Быдло во Франксе.

      Акаги вошла в кабинет директора примерно за пять минут до начала особого совещания, однако все остальные ключевые фигуры Nerv к тому моменту уже были там и с нетерпением ждали, когда Гендо завершит телефонный разговор и выскажет свой рецепт решения проблем каждого конкретного отдела в текущих условиях.       — …нет, я осознаю, что финансирование Nerv — это зона компетенции Контрольного Комитета, однако, поскольку вы разрешили Японии не платить её долю финансирования по договорённостям до окончания конфликта, то меня весьма интересует, чем вы планируете компенсировать эти средства. — Гендо уже не пытался демонстрировать своё обычное равнодушие, было очевидно, что он удивлён и зол, однако директор изо всех сил старался разговаривать с собеседником на другом конце провода хотя-бы уважительно.       Закончив свою реплику, директор принялся внимательно вслушиваться в ответ, словно динамики его телефона были очень тихими.       — А мне какое дело до пеней когда-то потом? Евангелионы требуют содержания здесь и сейчас, и их нельзя поставить на паузу… — попытался объяснить Гендо, выслушав собеседника. Судя по тому, что далее он положил трубку, так и не соизволив попрощаться, на другом конце провода его доводы не были приняты.       — Так, — нервно захлопал в ладоши директор, призывая всех доносить свои проблемы максимально ёмко и кратко, — Командующий Внутренними Войсками, ваше донесение.       Крупный для японца седой мужчина с четырьмя большими звёздами на погонах взял слово:       — После начала международного конфликта, русские военнослужащие подверглись расправам со стороны военнослужащих других национальностей, главным образом, японцев. — этот факт мужчина озвучил с нескрываемой гордостью. — На текущий момент уничтожено примерно треть личного состава российского контингента, остальные во главе с майором Харченко забаррикадировались в арсенале на десятом уровне.       — Погибших русских солдат провести как убитых при исполнении служебных обязанностей. Выживших — вывести, предложить им на выбор либо немедленно зачесть им полное исполнение их обязательств по контракту, либо оплачиваемый отпуск до нормализации ситуации с включением его в срок службы. — распорядился директор       Было очевидно, что такая щедрость со стороны Гендо никому не пришлась по душе. Никто, впрочем, не посмел спорить.       — Выявить всех подстрекателей, всех участвовавших в расправах и прилюдно казнить их. — продолжал он оглашать свой вердикт.       — Вы же понимаете, что все эти русские немедленно пойдут на фронт?! — не мог не возмутиться Командующий Внутренними Войсками, и эта его фраза была отмечена немым, но очевидным одобрением присутствовавших.       — Это не моя проблема. — отрезал Гендо.       — Это — общая проблема всей Японии. — не согласился Командующий.       — «Вся Япония» ясно дала понять, что ей с нами не по пути. — на этом моменте Гендо, казалось вернул себе своё фирменное самообладание.       — Хорошо, однако ваш приказ об наказании всех участников расправ, в купе с уже поданными заявлениями на разрыв контрактов приведёт к тому, что мы потеряем от сорока процентов до половины личного состава. Я призываю вас не рубить с горяча, а рассмотреть другие варианты. — скрипя зубами, продолжал дискуссию Командующий.       — Излагайте. — спокойно приказал Гендо.       — Вместо того, чтобы наказывать простых солдат за естественную любовь к Родине и ненависть к мерзким завоевателям, мы могли бы показать им, что мы на их стороне — поднять довольствие солдатам из стран, борющихся с Россией. Посадить русских в карцеры, разорвать с ними контракты в одностороннем порядке, а потом предать суду. Ну и провести некоторые развлекательные мероприятия, способствующие повышению их верности и боевого духа.       Этот вариант понравился присутствовавшим гораздо больше предложения Гендо, хоть в его поддержку никто и не выступил открыто.       — Ты был в этом кабинете минуту назад? — директор принялся говорить открыто.       — Был. — быстро ответил Командующий, хотя и не понимал, к чему ведёт Гендо.       — Разговор телефонный слышал? — теперь Командующий понял о чём идёт речь и не стал отвечать на этот риторический вопрос. А директор продолжал. — У меня может не хватить денег на обслуживание Евангелионов, а ты говоришь об увеличении довольствия. Кстати, доктор Акаги, пока Япония не возобновит выплаты, никаких тренировок в Евангелионах, а расходы на их содержание ограничить исключительно поддерживанием машин в полной боевой готовности.       Блондинка послушно кивнула и сделала соответствующие заметки в своём ежедневнике.       — А даже, если бы деньги были, — вернулся Гендо к Командующему, — то что это получается? Сегодня солдатне не нравятся русские — мы выгоняем всех русских. Завтра им не понравятся немцы, они прикончат Асуку Лэнгли, и мы им скажем: «Всё хорошо, господа солдаты, мы тут тоже немцев не сильно-то жалуем»? Послезавтра им не понравятся англичане, и мы оперативно откажемся от услуг Микинами? Через неделю они заточат зуб на Хоккайдо, и что мне в таком случае делать со своим сыном?       — Не преувеличивайте. — решительно возразил Командующий. — Немцы и англичане — это не русские.       — А я не буду проверять. Существует преступление, существует устав. Его написал не я, но я буду его соблюдать, иначе это будет уже не армия, а какая-то охлократия.       — И всё-таки, директор, я ещё раз прошу вас принять во внимание, что в таком случае мы лишимся до половины наших солдат. — не унимался Командующий.       — То есть вы, в качестве альтернативы, предлагаете, чтобы наша армия наполовину состояла из неуправляемых неадекватов? Ну уж нет. Если они неспособны отложить свои личные обиды до окончания апокалипсиса, то им здесь не место.       Командующий поклонился, давая знать, что он принял приказ, после чего собрался к выходу, однако директор вслед сказал ещё несколько распоряжений:       — Объявите о вводе сегодня с полудня чрезвычайного положения, после чего заявления на досрочный разрыв контрактов ни от кого не принимать. Всех немедленно вызвать из отпусков. Для компенсации отсутствующего личного состава попросить прислать дополнительные контингенты у сверхдержав, не участвующих в конфликте: у Индии, Бразилии. Если этого окажется недостаточно, то у арабов и африканцев. Но не у китайцев.       Следующим к столу Гендо подошёл начальник сантехнической службы, однако в этот момент раздался телефонный звонок:       — Директор Nerv Икари Гендо… — сказал он в трубку.       Далее последовала долгая речь собеседника, которая на лице директора оставила смесь недоумения и страха:       — Так, нет, нет, это полностью исключено… Да вы чего такое удумали? Аэропорт Токио-3 входит в особую территорию ООН… Да на ней даже войны официально нет, и это подтвердил ваш президент Кадыров в ходе личной беседы… Да, я понимаю, что он может быть использован Имперской Армией, но я не имею права передавать аэропорт под ваш контроль… Вы вообще понимаете, что то, что вы говорите, не может быть расценено иначе, чем нападение на ООН?.. Да подождите, просто… Да, просто соедините меня с главным… Я не знаю с кем. Наверное, с тем, кто отдал приказ на занятие аэропорта… А, это возможно?.. Да, буду признателен, большое спасибо…       Гендо продолжил держать трубку у уха, однако обратил свой взор на посетителя. Когда тот уже был готов открыть рот директор посмотрел на Акаги:       — Я хочу послушать главу Научного Отдела.       Рицуко послушно подошла к столу:       — Ситуация под контролем. — лаконично отчиталась блондинка. — По большому счёту, вашего внимания заслуживает лишь профессор Волков.       — А что с ним? — не без волнения спросил Гендо.       — Его ассистент Пак Ын Ир, выкрикнув: «Русская зараза!», пырнул его скальпелем, после чего попытался сбежать.       — Ранение серьёзное?       — Жизни Волкова ничего не угрожает, однако Пак попал ему в нервный узел, в результате чего профессор не сможет работать ближайшую неделю, как минимум.       Гендо удовлетворённо кивнул, после чего обратился к главе службы внутренней безопасности:       — Этого гадёныша поймали?       — Естественно. — не без гордости выдал высокий черноволосый европеец.       — Казнить как военного преступника вместе с остальными. Нет, сегодня же.       Глава кинул, после чего Акаги уже было собиралась сказать ещё что-то, однако Гендо был вынужден отвлечься на звонок:       — Министр, здравствуйте… Да… Да, я понимаю, что у вас есть свои планы, но я не имею права передать вам контроль над аэропортом… Я могу, конечно, клятвенно вам пообещать, что он не будет использоваться Имперской Армией, хотя и понимаю, что этого обещания будет мало… Да… Да, и вот поэтому я могу попросить вас о помощи… Я вас прошу помочь Nerv с охраной аэропорта… Нет, это не означает совместный контроль, контроль над Аэропортом Токио-3 не может быть передан никому без санкции Совбеза ООН… Да, контингент, отправленный вами, будет подчиняться непосредственно мне… А смысл для вас в таком случае заключается в том, что я не буду препятствовать передаче вашим контингентом информации в ваш Генеральный Штаб, таким образом вы сможете быть уверены, что аэропорт не используется Имперской Армией… Да… Да, хорошо… Рад, что мы обо всё договорились… Удачного дня.       Гендо, испытав огромное облегчение, положил трубку, после чего обратился к Акаги:       — Что-то ещё?       — Волков потребовал к себе адвоката. — сообщила блондинка.       — Он собирается подать на нас в суд? — уточнил Гендо, явно не видя в этом ни угрозы, ни проблемы.       — Он собирается просить Кадырова о помиловании.       В этот момент Гендо побледнел, казалось, на несколько секунд даже перестал дышать, в общем, всем своим видом показывал, что это была уже действительно проблема.       — Где он сейчас? — поинтересовался директор, вставая со своего кресла и доставая непонятно откуда толстую трость. Вы мне поверите, если я скажу, что я не вкладывал в это предложение никакого подтекста?       Фуюцуки хотел сначала остановить директора, однако одного взгляда Икари хватило, чтобы старик понял всю тщетность подобных попыток.       — В больничном крыле. В вип-палате номер тринадцать. — не скрывая удивления, ответила Акаги, наблюдая за бодрым, хоть и несколько нелепым, ковылянием директора.       — Фуюцуки, закончи совещание сам. — сказал Гендо, покидая кабинет.       Это заявление изумило всех, в том числе и самого Фуюцуки, однако тот на удивление быстро взял себя в руки, сел в директорское кресло и обратился к присутствующим:       — У кого-нибудь есть проблемы, требующие немедленного решения?       Ответом ему послужил лишь неспешный выход всех глав отделов из кабинета. Они понимали, что Фуюцуки, конечно, достаточно умён, чтобы решить их насущные вопросы, однако, не посоветовавшись с Гендо, он ничего предпринимать не будет.       — Видимо, нет… — не без облегчения отметил старик, оставшись в одиночестве в кабинете своего начальника.

***

      Тем временем, Гендо доковылял до нужной ему вип-палаты, в которую он и уверенно зашёл, не озаботившись соблюдением каких-либо формальностей, типа стука в дверь.       Однако, зайдя в палату и обнаружив лежащего на огромной трёхспальной кровати Волкова и какого-то непримечательного европейца, сидящего у его кровати, который что-то быстро печатал на ноутбуке, директор всё же вспомнил про этикет.       — Здравствуйте, профессор. — сказал Гендо самым мягким голосом, на которой только был способен, получилось, однако, на редкость фальшиво. — Как ваше самочувствие?       — Если вам правда интересно, то мне больно и обидно. — не без тени презрения ответил учёный. — Но вас я могу успокоить: к работе я смогу вернуться в ближайшие дни, и я не собираюсь возвращаться в Россию до того, как отработаю у вас контракт, так что свой путь сюда вы проделали зря, хотя мне и льстит, что из-за меня вы встали с кресла.       — Ух! — облегчённо выдохнул Гендо, после чего плюхнулся на стул, стоящий возле входа, после чего секунд десять восстанавливал дыхание. — Хвала богам, а то ведь перепугаться успел… Говорят, что от вас одни проблемы, но, если бы каждый из всех тех людей доставлял мне столько же проблем, сколько вы, то я был бы… гораздо более счастливым человеком.       Гендо поднялся со стула и уже открыв дверь, вспомнил, что соблюсти приличия стоило хотя-бы сейчас:       — Желаю вам скорейшего выздоровления. Если вдруг что-нибудь понадобится… — однако директор не стал заканчивать свою речь, поскольку настойчивый жест профессора попросил того покинуть помещение как можно быстрее.       — Эх, а мог бы ещё с него деньжат содрать, Семён. — набрав ещё немного текста, к профессору на русском обратился адвокат.       — Деньги, деньги, деньги… — недовольно развёл руками больной. — Не всё в жизни сводится к деньгам. И счастье, определённо, меряется не ими.       — Ну, это как посмотреть… — улыбнулся адвокат.       Тут Волков привстал и приготовился к серьёзному разговору:       — Ну и сколько тебе нужно денег для полного счастья?       Адвокат не был готов к подобной постановке вопроса; профессор, однако, его и не торопил, и спустя минуту адвокат-таки родил:       — Да мне пока хватает…       — Ну, вот и я о чём. — довольно сказал профессор и посмотрел на потолок.       — Ладно, — согласился адвокат, — а чего тебе-то до полного счастья ещё надо?       — Уважения, как минимум. — профессор ненадолго задумался, но всё же сформулировал своё требование.       — Ты — уважаемый член научного сообщества, а не вёл бы себя как гандон, то и остальные люди к тебе бы относились лучше.       — Они так всегда ко мне относились.       — Ну, да. — саркастично бросил адвокат.       — Знаешь, Вась, — повернулся Волков к собеседнику, — раньше я ведь был совсем другим человеком.       — «Раньше» — это до Целинограда? — уточнил адвокат.       — «Раньше» — это до распада Союза.       В этот момент адвоката биография его собеседника заинтересовала настолько, что он даже оторвался от экрана ноутбука.       — При Союзе я был уважаемым человеком, — начал профессор свой рассказ, — у меня была квартира, жена, сын, маленький совсем. Денег было не очень много, но как-то и хватало на всё, и вот… знаешь, приходишь ты в магазин за молоком или хлебом или в кинотеатр за билетом, и тебя там узнавали, говорили: «Вот — смотрите! Идёт доктор наук в двадцать три года. Светило! Свет нации!». Как-то и на душе становилось тепло, и было ощущение, что ты пользу обществу приносишь. А потом — Союз распался, и началось: «Да кто ты такой? Сколько у тебя денег? Ты хочешь, чтобы я с такой зарплатой к тебе по-человечески относился? Так ты не человек, ты так, пыль под ногами». Это, конечно, на меня давило, но я тогда верил, что это просто времена плохие, что нужно просто оставаться человеком. Наши отцы и деды пережили Войну, а то, что сейчас происходит — это так, хрень…       В этот момент Волков застыл, казалось, он готов сейчас заплакать. И тут, адвокату следовало бы проявить тактичность, но уж заинтересовала его история превращения профессора в того, кем он стал сейчас:       — Но что-то случилось?..       — Жена забрала сына в Германию, у неё оказались еврейские корни. Она даже не поставила меня в известность. Просто я прихожу в квартиру в один момент, а их нет. Благо, тёща нормальная вообще была, Царствие ей Небесное. Помогла до жены дозвониться. По телефону жена назвала меня никчёмным неудачником. Сказала, что забрала сына, чтобы он не вырос таким же. А… А я ведь просто делал свою работу и… я и представить не мог, что моя профессия… несколько лет назад была такой… престижной… и вдруг меня поставили на ступень под уголовниками, грузчиками и дворниками. Именно в тот момент во мне что-то переменилось. У меня возникло такое желание, которого никогда и не было… Я решил стать богатым. Не заработать какою-то определённую сумму, не приобрести что-то, а просто стать богатым, притом не уйдя в криминал или бизнес, что тогда было примерно одним и тем же, а вот своим умом заработать очень много денег. Наверное, мне просто хотелось доказать. Доказать не жене, а самому себе, что я не ничтожество. Я подошёл к делу обстоятельно, и, проведя довольно простое расследование, я выяснил, что старые советские наработки нашего НИИ уже давно отданы американцам забесплатно, а новых наработок с новым финансированием сознать было невозможно. Я тогда решил, что всё, на этом моя мечта и закончится, но вот — произошло несколько удачных совпадений: меня перевели в закрытый город, там же меня завербовало ЦРУ. Видел бы ты как я был тогда счастлив, я слёзно уверял того агента в своей вечной верности Америке и её идеалам. В тот момент, я, наверное, был жалок как никогда. В общем, стырил я чертежи станка, на котором должны были производиться ни то чипы, ни то процессоры для межконтинентальных баллистических ракет и вывез их в Эстонию. ЦРУ меня не обманули: выплатили обещанные миллион двести тысяч долларов, устроили на работу с обещанной зарплатой. Вот только мне не разрешали заниматься тем, что я хочу и не давали доступа к исследованиям коллег — я ведь предатель и доверять мне нельзя. Я тогда подумал, что мне просто нужно заслужить их доверие, однако вскоре я понял, что тот уровень доверия, который мне тогда оказывали — это самый максимум, которого может достигнуть человек, осуждённый по моим статьям. Мои новые коллеги, кстати, были обо мне ещё худшего мнения. Вместо «здрасьте» они открыто называли меня «русской мразью», «фашистом» или «недорезанной коммунякой». Сперва я пытался им объяснить, что я никогда не был коммунистом, что я сознательно выбрал свободу и заработал право выбраться из тоталитарной бандитской России. В ответ на это они смотрели на меня так, словно я говорил с ними по-шумерски. Но это была одна группа, была ещё вторая, они были со мной дружелюбны, улыбались мне, и частенько угощали меня после работы выпивкой. Я думал, это они пытаются так проявить радушие. Я уже не хотел пить, но они заказывали мне ещё и ещё, и я пил — не хотел показаться невежливым. Как оказалось впоследствии, они просто хотели посмеяться с пьяного русского медведя. В тот момент я понял, что друзьями мне с ними не стать, но я старался держать себя в руках, отгородиться ото всех; я думал, что они отстанут, но нет. Каждый день: «фашист», «убийца», «сдохни», «красно-коричневый». Но я взял себя в руки и стерпел, однако потом, когда мне всё же выдали гражданство США, я сказал, что терпеть к себе такое отношения больше не стану. Я потребовал относиться ко мне с достоинством, теперь я ведь тоже официально стал Человеком — теперь я был настоящим американским миллионером.       — Подожди, я ничего не понимаю: а где Целиноград во всей этой истории? — перебил адвокат.       — Он появляется прямо сейчас. В общем, когда я высказал там всем, что терпеть это больше не намерен, они написали на меня коллективную жалобу, что я — дебошир, ну и меня направили в Казахстан. Не потому что там был какой-либо большой толк от моих знаний, а просто для того, чтобы отослать меня куда подальше. Я консультировал предприятия, которые должны были обслуживать грядущую войну против России, но произошло то, чего никто не ожидал — Россия напала первая. Кадыров смёл казахские войска, словно это был мусор, никто ничего и понять не успел. А меня оставили там помирать. Не прошло и месяца как взяли Целиноград, меня тогда распотрошило осколочным снарядом. И знаешь, вот лежал я там, размазанный по стенам и полу, смотрел на свои почки и думал: «И всё-таки справедливость… она есть». Я продал родину, но получил в ответ лишь презрение и вот теперь погибаю от русского снаряда. Мне даже умирать было не обидно, потому что всё было по-честному. Но меня собрали по кусочкам. И предложили работать на Nerv.       — А почему ты согласился? — удивился адвокат.       — Ну, причин было две: во-первых, я заломил такие условия, чтобы точно отказались, но они приняли их все. А вторая — я, наверное, не хотел умирать слизняком, который запомнится только тем, что он предал страну потому, что от него ушла жена. Хотел перед смертью употребить свой ум… во-благо. Если я употреблю его во благо всего мира, то и во благо России тоже, правильно?       — Я уверен, что твой сын будет ещё гордиться своим батей. — попытался приободрить профессора адвокат.       — Не будет. — казалось, спокойно, ответил Волков.       — Это ещё почему? — возмутился Василий.       — Он совершил самоубийство несколько лет назад. Его мать написала мне многостраничное письмо, о том, что это произошло из-за того, что я всегда был тряпкой, и что мои гены передались сыну.       Последовало неловкое молчание.       — Я тогда… давай завтра зайду?.. — предложил адвокат.       — Да, пожалуйста. — решительно ответил профессор.       Адвокат поспешил удалиться, дабы оставить своего приятеля наедине со своими демонами.

***

      Когда Синдзи проснулся, Мисато была поглощена просмотром телевизора; пока он соблюдал все свои утренние процедуры, она была поглощена просмотром телевизора; пока они с Рэй накрывали на стол, она была поглощена просмотром телевизора, и только когда пилоты принялись завтракать, она выключила телевизор и присоединилась к трапезе.       Гладя на измученное лицо своего непосредственного командира, ветеран понял, что по телевизору не передавали никакой новой информации со вчерашнего утра. Пилот предположил, что в новостях не удосужились сообщить и о вчерашних обстрелах, поскольку такое сообщение обязательно должно было сопровождаться примечанием вроде: «Имперское Правительство было готово к подобному и уже задействовало план симметричного ответа»; а наивная Мисато бы поверила этому, и пришла бы на завтрак в гораздо более приподнятом настроении.       Уточнить у Кацураги верность своих предположений пилот не решился.       Кусок в горло ему сегодня не лез, ведь то, что правительство не удосужилось даже выкатить сообщение: «Мы знаем о проблеме, и сейчас решаем её», означало лишь то, что оно вообще не представляло ни оснащение, ни возможности русской армии, и до сих пор пребывают в состоянии полного шока, а русские, тем временем, продвигаются по плану, а на текущий момент Синдзи уже не сомневался, что план на подобный случай у них был, притом, видимо, давно.       Ветеран силой воли вытащил себя из этих неоптимистичных соображений, поскольку нет смысла переживать за то, на что ты повлиять не можешь. И что, к тому же, тебя мало касается. Он быстро доел свой завтрак и собрался в школу — сегодня вместо кителя он надел рубашку, которую реприватизировал ещё в прологе, и брюки от военной формы, поскольку в такое время выделяться не стоило… тем более, ему… его ведь могли узнать. Табельное он, однако, предусмотрительно засунул в карман. Тут должна была быть неуместная шутка, что таким образом, у Синдзи в штанах было сразу два ствола, но её нет. Свою спортивную форму с логотипами Nerv, ветеран, однако, ввиду отсутствия альтернатив с собой всё-же взял, отчитывая сам себя за то, что не удосужился раздобыть себе запасную форму, менее выделяющуюся.       «И это называется пацан, претендующий на гордое звание «спортсмена»…» — третировало его альтер-эго.       Когда пилоты уже были готовы отправиться в школу, из глубин своей комнаты вылезла Мисато, отчаянно пытающаяся привести себя в презентабельный вид:       — Синдзи, — не очень уверенно начала она, — я просто хотела извиниться, что… так наседала на тебя вчера. Это было неправильно. Просто… учитывая твою биографию… я хотела убедиться, что мы с тобой на одной стороне, а твой скептицизм… я его неправильно расценила, извини меня, пожалуйста.       — Мою биографию? — пилот был почти что возмущён. — То, что я ненавижу правительство, ещё не означает, что я — предатель!       — Да, конечно… — виновато кивнула Мисато. — Просто… мне было необходимо услышать это.       Синдзи решил, что на этом разговор можно было бы и закончить, однако Кацураги было, что ещё сказать:       — Да, и… личный вопрос. Это никакая не проверка, мне правда интересно…       Подобная преамбула не сулила ничего хорошего:       — Ну?       — Ты бы пошёл на фронт. Не за деньги, а из патриотических побуждений?       — Нет, конечно. Я же говорил: «Я на своей стороне». Но… во всяком случае, мои симпатии на стороне Японии.       — Несмотря ни на что?       — Ну, по крайней мере пока они не сделали ничего такого, чтобы я проникся сочувствием к их врагам, так что я буду искренне веселиться на празднике их победы. Не самый ведь плохой режим, и даже не самый лживый.       В этот момент Мисато испытала за Синдзи почти что гордость. Ей показалось, что её общество всё же смогло оказать на этого отщепенца положительное влияние. В тот момент она была даже готова наградить пилота объятиями даже не смотря на ревность Рэй, однако тот не повременил разрушить её иллюзии:       — Хотя, они всегда могут всё испортить.       После этого Синдзи пошёл в сторону входной двери. Кацураги сперва хотела сказать ему что-то вслед, однако только сейчас в её голову пришла мудрая мысль: «Ладно, я сдаюсь, он неисправим», после чего капитан вновь скрылась в своей комнате.       Где-то в этот момент в дверь постучали. Рэй открыла её и на пороге предстали чересчур хмурый и задумчивый Сузухара и Айда, который дёргался и быстро мельтешил испуганными глазёнками, словно был на измене.       — Синдзи, Синдзи! — вместо приветствия заорал он.       — Чего такое? — подошёл пилот к очкарику, думая, что там вправду что-то срочное.       — Это катастрофа! — громогласно объявил он таким тоном, словно ветеран должен был прекрасно прекрасно понимать предмет обсуждения.       — О чём это он? — обратился пилот к Сузухаре, поскольку сомневался, что в том состоянии Айда сможет что-то внятно объяснить.       — Папаша Кэнсукэ поделился с ним информацией из Генерального Штаба, которую ещё не придумали, как донести народу… — рассказал спортсмен.       Синдзи заметил, что звуки копошения из комнаты Мисато прекратились.       — Да! — не дав пилоту время на реакцию, продолжал кричать милитарист. — Высадка на Карафуто отрезана от снабжения. Тоёхара не взята. Наступление захлебнулось на линии Маока-Кавакамионсэн-Томиока. А это половина армии вторжения! Вторая половина должна была взять под контроль Курильские острова, однако их разбомбили ещё на подходе. Корейские войска остановились у Славянки!..       — Та подожди ты. — попытался урезонить своего одноклассника пилот. — Есть же Имперский Флот, вот он и…       — Ты что не понял? Нет больше флота!       — Как это — нет? — недоумевал Синдзи.       — Нет флота, дальнобойной артиллерии, ПРО, ПВО, навигационных систем, систем радиообнаружения, практически нет авиации! — принялся перечислять Айда. — А ещё русские пообещали, что уничтожат в территориальных водах Японии любое судно, хоть отдалённо напоминающие нефтяной танкер! Запасов топлива у нас хватит всего на три месяца!..       Ветеран решил, что этих инсайдов Мисато пока хватит для осознания, поэтому вытащил Рэй за руку из квартиры и торопливо направился вниз по лестнице. Айда всё это время шёл с ним рядом и рассказывал, что русские поразили все военные доки Империи, во многих из которых стояли корабли, а также то, что теперь у Японии нет авианосцев, а у Кореи их осталось всего три. Прям как яиц у Чингисхана.       — Давай сядем в машину. — совершенно безэмоционально предложил Тодзи, когда заметил, что пилот, выйдя на улицу, не пошёл к своему автомобилю.       — Нельзя. — коротко бросил Синдзи, вокруг которого кружил Кэнсукэ, не останавливаясь ни на секунду и рассказывая диспозиции войск на корейском фронте.       — Но мы тогда не успеем в школу. — равнодушно заметил спортсмен, которого очкарик, видимо, уже успел заебать окончательно.       Как оказалось, Айда не только тараторил со скоростью пулемёта, но ещё и умудрялся что-то слушать краем уха, потому что он выбежал на проезжую часть, размахивая руками и крича во весь голос: «Такси! Такси!».       На удивление, очкарику удалось быстро осуществить задуманное, и остальным школьникам не оставалось ничего, кроме как послушно сесть в, организованную для них, карету. Сначала пилот думал, что Айда, как человек, который платит, поедет на переднем сидении, однако тот любезно застолбил его для своего кумира, который туда и сел, к видимому неудовольствию Рэй, вынужденную сесть сзади. Хотя, она и была не против, когда сзади, но не в этот раз и не в этом смысле.       — Теперь ты понимаешь, что просто обязан повлиять на своего отца. Убеди его изменить своё решение. — взмолился Кэнсукэ, когда таксист тронулся.       — Во-первых, это решение не отца, а начальников отца. А ты знаешь, кто начальники моего отца. — попытался объяснить пилот.       — Да, да, само собой. — кивнул очкарик. — Но ты мог бы попробовать объяснить ему, что иначе Империя проиграет войну, и тогда он мог бы донести эту мысль и до своих начальников…       Таксист упорно делал вид, что не слушает разговор, однако его заинтересованность в этот момент стала очевидной.       — Во-вторых, — вздохнул Синдзи, — даже если бы всё решал он, то слушать меня он точно не станет, а свой лимит на ультиматумы я, похоже, исчерпал…       Вопреки ожиданиям пилота, Кэнсукэ не стал спорить, а лишь обессиленно развалился на сидении.       — Ужас… — тихо прошептал он, но тут же приободрился, загоревшись новой гейниальной идей. — А уйди тогда в действующую армию. В знак протеста. Я тоже туда собираюсь, пойдём вместе! Если уж и тогда твой отец продолжит бездействовать, то тогда кровь сына будет на его руках!..       Синдзи догадывался, что до чего-то подобного дойдёт. И хоть он и не успел просчитать все возможные последствия, ответ и на это у него был готов:       — А в-третьих, я полностью поддерживаю это решение отца.       В этот момент Айда охуел, таксист посмотрел на пассажира слева от себя с искренним недоумением, и даже Сузухара, всё это время тихо смотрящий в окно, проявил интерес к разговору.       — Что? — нервно захихикал милитарист. — Ты… ты что за чепуху несёшь?       — Я сражаюсь с хтонической поеботой. Мир, вроде как, спасаю. И я решительно отказываюсь от чести стать куском имперского пушечного мяса только потому, что там кому-то наверху ударила моча в голову.       — Оставь эти громкие слова! — возмутился очкарик. — Признай, что всё дело в деньгах.       Синдзи на пару секунд задумался:       — Признаю, не без этого.       — А ты, я не знаю… никогда не думал о том, что есть вещи поважнее денег? Родина, там, например, которая, истекая кровью, молит тебя о помощи?       — Почему мне вообще должно быть на Родину не плевать? — совершенно равнодушно задал Синдзи риторический вопрос.       — Родина дала тебе всё… — глаза Айды наполнились слезами, милитарист был готов заплакать поражённый не столько тем, что в вопросе защиты Родины его кумир занял противоположную единственно правильной позиции, но и его пассивность в этом вопросе.       — Неверно, Родина не дала мне ничего, а своим текущим положением я обязан ООН. Это если забыть, что я заработал всё сам: пóтом, кровью и серией напряжённых переговоров. Когда же я ещё по наивности своей просил Родину о помощи, то получал в ответ лишь пренебрежительное: «Те, кто не могут сами позаботиться о себе, не заслуживают поддержки». Как по мне, именно сейчас — самое время, чтобы проникнуться идеологией Родины, и дать ей, ради её же блага, естественно, самой решить свои проблемы.       — Но ведь Империя проиграет!.. — не оставлял попыток пробиться к свету в продажной душонке кумира.       Синдзи пожал плечами и меланхолично протянул:       — Если это — цена, которую придётся заплатить за спокойствие… то пусть она проиграет побыстрее…       Нельзя сказать, что эти слова дались Синдзи легко. Пилоту пришлось проявить силу воли для того, чтобы произнести их в слух и принять, ведь ветеран сказал чистую правду. Неожиданную правду. Даже для него самого. Всё, что ему теперь оставалось — это принять истину.       Тогда же такси достигло точки назначения, и Айда рывком вышел из машины, лишь крикнув в салон напоследок, прежде чем скрыться в слезах в корпусе школы:       — Да как ты можешь так говорить?!       «Вот же мразь, сам такси словил, но нихрена не заплатил. Садись после этого на переднее сидение». — думал пилот, отдавая таксисту его честно заработанные бумажки.       Однако, когда Синдзи уже покинул автомобиль, таксист его окликнул, после чего кинул ему небольшую стопку прямо в лицо и стремительно уехал, очевидно опасаясь, что столь высокопоставленная шишка запомнит его номер.       — Ну, и пожалуйста! — крикнул ему вслед ветеран, принявшись собирать банкноты с пола. — Pecunia non olet!       Решив финансовый вопрос, пилот уже собирался в компании своей обворожительной пассии войти в школу… где ему вполне могла пригодится её защита, однако с удивлением обнаружил, что Тодзи всё ещё стоял рядом.       Синдзи подавил в себе первоначальный позыв грубо спросить: «А тебе чего?», и принялся ждать первого хода своего измотанного одноклассника. Когда спортсмен понял, что теперь ветеран готов уделить ему время, то просто подошёл к нему, положил руку на плечо и, выждав несколько секунд, как-то непонятно два раза кивнул, лишь после чего двинул к школе.       Видимо, так он хотел выразить своё понимание, то ли не найдя нужных слов, то ли боясь их произнести в столь людном месте, в чём Синдзи не мог его винить.       Собравшись с силами и осознав, что сегодняшний день, проведённый в компании сверстников, будет не из простых, пилот тоже направился в школу. До класса они с Рэй добраться не успели, поскольку, как им сообщил дежурный по этажу, первые два урока отменили из-за выступления директора по поводу текущих событий, поэтому всех учеников принудительно сгоняли в актовый зал. В сознании Синдзи подобные мероприятия сопровождаются одобрением подавляющего большинства школьников (это ведь освобождение от невыносимо тягостной обязанности — посещения уроков), однако в толпе, послушно идущей на выступления, пилот заметил лица лишь злые и усталые, притом первые ощутимо преобладали над вторыми.       В зале Синдзи и Рэй сели на периферии — равно удалённо как от центра, так и от краёв, в зону, куда редко кто смотрит. Пилот тихо надеялся, что выступление пройдёт спокойно, он не обратит на себя лишнее внимание, после чего жизнь начнёт постепенно возвращаться на круги своя, хотя его опыт и говорил ему, что всё так просто быть просто не может.       Директор, получив сигнал, что всех, кого могли, собрали, поспешил подняться на подмосток, видимо, ему самому не терпелось побыстрее разобраться с этим вопросом:       — Как вы все, должно быть, знаете, — начал тот свою речь, — Япония вчера ранним утром разорвала перемирие с Россией, которому в следующем году должно было исполниться семьдесят лет, и возобновила состояние войны между нашими народами.       По всему залу прошли негромкие недовольные перешёптывания, настолько негромкие, что Синдзи даже не удалось узнать причину недовольства.       — И несмотря на то, что мы живём на особой территории, состояние войны на которую не распространяется, глупо притворяться, что текущие события нас не касаются. — продолжил директор. — Я прекрасно понимаю, что война сейчас занимает все ваши мысли. Я это знаю, потому что она так же занимает и все мои. Не каждого из нас можно назвать образцовым патриотом, но мы все здесь — дети одной страны, и каждый из нас — кто-то больше кто-то меньше — за неё переживает.       Зал замер в ожидании, поскольку в этой композиции отчётливо слышалась нота «но».       — И в это время. В это переломное, без преувеличения, время. Я возьму на себя смелость быть тем, кто попросит вас не придавать этой войне слишком большого значения.       Зал залился недовольным репликами.       — Пацифистская падла. — почти в полный голос злобно процедил сквозь зубы пацанчик, сидевший рядом с Синдзи.       Пилот не нашёл ничего лучше, чем промолчать.       — Я знаю, — директор говорил, не обращая внимание ни на что, — многие из вас настроены решительно в своём желании как-либо помочь нашей доблестной армии в её праведной борьбе против захватчиков и оккупантов…       — Ой, не заливай! — встал кто-то в центре зала и открыто возмутился тем фактом, что директор в своей, как слушателям показалось, антивоенной речи, использовал риторику «истинных патриотов» с ведущих правительственных телеканалов; и практически весь зал единодушно поддержал его.       — …я просто… — директор не ожидал такой бурной реакции на его речь, хотя стоило бы, однако он был полон решимости закончить её, а для этого ему потребовалось срочно менять тактику. Он поднял руки вверх, одновременно и в знак капитуляции, и прося о тишине. Когда он понял, что толпа утихла достаточно, чтобы динамики смогли хоть кому-то донести его мысль, он продолжил. — Мало про кого из вас я могу сказать, что он за время обучения в этой школе не достиг ничего. Многие из вас, ребята, уже определились, чем они хотят заниматься в жизни; много работали, чтобы достичь поставленных целей. Я знаю это, потому что видел это собственными глазами. И поэтому я просто вас прошу не перечёркивайте все ваши достижения, не гробьте ваше будущее. Это война закончится, но вы-то будете жить дальше…       Потом крики возмущения стали настолько громкими, что остаток речи было невозможно разобрать.       — Предатель!!! Пораженец!!! Капитулянт!!! Слабак!!! Пособник оккупантов!!! — отчётливо доносилось из разных частей зала. — Сколько тебе заплатили русские?!       Директор, казалось, в принципе не ожидал подобных обвинений, поэтому в этой ситуации совершенно растерялся, а тем временем толпа, осознав свою силу, твёрдо намеривалась окончательно выйти из-под контроля.       Это всё грозило самыми серьёзными последствиями для дальнейшей школьной жизни Синдзи. Какими именно — он не мог даже предположить, а вступать в неизвестность он откровенно очковал. Кому-то надо было привести это стадо в порядок, и, раз уж других кандидатов на эту роль нет, то…       Пилот встал со своего места и решительно двинулся к сцене. Надо сказать, что выглядел он гораздо увереннее, чем ощущал себя, даже несмотря на то, что Рэй пошла за ним.       Синдзи поднялся на сцену, дав сигнал своей пассии ждать его внизу… а, в случае необходимости, сдержать, пусть и ценой своей жизни, эту толпу, которая вполне могла попытаться расквитаться с ним прямо здесь.       Восхождение пилота на сцену сопровождалось радостными выкриками и свистками, полными одобрения. Синдзи так и не понял, почему именно, ведь, казалось бы, всё время он только и показывал, что неуважение к имперским органам власти, японским ценностям и базовому приличию. Видимо, толпа решила, что раз Синдзи — какой-никакой, а военный, то, несмотря на весь свой образ плохого парня, в глубине души является если не патриотом, то по крайней мере, милитаристом, что в текущей ситуации были понятиями синонимичными. Их даже не смутило то, что они впервые видели пилота не в военной форме.       Синдзи взял микрофон из руки директора, тот не стал препятствовать. Развернувшись к залу, ветеран столкнулся с сильнейшей поддержкой, которая ему была когда-либо была оказана, однако у него было дело, слова должны были быть сказаны, и то, как сильно его возненавидят после этих слов он боялся даже предположить.       Лейтенант поднял руку вверх, требуя тишины, которая ему была мгновенно предоставлена, после чего начал:       — Вы шо раскукарекались-то, петушки?       Пилот воспользовался моментом, пока все охуевали и не успели возмутиться, чтобы продолжить свою импровизацию:       — Вы, блять, нихера не знаете про войну. Жили тут всю жизнь за этими стенами в тепличных условиях. Вы запах пороха даже не знаете! Та такие сопляки, как вы, даже до фронта не доедут, вас обчистят и замочат ещё в военкомате, когда отойдёте поссать. Обчистят, грохнут и фамилию не спросят. Ну и трахнут, само собой, особенно, если ты — жирный. Та вы папку моего боготворить должны, что он не дал Токио-3 вступить в войну, на руках его носить, жопу ему целовать.       Напрасно пилот боялся, что в ответ ему скажут конструктивные контрдоводы. В его адрес пошли те же самые обвинения, которые полминуты до этого предъявляли и директору:       — Предатель! — первый вышел из ахуя какой-то долговязый очкарик.       — Ой, завали ебало. — к подобному обвинению пилот был готов, поэтому за словом в карман не полез. — Я, блять, грохнув одного Ангела, сделал для Японии несоизмеримо больше, чем все присутствующие в этом зале вместе взятые. А я завалил их две штуки. Так что даже не смей разевать в мою сторону хлеборезку. Такой интересный, главное: живёт, блять, на всём готовеньком, нихрена не делает, зато как повозникать — так это мы горазды!..       — Это не считается! — возразил какой-то пацан из другого конца зала. — Ты убивал их за деньги!       С ним поспешил согласиться весь зал, впрочем, не очень громко, поэтому Синдзи смог ответить и на эту предъяву:       — Я сообщу своим хорошим друзьям из Военного Министерства, что ты готов выполнить мою работу бесплатно… Бля, как гляделки со страху забегали!.. Ты не очкуй, никто твоими услугами не воспользуется, потому что там нужны профессионалы, знающие своё дело. И которые могут что-то сделать руками. Руками, понимаешь? Не языком. «Руки» — это то, что растёт у тебя из задницы…       Пилот бы и дальше гнобил этого парнишу, благо, он оказался лёгкой жертвой для издевательств, однако в этот момент поднялся со своего места тот, кто очевидно не стал бы спокойно отсиживаться во время этого обсуждения, но чьё участие Синдзи, при всём при этом, совершенно забыл взять в расчёт:       — Да как ты можешь? — по щекам Айды беспрепятственно текли слёзы. — Ты ведь присягу давал…       В этот момент зал подуспокоился и вопросительно посмотрел на ветерана, ожидая внятного объяснения.       И эту претензию пилот ожидал услышать, однако непонятно почему, у него вдруг встал ком в горле, и ему пришлось сделать глубокий вдох. Благо, что никто не обратил на это особого внимания, а кто обратил, небезосновательно решили, что Синдзи просто заебался.       — «…обещаю и торжественно клянусь… исполнять приказы начальников и командиров, быть верным Объединённым Нациям…» — процитировал пилот слова из присяги, которые он, заранее готовясь к подобному вопросу, освежил в своей памяти. — В присяге, которую я давал, нет слов «Японская Империя», зато есть слова «Объединённые Нации», и, нравится вам это или нет, но русские — тоже «Объединённая Нация»…       — Я не могу больше слушать этот бред! — громко оборвал Синдзи Кэнсукэ и направился к выходу. Там его попыталась остановить учительница, однако милитарист грубо прорвался, а за ним последовали остальные ученики. Тогда директор дал знак, чтобы учителя прекратили свои бесполезные попытки остановить толпу, после чего забрал у Синдзи микрофон и кивнул ему, благодаря тот за посильно оказанную помощь.       «Видимо кивок — это жест нового антивоенного подпольного сопротивления». — в шутку предположил ветеран.       Да, пилот знал, что упоминать русских в подобном контексте точно не стоило, однако он не думал, что реакция зала будет настолько… спокойной. Он не услышал в свой адрес пожеланий смерти, или принципиально неожиданных оскорблений, а толпа, сейчас хлынувшая к дверям не галдела, не разносила всё на своём пути, и в ней почти не были слышны перешёптывания; а покинув зал, школьники не ушли из школы, как этого ожидал Синдзи, а разошлись по своим классам. Этот довольно своеобразный знак протеста получился довольно мощным, им был впечатлён даже сам ветеран, не представлявший себе ради какого своего идеала он был бы способен отправиться на школьные занятия.       Этот учебный день прошёл лучше, чем пилот мог бы надеяться, учитывая… всё. Его никто не оскорблял, не толкал, не пинал, не норовил накидать ему за шиворот мусор, и даже, что удивительно, не смотрел на него презирающим взглядом, в его сторону вообще старались даже не смотреть, что, в принципе Синдзи устраивало, потому что самой оптимальной моделью поведения по отношению к человеку с котором вы не можете договориться по какому-либо принципиальному вопросу является игнорирование, а поскольку изначально было ясно, что Синдзи придерживается кардинально противоположных ценностей, чем основная масса учеников и преподавателей, то для него мало что в итоге изменилось. Только теперь у всех его однокашников были не настолько радостные лица. Такими они, наверняка, останутся и до окончания войны, и будут держаться даже какое-то время после, потому что мирный договор навряд ли будет соответствовать их ожиданиям.       Когда уроки кончились, Синдзи взял в охапку Рэй и, ни с кем не попрощавшись, двинул на Геофронт, надеясь, что мировая элита боевого офицерства окажется столь же сознательной, как и учащиеся средней школы. Ведь тогда можно было заключить, что, несмотря ни на что, его день прошёл успешно, и можно было спокойно готовится к переживанию следующего…       Пиздец, я понять не могу, он что внатуре на это рассчитывал? Вот, блять, придурок, конечно. Ничему его жизнь не учит.