Быдло во Франксе.

      Через три дня пал Пхеньян, а через неделю — Сеул. Корея капитулировала, лишилась четверти своих территорий, дала добро на оккупацию острова Чеджудо, получила от Кадырова новою конституцию и временное правительство, а также вступила в ОДКБ. Туда же вступил под конец войны и Курдистан, потерявший надежду на полноценное признание от Запада. Три остальных же члена ОДКБ — Российская Федерация, Армения и Белоруссия — после этого окончательно объединились в одно государство, которое стало называться… Российская Федерация. На пост президента нового государства до выборов было решено назначить Кадырова.       Остатки корейской армии тогда попытались эвакуироваться в Японию, однако у японских берегов паромную флотилию обстреляли. Сторонники Японии объяснили это тем, что японцы приняли паромы за русский флот, ввиду отсутствия связи; её противники же заявили, что это была намеренная акция и японцы так пытались мягко намекнуть корейцам, чтобы те возвращались и отвоевали Корею у русских обратно. Так или иначе, но правду мы никогда не узнаем.       В это время произошло ещё одно совершенно странное событие, которое на первый взгляд никаким боком не касается ни основной истории, ни русско-японского конфликта. Ли Дэнхуэй был, неожиданно ни для кого, на внеочередном съезде партии снят с поста председателя Гоминдана и исключён из ЦК, а на его место поставлен никому ранее не известный Ши Чжи Тянь, которому по официальным данным только исполнилось тридцать, а по данным ЦРУ не было и двадцати восьми. Никого не удивило, что уже на следующий день он официально вступил в должность Президента Китайской Республики, ведь по тайванской конституции президентом может быть только председатель Центрального Комитета; удивило весь мир другое. Ши Чжи Тянь вместо того, чтобы по старой однопартийной традиции вывести всех своих противников из политики вперёд ногами, оставил Ли Дэнхуэю должность Председатель Исполнительного Юаня (премьер-министра). «Несмотря на все ошибки его руководства, Ли Дэнхуэй остаётся прекрасным организатором и патриотом своей страны, который по-прежнему готов тяжёлым ежедневным трудом приносить пользу Партии и Родине» — объяснил своё решение новый президент. Иными словами, произошли настолько странные дела, что Нэтфликсу и не снилось.       На японских же островах открылся второй фронт — полковником Максимом Марцинкевичем была произведена дерзкая высадка в проливе Каммон. Коммуникация между островами Косю и Хонсю была разорвана. Однако даже несмотря на продвижение Марцинкевича на северо-восток — к Ономичи, грозившее Хонсю нарушением коммуникации и с Сикоку; на капитуляцию отборных войск на Сахалине; на взятие русскими Саппоро, Империя была ещё готова продолжать войну. Но в один момент русское командование заявило о подготовке к провозглашению на Хоккайдо Айнской Народной Республики, а в Хиросиме — Временного Исполнительного Комитета Японской Народной Республики. После этого Япония официально запросила мир.       Договор был подписан быстро. Он предусматривал: уничтожение Японских ВМФ, ВВС и ВПК; закрепление за Россией суверенитета над Северными Территориями; отказ Японии от любых притязаний на любые территории севернее Хоккайдо; признание Японией военных преступлений относительно русского мирного населения и служащих российских дипломатических ведомств, а так же щедрые выплаты Японией для возмещения причинённого ущерба (японская сторона настояла на неиспользовании слова «репарации»); создание демилитаризованной «Особой Северо-Хоккайдской Экономической Зоны». Демилитаризированной она была формально, поскольку этот договор налагал на Россию обязанность «охраны порядка» в этой зоне. Японцы очень не хотели накладывать на Россию эту «обязанность», но Россия настояла крота. Резидентство в этой зоне давало возможность беспрепятственно перемещаться по России и Японии, а также проживать неограниченно долгое время; и граждане России и Японии получали исключительные права на автоматическое предоставление им этого резидентства. Так же Япония обязывалась «уважать» и мирный договор России с Кореей, что включало признание и нового правительства, и территориальные приобретения России на полуострове.       Потом у Китая начались тёрки с Россией, ведь территориальные приращения открывали России выход в Бохайское море, и Кадырову пришлось срочно договариваться с Си Цзиньпином. В этот же момент в ответ на растерянную реакцию японского населения на условия мира, Император объявил, что Япония не намерена соблюдать ни один пункт этого договора, а также анонсировал подготовку к новой войне. Этого заявления народ уже не принял никаким образом, ведь продолжения того кошмара, в котором они жили последние недели (или даже десятилетия, смотря как считать) не желал никто. Апатию от поражения, сменившую милитаристический угар, сменил угар пацифизма. Те, кого ещё неделю назад закидывали камнями, называя «предателем» и «пособниками оккупантов», стали героями, мудрецами и провидцами. От тех, кто больше всего поддерживал войну, отвернулись все, даже семьи. Те же, кто не имеет своего мнения и просто поддался стадному чувству, приняв моду на пацифизм, предпочли просто забыть, что ещё пару недель назад они не менее активно приняли и моду на милитаризм.       В такой ситуации, Императору было уже не до продолжения конфронтации с Россией, под ним начала гореть земля. Ему припомнили всё: и ложь, и коррупцию, и пренебрежение правами граждан; ведь раньше это можно было объяснить подготовкой к войне, но, поскольку, война была проиграна, то выходило, что все лишения народа были бессмысленны. Непонятно как, но Императору удалось насобирать более-менее крупную армию (на самом деле понятно, он просто предложил амнистию бандитам, что безраздельно властвовали вне городов, и на это предложение клюнуло достаточно человек) и подавить все антимонархические выступления силой. Однако, хоть земля под ногами Императора больше не горела, трон качаться не перестал, ведь показательные расправы над «мятежниками» добили то, что на тот момент ещё оставалось от былого авторитета монархии.       К этому моменту вновь обратил свой взор на Японский Архипелаг и Кадыров, который смог договориться с Китаем о демаркации границ, в результате чего Китаю перешла примерно одна восьмая довоенной территории Кореи, Россия потеряла выход в Бохайское море, зато получила Фынъудун — значимый стратегический пункт и транспортный узел. Опасаясь последствий нового конфликта с Россией, Императору пришлось начать выплаты «нерепараций», а также согласиться на включение в ОСХЭЗ всего Саппоро (по мирному договору в неё входила только половина города). Правда, японцы так и не признали новое корейское правительство, предпочтя называть его «Русской Оккупационной Администрацией», и так и не отказались от армии и флота. Хотя, это было уже неважно, ведь уже после подписания мирного договора, довольно быстро проведя серию межведомственных и межправительственных совещаний, Запад начал быстро снимать с России санкции — их, видимо, мирный договор устроил, и при таком раскладе шансов одолеть Россию у Японии больше не осталось. Этот шаг стал неожиданностью для всех, казалось, больше всего — для самой России…       Гендо же ещё до падения Пхеньяна удалось железом и кровью навести в городе порядок. Жители, получив метафорическим ремнём по жопе, поняли, что бунтовать не надо, и покорно подчинились, благо что и менталитет предрасполагал. Уже через считанные сутки в городе социальные службы заработали в штатном режиме. Вот что про японцев не говори, но в восстановлении городов после катастроф с ними не могли тягаться даже китайцы, поэтому уже через два дня город вернулся в своё изначальное состояние, словно тут никогда не было ни анархии, ни боевых действий.       «Красные Кирзачи» ещё какое-то время терроризировали город, расстреливая сначала тех, кто участвовал в бунте против Nerv, а потом — тех, кто его поддерживал. В деле «зачистки» им активно помогали сами же горожане Токио-3, отсылая подробнейшие наводки на своих знакомых, нередко снабжая их непреложными доказательствами симпатий обвинённых. По выходным дням расстреливали торжественно, на центральной площади, по будням же просто вытаскивали обвинённого на улицу из дома или с работы, ставили того на колени, зачитывали приговор военно-полевого суда и немедленно приводили его в исполнение.       Подобная юридическая практика не была ни для Японии, ни для мира чем-то новым или редким, поэтому и воспринималась людьми, как норма. Вероятно, узнай они, что «Красные Кирзачи» — русские, то наверняка подняли бы ещё один мятеж. Однако, «Кирзачи» поступили умно (вероятно, дело не обошлось без советов Гендо), в первый же день убив всех гражданских, кто говорил по-русски, а также тех, кто мог бы в теории узнать русский язык. Именно поэтому самой распространённой версией среди горожан об этнической принадлежности членов подразделения, затопивший их город кровью, была шведская. «Русская» версия тоже была, но имела крайне мало сторонников, ведь Гендо, конечно, мужеложец, и вполне мог бы обратиться за помощью к ненавистному Кадырову, однако всем же было известно, что русские умеют воевать, исключительно забрасывая противника пушечным мясом, а эти ребята сработали чисто, и вышли из мясорубки без потерь.       Таким Макаром дела наладились быстро, и вскоре ситуация улучшилась настолько, что школа не только вновь заработала, но и пилотам «разрешили» посещать её.       Синдзи это известие воспринял неоднозначно. С одной стороны, сейчас он был рад любой возможности выбраться из этой, теперь уже, прокуренной насквозь халупы, пускай даже в столь ненавистную им школу. А с другой стороны, он мог только догадываться, как после всего случившегося, особенно после атаки «Красных Кирзачей», к нему будут относиться сверстники. Не то, чтобы он там кого-то боялся, но всё-таки не очень приятно шесть или восемь часов находиться в замкнутом помещении с теми, кто тебя ненавидит.       Но, делать нечего — приказ он ведь приказ. Вот только Синдзи решил, что, как прежде, козырять своим членством в Nerv больше не будет, ведь он вспомнил, что это вообще-то не по понятиям — работать на органы. И произошло это осознание совсем не потому, что служба в Nerv в один момент стала зашкваром, пятном на биографии по мнению не только блатных, но и фраевов; и даже не потому, что она создавала больше проблем, чем давала преференций. Нет, что вы, совсем нет.       Поэтому Синдзи решил, что пойдёт в школу в каком-то не слишком выделяющимся костюме. Сперва он решил пойти в костюме Сузухары (не, ну, а что, он же ходит в школу в спортивках, так почему Синдзи не может). Однако, он отбросил эту идею:       «Мало того, что припрусь в том же, что и этот дятел, так и вокруг все ещё будут думать, что я ворую у него фишку. — подумал пилот. — А это — зашквар не меньший, чем стукачество».       Вот лейтенант и решил надеть очки (без них ведь никуда), туфли, кожаные штаны и рубашку. Просто у него не было ничего более похожего на их школьную форму. При этом, данный прикид позволял ему взять с собой и волыну, и перо, и даже ксиву. Да, у него не было большого желания ей отсвечивать, но бухло и сижки покупать как-то надо было, а напрягать ещё сильнее Мисато пилот не хотел.       — Блин, вот доставал же я раньше как-то и брагу, и лисички безо всяких документов… — глубоко вздохнул про себя Синдзи.       — Так это было на Хоккайдо. — напомнило ему альтер-эго.       В тот день пилоты пошли в школу пешком, ведь машина Синдзи была уничтожена. Да, ветеран мог бы, конечно, затребовать новый транспорт, однако предпочёл больше не подчёркивать неравенство с остальными школьниками. По крайней мере, до поры до времени, хотя он уже тогда и догадывался, что скорее всего остался без колёс до самого конца службы.       В дороге до школы им компанию составил Тодзи, который, к удивлению Синдзи, зашёл за ними, хотя они ни о чём таком и не договаривались… вроде бы. За всё время пути подростки обменялись лишь несколькими дежурными фразами, сказывалось нежелание общаться Рэй, опасения Синдзи перед тем, какой приём ожидает его в школе, и неспособность Сузухары дать пилоту ответы. Однако, даже из такого малосодержательного диалога, ветеран не мог не обратить внимание на то, что со спортсменом произошли некоторые изменения после их последней встречи, хоть эти изменения и были столь малозаметны, что, чтобы выявить их, было необходимо быть минимум картёжником со стажем: так, в Сузухаре прибавилось оптимизма, и он стал раскрепощённее.       Если бы пилот не знал, что именно стало катализатором этих изменений, то тихо порадовался бы за своего товарища, однако Синдзи прекрасно знал, что радость после убийства — признак столь же опасный, сколько и уход в себя. Он даже думал как-нибудь поговорить с Тодзи об этом, однако, когда начал мысленно составлять план своей речи, то понял, что объяснение таких вещей находилось за пределами его возможностей, он просто не сможет адекватно донести Тодзи свои мысли.       Синдзи немного пострадал из-за этого. Но знаете, совсем немного, секунды три, после чего решил сосредоточиться на своих проблемах:       «Лучше уж Сузухара будет радоваться по этому поводу, чем загоняться. — попытался он оправдать себя. — Та и не то, чтобы он сильно-то радовался, как по мне, больше смахивает на то, что он просто сломал психологический барьер, ранее сдерживающий его, и теперь он освободился, и может дышать полной грудью. А вот, что делать мне, когда я доберусь до школы?.. Быть может, всё же стоило взять с собой ноутбук?.. Ну, знаете, чтобы не выделяться на уроке. Нет, тогда мне преподы могут начать задавать вопросы по уроку».       Воистину, всегда можно найти оправдание своей безучастности.       Компашка дошла до школы. Однако поведение местной флоры и фауны (Синдзи ещё не до конца определился, считать ли ему основную массу своих здешних однокашников «стадом» или же «овощами») кардинально отличалось от ожидаемого. Да, только завидев тройку издали, к ней моментально оказались прикованы взгляды практически всех школьников, но неодобрительных среди них было немного и они, на удивление, оказались прикованы к… Тодзи. На Синдзи и Рэй все же смотрели с… благоговением. Как на Шэгги из того мема, дотронуться разве что боялись, а стоило пилоту приблизиться к кому-то, так перед ним все почтительно расступались, предоставляя такое ценное в японских реалиях личное пространство.       Такое отношение не могло не насторожить Синдзи, впрочем, вёл он себя так, словно всё так и должно быть. Его примеру попытался последовать и Судзухара, однако не смог отказать себе в периодических оглядываниях.       Пока трио шло до класса, количество зрителей хоть и уменьшилось, но вот их отношение к компании не изменилось ни на йоту.       — Ты знаешь, что тут происходит? — тихо шепнул Синдзи Судзухаре, заранее зная ответ.       — Вообще без понятия. — в очередной раз оглянувшись, ответил спортсмен с обычной громкостью.       Когда тройка вошла в класс, все разговоры стихли, пилоты стали объектом всеобщих трепещущих взволнованных взглядов, и начались перешёптывания.       Судзухара, кивком попрощавшись с Синдзи и Рэй, пошёл к старосте — вероятно, чтобы узнать у неё, что же тут происходит. Пилоты же сели на свои места и продолжили отыгрывать обычных школьников, на которых в данный момент никто не смотрит; на удивление, это получилось лучше у Рэй. Всё-таки она прогрессировала быстрее Синдзи.       К счастью Синдзи, меньше чем через минуту в класс зашёл учители и градус всеобщего обожания к лейтенанту заметно понизился. Педагог, кстати, в сторону ветерана вообще не смотрел, должно быть, сила привычки. Так или иначе, но Синдзи был рад, что хоть какая-то прослойка обитателей школы относится к нему по-прежнему, то есть, адекватно. Однако, стоило учителю объявить об окончании урока, как в фокусе внимания практически всего класса вновь оказался ветеран.       Решив, что он уже слишком стар для этого дерьма, пилот быстро вышел из класса и поднялся на крышу.       «Бля, к такому жизнь меня не готовила…» — думал он, пытаясь хотя-бы как-то взять себя в руки.       На крыше он оказался не один, директор школы курил у края напротив входа, смотря на панораму города, и даже со спины было видно, что педагогу сейчас нелегко на душе.       Пилот решил составить директору компанию. Он не рассчитывал узнать от него, что на этот раз взбрело в голову местной молодёжи. Просто мужиком-то директор был нормальным, и лейтенант был действительно рад, что он вышел из всей этой заварушки живым.       Синдзи встал рядом с директором и тот, улыбнувшись, поприветствовал его кивком. Пилот проявил аналогичную немногословную вежливость. Директор к тому моменту уже докурил половину сигареты. Ветеран Стрел достал из кармана пачку «Чёрного Капитана» и, взяв чёрный продолговатый предмет в рот, предложил сигариллу и директору. Тот быстро потушил недокуренную сигарету и принял угощение лейтенанта.       Минуты полторы они курили молча, пока директор не решился высказать свои мысли в слух:       — Ты только посмотри: уже всё прибрали… Как будто бы ничего не было… А значит, всё было зазря…       Пилот согласно кивнул, у него просто не было, что добавить, да и не был он уверен, что это вообще нужно.       — Сколько людей погибло, и почему? Ради чего?.. — спустя ещё одну небольшую паузу развернул директор свою мысль.       Синдзи пожал плечами:       — Ну, они думали, что смогут победить…       — Но они проиграли. — отрезал директор.       Синдзи на это лишь глубоко вздохнул. Он уже не был даже уверен, говорит ли директор о восставших горожанах, или о Имперской Армии. Или же о тех и о других сразу.       — Да, но… сам же говорил, на этом жизнь не заканчивается. Мёртвые остаются в прошлом, мы двигаемся дальше.       — Угу. — кивнул директор. — Пока сами не станем мёртвыми.       Синдзи в этот момент уже не думал, что способен директору помочь, или хотя бы понять его. И уже не считал, что его присутствие как-то помогает. Он думал сейчас вежливо попрощаться, и вернуться в класс, однако директор заговорил вновь:       — Ты прости за мой пессимизм. — сказал он неожиданно ласково, повернувшись к собеседнику. — Просто… я видел много чего… Восьмидесятые — «Японское Экономическое Чудо», мы были в полушаге от того, чтобы обогнать США и стать первой экономикой мира; тогда для нас не было невозможного. Потом девяностые — «Потерянное Десятилетие», было тяжело, но мы верили, что стоит чуть поднапрячься, затянуть пояса, и всё вернётся к тому, как было раньше… Но потом произошёл Удар. А за ним — гражданская война. Когда победил Император, мне казалось, что вот оно — да, как раньше уже никогда не будет, но теперь-то по крайней мере будет хоть какой-то порядок, люди не будут умирать сотнями тысяч… а потом началась эта война, и… я уже просто понимаю, что… у меня-то всё хорошо. Я живу в международной зоне, у меня хорошая зарплата, есть накопления на старость, но… мне кажется, что для Японии всё уже кончено. Если Кадыров или Китай захотят в один момент положить нам конец… нам будет нечего им противопоставить… у нас нет ни флота, ни армии, страна балансирует на грани анархии… и уже никто не горит желанием её защищать…       Синдзи, хоть и не подал виду, но опешил от подобного потока откровений. Он не знал, что ему на это ответить: во-первых потому, что не имел за спиной соответствующего жизненного опыта; во-вторых, потому что совершенно не разделял подобных переживаний — своя шкура ведь ближе к телу; а в-третьих, потому что печальные наблюдения директора были в высшей степени правдивы и точны, а озвученный им прогноз — наиболее вероятным исходом. К счастью пилота, директор и не ждал от него каких-либо комментариев, а просто с облегчением улыбнулся от того, что хоть кому-то было искренне интересно его нытьё, потушил сигариллу, и, развернувшись, направился в сторону выхода.       — Ты всегда ненавидел имперскую власть. — остановился, однако он, отойдя всего на пару шагов, и вновь повернулся к Синдзи. — Ты раньше жил на Хоккайдо. Скажи, ты поддерживаешь социалистов?       — Та никого я не поддерживаю. — признался пилот. — Просто, если уж победили монархисты, то значит, что они и держат ответ за весь тот бардак, что происходит в стране. Одержи победу социалисты, их бы я навряд ли меньше ненавидел.       Директор, дослушав Синдзи до конца, неопределённо улыбнулся и, кивнув, наконец, покинул крышу. Ветеран же продолжил, куря, смотреть на город вплоть до самого начала урока. Он пытался обдумать услышанное, но то ли был слишком отягощён собственными проблемами, то ли он действительно ещё не дорос, чтобы полноценно осознать настолько непростые вещи.       Второй урок прошёл так же как и первый. Весь класс учился, Синдзи старательно делал вид, что он хоть и не работает, но всё внимательно слушает и был благодарен педагогу за то, что тот подыгрывал ему в его дешёвом представлении.       Синдзи надеялся, что на второй-то перемене он узнает о логике и законах того параллельного мира, с которым во время войны произошло сопряжение в области школы, от Судзухары, однако тот о чём-то весьма активно разговаривал со своей девушкой, и пилот не стал его отвлекать.       Ветеран даже думал, что раз такое дело, можно было бы «поговорить» и со своей девушкой, ну, знаете, как и прежде, в женском туалете, однако, он лишь глубоко вздохнул — видимо, те хорошие времена безвозвратно остались в прошлом.       Во время большой перемены пилоты, как и все остальные ученики, побрели в столовую, где Синдзи и Рэй пропустили к кассе без очереди, оплатили их заказы, после чего сами же и отнесли их к столику у окна. Как потом рассказали пилоту, этот столик считался «лучшим», но ветеран так и не понял почему.       Синдзи ел нарочито медленно, всё время косясь на Судзухару, которому на этот раз не удалось воспользоваться ветеранской скидкой, поскольку он был вынужден находиться со своей девушкой, которая успела встать лишь в середину очереди. Сперва Синдзи ждал, пока они дойдут до кассы, потом, когда закупятся. На этом моменте у него закончилась еда. Еда Рэй закончилась ещё раньше, однако она терпеливо сидела со свои избранником, не думая даже и заикнуться о том, чтобы сменить дислокацию. Потом Синдзи ждал, когда Тодзи и староста, наконец, поедят.       «Блин, как же медленно она ест!» — удивлялся пилот.       Потом он ждал, когда они, наконец, наговорятся. В какой-то момент пилот уж было решил, что эту парочку разлучит лишь звонок на урок, однако ближе к концу перемены Тодзи и Хикари вдруг встали со своих мест, отнесли подносы к приёмнику, и… попрощались у него поцелуем в щёчку, после чего староста размеренно и грациозно пошла к выходу, а Тодзи буквально с места сорвался и кинулся к столику пилотов, а, добежав, сел на свободный стул.       — Узнал, что здесь происходит? — устало спросил Синдзи.       Спортсмен заговорил только через секунду, так как ему после этого микромарафона было необходимо отдышаться, однако уже сразу он невербально ответил пилоту радостной улыбкой:       — Короче… — начал он объяснения.

***

      Это были поздние сумерки, которые в этих широтах быстро переходили в ночь. На крыше дома Мисато собралось гораздо больше школьников, чем обычно. Вместо единиц, сейчас их насчитывались десятки.       Хикари, которая теперь была одета в футболку и джинсы, забралась на импровизированную сцену, собранную из пустых ящиков из-под лимонада, и громогласно объявила:       — Я хочу отдать должное человеку, который во времена всеобщего помешательства не побоялся стать голосом разума. Который, когда все ждали быстрой победы, не обманулся, и сразу разглядел неминуемое поражение. Который, несмотря на свой вызывающий образ, оказался не только умнейшим из нас, но и самым порядочным, ведь он не только не поддался давлению общества, и не отрёкся от своих взглядов, но и пытался, не взирая на опасность для жизни и здоровья, рассказать нам правду. И, который, несмотря на неприятие, на то отторжение, которые ему открыто демонстрировало общество, не озлобился, и нашёл в себе силы простить и принять нас. — Хикари подняла жестяную банку газировки вверх. — Спасибо, что ты с нами, Икари Синдзи! Живи и здравствуй тысячу лет!       — За Икари Синдзи! — вторила ей толпа.       Синдзи, стоявший весь вечер в стороне, поднял банку пива и тепло улыбнулся в ответ на эти слова, смиренно приняв бурные овации в свой адрес. Он так и не успел обновить свой гардероб, поэтому и был сейчас одет в те же штаны и рубашку, в которых он теперь ходил в школу.       Рядом с ним неизменно стояла Рэй. Она была одета в свою «выходную» одежду; а ещё она начала отращивать волосы, и теперь они свисали до плеч, а нижняя их половина была выкрашена в чёрный, ещё с тех пор, как они спасали Айду. В совокупности всё это создавало образ бунтарский и притягательный.       Идеология пацифизма невероятно быстро завоевала себе множество сторонников, так как стала чрезвычайно удобной для жителей Токио-3, которым так и не удалось втянуть Nerv в конфликт. К тому же, она стала единственной возможной защитой от террора и репрессий, которым Гендо подвергнул бунтовщиков, мол: «Я никогда войну не поддерживал. Тех, кто её поддерживал уже казнили, и правильно сделали». Синдзи считал, что поражение должно было ещё сильнее озлобить милитаристов, и вынудить их возложить вину за катастрофу на тех, кто с самого начала был от войны не в восторге. Однако, к его счастью, всё произошло с точностью до наоборот. Видимо, общество было вымотано, как физически от тягот войны, так и эмоционально от принесённой ею горечи поражений. Ну, или же люди, просто испугавшись возможной кары, засунули свою обиду на случившееся куда-то глубоко, намертво вжились в маску лояльности и принялись вновь ждать подходящего момента для отмщения, подобно тому, как они с распростёртыми объятиями приняли американских оккупантов в 1945-м. В Японии генералу МакАртуру даже памятник поставили.       Если же всё было не так, то Синдзи оставалось лишь признать, что он больше не является человеком, по крайней мере в социальном плане. Давно уже стало очевидно, что он мыслит совершенно иными категориями, чем большинство других людей, но, видимо, сейчас он перестал своих сородичей даже понимать.       При столь быстро изменившейся ситуации, Синдзи, сам того не зная, занял высшую ступень в школьной иерархии, как единственных ученик, выступавший против войны. То, что он был не столько против войны, сколько переживал за себя, публика то ли не поняла, то ли не предала особой значимости. Нишу прямо под ним заняли же члены его клуба, как люди, от пилота не отрёкшиеся: гопники и задроты моментально оказались окружены всеобщим вниманием, многие нашли себе девушек, некоторые — даже не одну, а вокруг оставшихся общество создало ауру таинственности, загадочности и непонятости, чем и сделало их самыми завидными «женихами» школы с собственными фан-клубами и толпами поклонниц.       Ветеран, не зная, что делать в такой ситуации, не придумал ничего лучше, чем… попытаться вписаться в «новую» компанию, тем более что эти ребята были с ним дружелюбны и признавали его авторитет. Это, конечно, не означало, что он забыл обо всём, что они ему в своё время высказали, напротив, он это прекрасно помнил, и был морально готов, что в любой момент стрелочка может перевернуться, и он снова станет изгоем… а то и петухом. Однако, в текущих условиях он не видел причин эскалировать напряжённость в отношениях со школой, а наоборот, попытаться выжать максимум из своего положения, благо, что социальные навыки притворства были пока не пропиты.       В женской иерархии тоже произошли изменения, хотя и менее значительные; ведь девочкам из-за специфики гендерных ролей в Японии, в отличие от мальчиков, было необязательно разбираться в политике и иметь чёткое и конкретное мнение на счёт войны. Однако, на какой-то короткий период времени самой популярной девочкой в школе стала Рэй, которая всегда была верной девушкой лейтенанту и даже не думала его оставлять, когда на него все обозлились. Продолжалось всё это, тем не менее, недолго, ведь чтобы оставаться на вершине, необходимо, предпринимать активные действия, а Рэй, хоть и заметно продвинулась в социализации, по-прежнему не придавала какое-либо значение социальному статусу, в результате чего её быстро обошли другие девчонки. Тем не менее, уважение к её фанатичной преданности новому королю школы никуда не делось, поэтому Рэй и смогла сохранить за собой статус «дивы первого дивизиона». И не надо на меня так смотреть, я сам а ахуе от этих новомодных подростковых жаргонизмов.       Курода свои позиции сохранила, отчасти потому, что умудрилась отмолчаться во время войны, тем самым оставив себе пространство для манёвра. Она молчала и сейчас, когда балом стали заправлять пацифисты, однако благодаря двум романам со членами Клуба Самообороны (одним — скоротечным с Барабаном, и другим — с одним из «задротов») ей удалось быстро вернуться на социальный Олимп школы, хотя Рэй и составляла для неё теперь серьёзную конкуренцию. Она не переставала про себя благодарить всех богов за то, что додумалась снизойти до мировой с пилотом после того, как он убил второго Ангела, иначе этот номер так гладко бы не прошёл.       Так же, в школьной иерархии значительно поднялась и Хикари, которая: отмолчалась во время войны; не разорвала отношения с вице-президентом Кружка Самообороны, когда все пытались от него всеми правдами и неправдами откреститься; используя свой немалый талант организатора, смогла «оседлать волну хайпа» на теме пацифизма. Синдзи было трудно определить её точное место в новом школьном порядке, однако, он не мог не отметить, что теперь ей все смотрели в рот, а стоило ей что-либо попросить, так тут же находилась пара-тройка крепких ребят, готовых услужить хрупкой девушке.       Не успела Хикари слезть со «сцены», как всеобщее внимание привлёк скрип открывающейся двери, и на крыше, ковыляя при мощи костыля, показался тот, кому нынче в школе были совсем не рады.       Случай Кэнсукэ Айды был вообще уникальным примером упущения всех возможностей. Во время господства патриотизма он, хоть и был главным идеологом и заводилой, однако в членстве в рядах школьной элиты ему было отказано: ему ещё тогда припомнили и братание с Синдзи, и членство в Кружке Самообороны. А он сам, казалось, в тот момент думал лишь о том, как ввязаться с войну, и место в иерархии его совершенно не заботило. Итог закономерен: «старая элита», чтобы не оказаться в школе совсем уж попущенцами, просто повесило на него всех собак, и Айда даже не смог ничего по этому поводу возразить, поскольку валялся дома с прострелянной ногой.       Поймав на себе одновременно столько ненавидящих взглядов, очкарик остановился, хотя и не было похоже, что он был удивлён. Видимо, от Тодзи тот всё же получил информацию о новом школьном укладе.       Кэнсукэ принялся быстро искать глазами виновника торжества. Ему это удалось сделать быстро, ведь он достаточно хорошо знал своего прежнего кумира, чтобы знать, где он вероятнее всего может находиться. Увидев Синдзи, равнодушно смотрящего на него с дальнего от сцены угла крыши, очкарик развернулся к нему, однако тут же получил замечание от одного из членов синдзиного клуба:       — Тебе здесь не место.       — Я пришёл просто поговорить. — не скрывая своей злобы и раздражения, заявил Айда.       — Ковыляй отсюда, пока ещё можешь! — пригрозил незваному гостю какой-то парень, которого Синдзи не знал.       — Да! — поддержал кто-то из толпы, в который начались громкие перешёптывания.       Поняв, что новоявленные пацифисты сейчас просто разорвут Айду на части, Синдзи решил вмешаться:       — Раз пришёл говорить, то говори. — сказал Синдзи настолько громко, чтобы его волю услышала вся крыша.       В это момент над крышей повисла мёртвая тишина, и все покорно покорно посмотрели на Синдзи.       На него посмотрел и Айда и, благодарно кивнув, начал неспешное движение в сторону пилота. В этот момент Хикари быстро подошла к Тодзи, подобно Айде своему стилю не изменяющего, и что-то быстро сказала ему на ухо. Тот молча кивнул и пошёл за Кэнсукэ.       Очкарик остановился, когда подошёл к Синдзи на метр, после чего стыдливо потупил взор. Тодзи, казалось, намеревался встать у того прямо за спиной, однако Синдзи подал рукой знак спортсмену и тот остановился от них метрах где-то в двух, после чего принялся терпеливо ждать, не спуская со своего фанатичного друга глаз.       Несколько секунд Айда молчал. Сперва он посмотрел на Рэй взглядом: «Она тут будет стоять, пока мы говорим?», однако быстро понял, что вопрос он задал риторический, после чего снова опустил глаза в пол. Тем временем, вечеринка начала возвращаться к изначальному состоянию, ажиотаж из-за появления Айды прошёл очень быстро. Только сейчас очкарик смог набраться сил и произнёс серьёзным и измученным голосом бывалого:       — Привет, Синдзи…       — Ну, привет. — не без неприязни ответил пилот.       Хотя, какое-никакое начало и было положено, дальше последовала пауза. Очкарик чувствовал на себе взгляд Тодзи, но не мог понять, что же именно в этот момент испытывает его друг. В какой-то момент Синдзи это надоело и он решил капитулировать в этой их игре в молчанку:       — Ты выбрал не самое удачное время для разговора. — беззлобно отметил он.       — Да, но я решил, что стоит мне кое-что сказать, и чем быстрее, чем лучше. — на секунду Айда всё же поднял глаза, и Синдзи увидел, что лицо очкарика озарила виноватая улыбка.       Кэнсукэ ещё какое-то время молчал, ожидая, что следующая реплика будет принадлежать его кумиру, однако понял, что испытывает его терпение и перешёл к сути дела:       — В общем, я… у меня было много времени подумать о своём поведении, и… отец мне ещё кое-что рассказал, вот я и… я пришёл к выводу, что ты был полностью прав во всём, а я… действовал опрометчиво, не желал видеть всю картину, как идиот рвался в бой, не думая ни о чём. В общем, я вёл себя прямо противоположным образом от того, как следует вести себя пилоту «Евангелиона», как следует вести себя другу и, что гораздо более важно, совсем не так как следует вести себя истинному имперскому патриоту…       Услышав слова, Синдзи не мог не усмехнуться.       — Да, несмотря на то что сейчас эти слова ругательные, я всё ещё считаю имперский патриотизм моим кредо по жизни. — недовольно объяснился Айда.       Синдзи демонстративно поднял руки в воздух в знак извинения за несдержанность и кивнул, разрешая очкарику продолжить речь.       — В общем, я хочу извиниться за своё поведение… и за все слова, которые сказал… — в этот момент Айда повысил голос, и краем глаза взглянул на Рэй, однако испугался на девушку даже смотреть, и снова опустил их в землю. — И хочу сейчас, в трезвом уме и твёрдой памяти сказать, что… Синдзи, ты не словами, а поступками доказал, что являешься настоящим героем и истинным патриотом Империи. А я… просто безмозглый крикун, ради своей страны ничего так и не сделавший, зато очень громко оравший, чем послужил на пользу лишь её врагам. Ты всегда для меня будешь тем недостижимым идеалом, к которому я буду вечно стремиться. Я горд и счастлив, что провёл с тобой какое-то время. Спасибо, Синдзи, что показал мне, каким человеком я должен быть.       Синдзи даже не успел решить, что он чувствует по поводу этой речи, как Айда тут же перешёл в наступление и протянул пилоту руку.       Изначально ветеран не видел никаких причин её пожимать, ведь сам он к тому моменту никакого подобия тёплых чувств к Айде уже не питал, а сам факт пожатия руки изгою могло пошатнуть его положение в обществе. Однако, стоило Синдзи на долю секунды поднять глаза, как тот вспомнил, что Тодзи сейчас стоит прямо за очкариком, и ждёт развязки.       — Блин, как-то ссориться со своей правой рукой совсем уж… не с руки. — сказал тогда лейтенант себе.       — К тому же, очканавт из богатеньких, и наверняка приложит много усилий и средств, чтобы вновь доказать тебе свою верность. — дополнило рассуждения пилота альтер-эго.       Синдзи осмотрелся. И только убедившись, что с такого ракурса рукопожатие с большой вероятностью никто не заметит, быстро пожал руку очкарику.       — Спасибо. — на удивление, Кэнсукэ отреагировал на это невиданное проявление сострадания и всепрощения со стороны своего кумира спокойно, и лишь улыбка превеликого облегчения украсило его лицо. — Ладно, я пойду. Мне тут действительно не место.       Айда уже разворачивался, однако Синдзи его остановил, всё-таки его понимание сути произошедших в голове Айды изменений было неполным без знания одной вещи:       — А чего там тебе батя-то рассказал? Если не секрет.       — А, ну как же? — в глазах Айды вновь появился знакомый блеск милитаристического возбуждения. Знак не очень хороший. — Папа рассказал мне, что главная цель России в войне была в заполучении «Евангелиона». Она потратила огромные деньги на подкуп членов Парламента и Генерального Штаба, чтобы те склонили Nerv к вступлению в войну. Русские сделали специальную установку, которая вывела бы «Евангелион» из строя, покажись он на линии фронта, и они бы взяли и боевую машину и её пилота — тебя — сразу тёпленькими. А ты всё это сразу понял и не дал им получить желаемое. Ты — герой.       Закончив объяснения, Кэнсукэ торжествующе улыбнулся, и направился к выходу.       «Во бля-я-я… — ни один фэйспалм в мире не смог бы передать всю гамму эмоций Синдзи в тот момент (ну, возможно, разве что «Двойной Фэйсхуф + крылья»). — Я понять не могу, он что, реально не видит очевиднейших противоречий в собственной логике?.. Ладно, это — риторический вопрос…».       Пока Синдзи пытался отойти от ахуя, Кэнсукэ поравнялся с Судзухарой:       — Тодзи. — коротко кивнул тот и, получив ответный кивок, со спокойной совестью покинул крышу.       «Боже мой, какой же он тупой…» — не мог перестать удивляться Синдзи.       В этот момент Судзухара сдвинулся с места и подошёл к ветерану:       — Я могу рассказать Кэнсукэ, что ты не подписал его заявление, и он может вернуться к своим клубным обязанностям? — внешне холодно спросил вице-президент.       — Да…       Услышав это, Тодзи сорвался с места и бросился бежать к выходу, так и не дослушав остальную часть реплики.       — … как хочешь… — договорил Синдзи уже в пустоту.       Поразительно, как много иногда даже короткий разговор может выжать из человека сил, веры в человечество, надежды на собственный вид. Ощутив подавленность своего избранника, Рэй добродушно улыбнулась и пригласила его на танец.       В этот самый момент заиграла какая-то нехарактерно для жанра медленная джэй-поп композиция, авторы которой очевидно вдохновлялись джазом. Синдзи с удовольствием принял предложение.       Парочка осталась примерно на том же самом месте, где было посвободнее, не желая лезть в самую гущу толпы. Синдзи в своём репертуаре начал хаотично дрыгаться под музыку, не будучи в состоянии попасть в ритм. Впервые увидев, какие телодвижения в представлении её парня является танцем, Рэй не смогла сдержать улыбки. Однако, не успел Синдзи обидеться, как белоглавая няша взяла дело в свои руки:       — Смотри, повторяй за мной.       Рэй показала Синдзи несколько несложных движений. Да, пилот не смог даже их правильно повторить, однако теперь он уже больше походил на простого танцора, чем на эпилептика с инсультом.       Конечно, пилот хотел бы узнать, кто обучил Аянами основам танца, однако так и не задал этот вопрос, и на этот раз не потому, что боялся ответа, ведь всё, что его по-настоящему волновало в этот момент — это её прекрасные алые глаза, цвета океана, в которых он был счастлив утонуть.       Заиграла другая песня, а за ней ещё одна. И каждый раз Рэй была ведущей в их танцах, не переставая удивлять своего избранника, какой длинный путь она смогла проделать от бревна с охуительной вагиной, до адекватной социализированной девочки с совершенно неординарной внешностью. И он был даже горд, что именно он стал причиной этих изменений (хотя его непосредственная роль в них была, как минимум сомнительной). В этот момент его уже совершенно не беспокоили её нечеловеческие возможности, и она уже давно перестала быть ему просто куском мяса для траханья, который он по доброте душевной позволил жить вместе с ним. Она стала его настоящей девушкой; безо всяких оговорок. Человеком, которого он по-настоящему любит, и с которым он был бы не против провести остаток жизни, тем более, что он не обещает быть особенно долгим.       — Рэй… — вдруг сказал он нежным голосом.       — Что? — не без кокетства спросила она.       Синдзи уж было открыл рот, чтобы выразить свою мысль, однако в этот момент на его шее повис человек, о существовании которого он, казалось, и вовсе забыл, если учесть, сколько всего произошло с тех пор, когда он его в последний раз видел.       — Ну, привет тебе, признанный герой школы! — сказав это, Куруми поцеловала Синдзи в щёку в месте, опасно близком к губам.       Аянами в ответ на подобное проявление любезности не знала, как себя вести, и стояла как вкопанная, а улыбка быстро покинула её лицо. Видя, что его девушке произошедшее неприятно, ветеран попытался оттолкнуть готку, однако та оказалась быстрее и отпрянула от пилота раньше.       — Привет… э… Куруми… — попытался ветеран сделать вид, что даже не помнить имени готки, однако его действие возымело прямо противоположный от желаемого эффект, Рэй помрачнела ещё сильнее.       — О! Ты помнишь, как меня зовут? Я польщена. — неформалка нагло оттеснила Рэй и, встав перед Синдзи, не больно «по-братански» ударила его кулачком в плечо.       — Я… рад тебя здесь видеть… ты проходи… располагайся, лимонад — там, а через пару минут Судзухара обещает уже сделать хот-доги… — попытался пилот намекнуть, чтобы Куруми отошла куда-нибудь подальше от него.       — Ты думаешь, я пришла сюда ради хот-дога Судзухары? К тому же, я знаю, что у него есть девушка, поэтому воздержусь… Пока…       Озвучивание того факта, что Судзухара занят в купе с пошлой шуткой прозвучало особенно цинично. По крайней мере, для ушей Рэй.       — Слушай, — продолжала готка радостно и приветливо улыбаться, и словно вся дрожала от нетерпения. — Да, конечно, Империя проиграла войну, и нам следовало бы грустить всем, и всё такое… Но может… раз ты теперь главная звезда школы, то… мы отметим это дело?       — Мы и так отмечаем. — подчёркнуто холодно отрезал Синдзи, прекрасно понимая, за чем именно пришла к нему Куруми. — Я же говорю, присоединяйся, если хочешь.       Готка презрительно фыркнула и махнула рукой:       — Да я не об этом. Я о том, чтобы отметить «по-взрослому». — девушка оттопырила большой и мизинец и как бы невзначай приложила большой палец к губам. Жест, понятный каждому планокуру на всём земном шаре.       Синдзи понял, что неформалка настроена слишком серьёзно, чтобы отвадить её одними намёками, поэтому он решил сказать ей всё дипломатично, но прямо, хотя эта идея и звучала, как оксюморон:       — Слушай, я беру план у одного своего хорошего кореша. Он растит для души, а последние события очень ударили по его основному делу. Я не хочу прямо сейчас напрягать его из-за ерунды. У меня осталось всего несколько косяков, и я берегу их на чёрный день.       — Ладно, ладно. — подняла Куруми руки в знак капитуляции. — Мог сразу мне так сказать. Я что, тупая по-твоему, или наркоманка? Хорошо. — глубоко вздохнула она, неспособная спрятать великое разочарование, — Я угощусь тогда лимонадом. С твоего позволения.       За сим, неформалка покинула парочку, что было неудивительно, не соизволив откланяться.       Как только она отошла, и Синдзи смог, наконец, установить зрительную связь со своей девушкой, он тут же захотел ей что-то сказать, сам не зная, что именно. Однако, Рэй предупредила его порыв:       — Синдзи, я отойду ненадолго. Подождёшь меня здесь, хорошо? — моментально натянула она маску радости, сигнализируя своему избраннику, что всё в порядке.       — А, ну, да, конечно… — попытался улыбнуться в ответ пилот. Получилось у него это так себе.       Рэй ещё раз улыбнулась Синдзи на прощание и неспеша пошла вслед за Куруми, а сам пилот, понимая, что влезать в бабские разборки — себе дороже, присел на край крыши и закурил, принявшись наблюдать за Рэй.       Куруми быстро дошла до импровизированного «шведского стола», на котором стояло лишь с десяток блюдец с различными конфетами, а так же несколько раскрытых пачек с одноразовыми стаканчиками. Готка взяла банку с лимонадом, коробки которых стояли рядом, и принялась переливать напиток в один из стаканов. Рядом с ней стала Рэй и принялась делать вид, что внимательно изучает содержимое стола, в прочем, не слишком-то усердно, ей бы не удалось никого обмануть и, естественно, ей не удалось провести Куруми.       Готическая няша, пригубив газировки, повернулась к пилотке:       — Только не говори мне, что ревнуешь. Мы с Икари — просто хорошие знакомые, и я не собиралась заводить с ним отношения даже когда он был свободен.       — Ну, да… — тихо сказала Рэй словно куда-то в пустоту, даже не взглянув на собеседницу.       Куруми тяжело вздохнула:       — Слушай, вот не мне давать тебе советы… но… я понимаю, что ты его очень любишь, но если ты будешь устраивать такие сцены из-за каждой девушки, которая с ним заговорит, то терпения у него надолго не хватит. Если любишь человека, то нельзя ставить ему жёстких рамок, потому что это уже похоже на какое-то маниакальное собственничество.       Только теперь Рэй повернулась к Куруми, сверкнув красными глазами:       — Синдзи может общаться с кем хочет. Я не ставлю ему никаких «рамок».       — И… зачем тогда всё это? — вопросительно развела готка руками, высокомерно улыбнувшись.       — А затем, — Рэй рывком подступила к Куруми практически вплотную, и та от неожиданности чуть не выронила стаканчик, — что если ты ещё хоть раз прикоснёшься к моему парню, я отгрызу твои титьки и затолкаю их тебе в жопу так глубоко, что ты их до конца жизни не высрешь. Я вырву из твоего тела каждую кость, и от тебя останется только порванный кожаный мешок. Я тебе ногтями так рожу подправлю, что ни у одного мужчины на тебя никогда не встанет.       Рэй говорила негромко, но уверенно, и чем ближе она походила к концу, тем отчётливее было видно, что ей глаза светятся.       — Ты, блять, больная. Ты это понимаешь? — каким-то образом, несмотря на то что она была готова обосраться от страха, Куруми удалось сохранить самообладание.       — Это означает, что ты серьёзно отнеслась к моему предостережению? — тут Рэй состроила самую милую дружелюбную и невинную мордашку, на которую только была способна её мимика.       Куруми в ответ на это лишь поставила недопитый лимонад на стол и, не оборачиваясь, быстро направилась к выходу, её предел прочности был исчерпан.       Разобравшись здесь, Аянами вернулась к своему избраннику, который докурил сигарету лишь на половину, однако затушил её, заметив приближение своей девушки. В этот момент заиграла новая песня.       — Ещё потанцуем? — предложил Синдзи, словно последних нескольких минут просто не было.       Рэй удовлетворённо улыбнулась и приняла предложение, однако вместо того чтобы колбаситься под джэй-рок, она обняла своего суженного и закружила его в неспешном медляке. Что на это скажут или подумают остальные их совершенно не волновало, впрочем, как и всегда.       — И что, даже не спросишь, как там Куруми? — как бы между делом спросила Рэй, спустя где-то полминуты танца.       Какой-то такой реплики Синдзи и ожидал, и успел за время отсутствия пассии к ней подготовиться:       — Мне не интересно, как там Куруми. У тебя-то всё хорошо? — ласково он улыбнулся.       — Теперь — да. — Рэй обняла его ещё крепче.       — Это — самое главное. — многозначительно произнёс он.       Секунд десять они танцевали молча, однако Рэй было просто необходимо сказать кое-что очень важное:       — Синдзи… — подняла она на него глаза.       — Да?       — Я тебя люблю.       — Я тоже тебя люблю.       Синдзи не очень помнил, говорил ли эти слова он ей раньше, но это было не очень важно. Ведь даже скажи он ей это прежде, это была ложь, не имеющая под собой никакого веса, а именно сейчас в их отношения наступил знаковый, переломный определяющий момент, ведь сейчас он говорил правду.       Рэй и Синдзи поцеловались.       Мне нужно говорить, что после окончания вечеринки они уединились в своей комнате, и сперва Рэй сделала ему минет «Разгневанный Дракон», а потом он выебал её в жопу?..       Что?.. Нет?.. Это и так понятно?.. А, ну ладно, тогда не буду это описывать.