по полной. Заберёшь с собой полк противника, или ещё что-то в этом роде.       — Неужели ты думал, что я им так просто дамся? — лукаво улыбаясь, спросил Мистер Локи.       Синдзи мгновенно оживился. Вот он! Тот момент, когда Мистеру Локи, по всем канонам жанра, требуется озвучить свой гениальный план и спасти всех отсюда! Синдзи вытянулся в сторону своего друга, намереваясь узнать план во всех подробностях.       — Я не позволю им себя сломать. — ждал его ответ.       — Что? — Синдзи ожидал от наёмника совсем другой реплики.       — Есть кое-что, что я смогу сделать напоследок. Могу показать, что мне не страшно. Они могут избить меня, казнить, сломать моё тело, но не мой дух. Иногда это — всё, что мы можем сделать — уйти достойно. От этого будет гораздо больше пользы, чем от бессмысленных унижений и бесславной гибели в неравной борьбе. Сейчас я уже ничего не могу сделать, чтобы изменить свою участь. Но я могу показать им, что они проиграли, что они не смогли лишить меня воли. Когда нет возможности одержать фактическую победу, ты обязан, по крайней мере, выиграть морально. Ты прекращаешь борьбу, вдохновив на неё других, и в итоге побеждаешь. Именно этому я хотел тебя научить, но только сам понял это слишком поздно.       — И, всё-таки, это всё… — Синдзи был сердит на друга, за то, что, пусть даже на секунду, но подарил ему ложную надежду. — Тебя ведут на плаху, и это конец.       — Возможно, это конец для меня, — рассмеявшись, наёмник потрепал Синдзи по голове, — но, точно не для вас двоих.       Тут к Мистеру Локи подошёл чумазый смуглый черноволосый изголодавшийся мальчик, чуть младше Синдзи. Мальчик был одет в какие-то обноски, которые сейчас едва можно было идентифицировать как джинсы, кофта, которая была слишком толстая для жаркого климата Карамана, да кроссовки, от которых осталось больше дыр, чем, собственно, кроссовок. Мальчик улыбался и был прямым антиподом Синдзи.       — Привет, Роберу. — Мистер Локи, по-прежнему улыбаясь, потрепал мальчика по его длинным, грязным, взъерошенным волосам.       Синдзи печально посмотрел на мальчика. Вот не понимал он, как человек, пробывший в этом лагере куда больше его самого, мог ещё улыбаться, сохранив при этом свой рассудок. Аргумент «Он ведь ещё маленький и ничего не понимает» Синдзи не принимал, Роберу был младше его всего на год и прекрасно понимал, что происходит вокруг него. Да, быть может, сейчас он ещё не сообразил, что это его последняя встреча с Мистером Локи, но вот что такое «смерть», он усвоил не хуже остальных узников. Тут было что-то другое, то, чему Синдзи хотел научить Мистер Локи, и что он всё никак не мог понять.       Роберу обнял Мистера Локи за талию, выше он не мог дотянуться. Сержант умилился этой картине и, не теряя расположения духа, повернулся к Синдзи:       — Переведи ему. — не потеряв задора, но на полном серьёзе попросил наёмник.       Роберу с удивлением посмотрел на Синдзи. Он хоть и был немым, но слышал всё прекрасно и, хотя он и не знал английского, прекрасно понял смысл просьбы Мистера Локи.       — Пока вы можете улыбаться своим врагам и мучителям в лицо, вы побеждаете. — начал свою речь Мистер Локи.       Синдзи сперва мешкался, но, поймав на себе недовольный взгляд наёмника и растерянный взгляд мальчика, начал переводить речь Мистера Локи в жесты.       — Показывая им, что вы их не боитесь, вы вселяете страх в них самих. — продолжил наёмник уже под синхронный перевод Синдзи — Это и означает никогда не убегать и сражаться, даже будучи обезоруженным. Держаться достойно до самого конца, не убегать и не сдаваться — это и есть победа.       Роберу с открытым ртом смотрел то в лицо Мистеру Локи, то на Синдзи, который был готов разрыдаться в любой момент, но всё же исправно исполнявший просьбу наёмника — переводивший последнее наставление немому мальчику.       — Никогда не унывайте, — весело и задорно продолжал Мистер Локи, — смейтесь в лицо смерти и никому не позволяйте себя унижать. Не падайте духом и вселяйте такой настрой в других. Ведите их за собой к победе и за вами, за вашим знаменем пойдут, даже, если вас самих уже не будет. Но даже несмотря на смерть, вы будете живы, живы в памяти ваших друзей. И это, поверь мне, будет вечная память. Всегда поступайте правильно и не жалейте ни о чём. Слушайте советы других, но думайте всё равно своей головой.       Роберу был далеко не глуп, он всё понял, но вместо того, чтобы, как предполагал Синдзи, расплакаться, мальчик сжал кулаки и решительно кивнул, глядя в лицо Мистеру Локи. Что-то внутри этого мальчика заставляло его, ни при каких обстоятельствах, не впадать в уныние, это же, Синдзи чувствовал это, было внутри и у Мистера Локи, и это качество наёмник пытался привить и Синдзи.       Синдзи же, в отличие от Роберу в этот момент едва не рыдал, на глаза ему поступили слёзы:       — Я не могу, Мистер Локи. — сокрушался Синдзи. — Мне очень хотелось бы быть хоть немного похожим на тебя, но… я трус. Всю свою жизнь я только и делал, что убегал. Я очень слаб и не могу позаботиться о себе. Пожалуйста, я не хочу больше оставаться один. Что же мне делать, когда тебя не станет?       Мистер Локи снисходительно улыбнулся Синдзи и, подойдя к нему, потрепал за волосы:       — С этого момента тебе придётся стать взрослым. А быть взрослым означает, что тебе придётся принять на себя ответственность. Позаботься о Роберу. Не потому, что обязан, а потому, что больше некому это сделать. И, если вы вдвоём сможете это пережить, то вы уже никогда не будете одиноки. Пока у тебя есть о ком заботиться, ты никогда не останешься один.       Синдзи поднял на наёмника глаза, из которых в два ручья текли слёзы:       — Ты думаешь, у меня получится? — с надеждой в голосе спросил он.       — Не получится, если ты не поборешь свой страх. — уверил его Мистер Локи. — Перестань убегать от своих проблем, решай их, и, я обещаю, ты будешь сиять так ярко, что я просто померкну в твоей тени. Главное, не выгори слишком быстро.       — Обещаешь? — Синдзи прекратил плакать. — Если я просто перестану бояться, я стану таким же крутым как ты?       — Нет… Ты будешь гораздо круче. — наёмник похлопал Синдзи по плечу.       Мистер Локи залез рукой во внутренний карман своего мундира и протянул Синдзи самокрутку. Самокрутки в лагере были на вес золота, даже несмотря на то, что в них было до пятидесяти процентов сена.       Мальчик с удивлением посмотрел на наёмника, Мистер Локи никогда не позволял ему курить, мотивируя это тем, что Синдзи ещё не дорос, вот как станет взрослым, то пожалуйста.       Синдзи был счастлив и не по тому, что ему удастся покурить первый раз за месяц. Гораздо большое значение для Синдзи имело то, что этот подарок означал, ведь таким образом Мистер Локи признал его взрослым, и с этого момента Синдзи придётся соответствовать этому званию, теперь он не может подвести Мистера Локи, больше он не имеет на это права.       — Май фрэнд, — обратился наёмник к одному из конвоиров, — гив ми э фаер.       Конвоиры напрочь проигнорировали обращение.       — Плиз. — добавил Мистер Локи.       Один из конвоиров кивнул своему напарнику и тот нехотя подошёл к Синдзи и прикурил ему сигарету своей зажигалкой.       — Сэнк ю. — сказал конвоиру Мистер Локи, когда тот возвращался на исходную позицию, но не услышал в ответ ничего.       Обычно Мистер Локи в разговоре с персоналом лагеря использовал другой английский глагол в связке с «you».       Синдзи полной грудью сделал затяжку, а Мистер Локи присел перед ним, чтобы посмотреть мальчику в глаза… в последний раз:       — Теперь вытри слёзы и не позволяй впредь никому видеть себя в таком состоянии. Иначе, весь путь, что ты прошёл не имеет смысла…       — Я сделаю это… — Синдзи вытер слёзы рукавом и вновь посмотрел в глаза наёмнику, — …для тебя.       — Сделай это для себя. — заботливо улыбнулся Мистер Локи.       Тем временем, к конвоирам подошёл фотограф, принеся с собой большой фотоаппарат и штатив. Мистер Локи прекрасно знал, что это означает. Наёмник встал на ноги:       — Идём, Синдзи. — сержант на скорую руку уложил растрёпанные волосы Синдзи. — Роберу.       Немой мальчик, прежде молча наблюдавший на прощание, подошёл к наёмнику и тот взял его на руки:       — Вот так, теперь смотри в камеру, сейчас вылетит птичка.       Роберу обнял наёмника за шею и, вспоминая наставления, которые он ему передал через сурдоперевод Синдзи, улыбнулся в камеру. Синдзи встал рядом с Мистером Локи и сделал затяжку:       — Они не разрешат… — вздохнул юный курильщик. На предсмертной фотографии может быть лишь один человек.       И тут, словно в подтверждение его слов, один из конвоиров шагнул в сторону Мистера Локи и громко сказал что-то по-турецки.       — Разрешат. — улыбаясь, уверено заявил Синдзи наёмник.       Решительно, крепко держа закованными в наручники руками Роберу, Мистер Локи сам сделал шаг вперёд:       — Это моё предсмертное фото! — делая максимальный акцент на слове «моё», возмутился наёмник. — И оно будет именно таким, каким я хочу.       Конвоир уже потянулся за дубинкой, но фотограф, наводивший в этот момент резкость, издал какое-то междометие и махнул рукой, ему просто не терпелось побыстрее закончить с Мистером Локи. Конвоир, плюнув под ноги наёмнику, отошёл к своему напарнику за фотографа.       Пока фотограф завершал последние настройки своей аппаратуры, Мистер Локи и Роберу у него на руках решительно смотрели в объектив, Синдзи отводил взгляд, боясь в очередной раз заплакать и подвести Мистера Локи. Пока он курил самокрутку, он всё более убеждался, что незаслуженно её получил, что он не готов измениться, принять на себя ответственность не только за себя, но и за кого-то другого, он просто слишком слаб для этого.       — Давай, Синдзи, посмотри в объектив, — настойчиво потребовал Мистер Локи, даже не смотря на паренька, — жалеть ведь всю жизнь будешь, что плохо получился на нашем единственном совместном фото.       Нет, Синдзи нужно перебороть себя, он не может подвести Мистера Локи после всего, что наёмник для него сделал. Он должен показать, что достоин доверия, оказанного ему.       Собрав всю свою волю в кулак, он всё же посмотрел в объектив. Да, Синдзи не смог улыбаться в глаза своим мучителям, как Мистер Локи и Роберу, на его лице застыла гримаса ненависти и злобы, но ни своего страха, ни своих слёз он больше не покажет… никому и никогда, ведь тогда, считай, Мистер Локи зря вообще чему-то его учил.       Вспышка… и занавес…       Мистер Локи ошибся. Даже несмотря на то, что он отжигал свои шуточки, уже будучи в петле, его смерть не воодушевила никого, напротив, настроение в лагере из упадочного стало совсем безнадёжным.       А через три дня пал режим Сэзера.