I think I need you more than cigarettes

***

Сентябрь

— Мам, ты чего? — Ничего, — мама вздохнула драматично и отвернулась к окну, пряча глаза. — Я же вижу, что что-то случилось. — Витя уехал в Пермь, — послышался тихий ответ, а за ним жалобный всхлип. Юлик хотел было подойти и утешить ее, может, даже обнять, но она замахала на него рукой, словно на назойливую муху, — Не трогай меня сейчас, ладно? Мне надо побыть одной. Маленькие жизненные трагедии для мамы были делом привычным, и Юлик в моменты страдания для нее всегда был лишним, будто мешал одним своим присутствием. Она говорила, что не хочет казаться слабой и истеричной в его глазах, хотя то, что всякий раз она в слезах прогоняла его прочь, этому не очень способствовало. Юлик решил не расстраиваться. Он покидал учебники в рюкзак, собрал пакет на физру и отправился в школу, твердо сказав себе не загоняться и получать удовольствие от жизни. От недостатка внимания Юлик не страдал — у него целая школа друзей, и если бы захотел, он без труда завел бы снова девушку, так что мамино внимание ему было совсем не нужно. Было только обидно немного, что, по ее мнению, он этого внимания, кажется, вообще не заслуживал.

***

Ссадина на коленке ныла слегка, но кровь остановилась почти сразу, так что заморачиваться Юлик не стал — отмахнулся от извиняющегося Ковальчука и понесся обратно в центр поля. Адреналин бежал по венам, и на желание выиграть неудачное падение совсем не повлияло, только подогрело еще больше азарт. В него почти сразу же полетел пас, и Юлик метнулся в сторону, пытаясь дотянуться, но силу удара Пашка явно не рассчитал, потому что мяч пронесся на дикой скорости в метре от него и улетел за поле. Повернув в последнюю секунду голову, Юлик увидел, как он врезался с поразительной точностью в плечо проходившему мимо Тушенцову и отскочил куда-то в кусты. — Эй, Тушенцов! — позвал он тут же, подставляя разгоряченное лицо под прохладный осенний ветер, — Мячик кинь. Тот поднял взгляд и уставился на него так, словно Юлик признался только что в массовом убийстве, или котенка пнул, или совершил что-то воистину ужасное. Он не знал, почему при виде Тушенцова у него возникали вечно такие странные ассоциации — может, от того, что Руслан был парнем чересчур мрачным и необщительным, с мутным взглядом и вечно хмуро сведенными бровями, и что у него на уме, понять было невозможно. Не то чтобы Юлика это сильно заботило, но от его пристального взгляда становилось иногда не по себе. — Мячик кинь, он за трибуной! — повторил он нетерпеливо, отгоняя прочь навязчивые мысли. Тушенцов покосился на него с укором и медленно побрел за мячом, бормоча что-то себе под нос. Секунд через пять Юлик все же не выдержал и, сорвавшись резко с места, припустил следом. — …тебе за гаражами, и сразу все пройдет… — услышал он, подбежав поближе, и невольно поморщился — от Тушенцова за километр несло сигаретами. — Ты с кем разговариваешь, сам с собой что ли? — С Геннадием, — заявил Тушенцов, наклоняясь неохотно за трибуну и шаря рукой между огромных изъеденных улитками лопухов. — С каким Геннадием? Юлик оглянулся, но никакого Геннадия вокруг не обнаружил. Он хотел было уточнить, не увлекается ли Руслан чем покрепче сигарет, но, подняв глаза обратно на Тушенцова, замолк от неожиданности. Мяч тот все же нашел и теперь стоял с ним в руках и смотрел на Юлика как-то странно — пристально, но как будто сквозь него. Юлику стало интересно на мгновение, что творилось у этого чудака в голове, но чем дольше Тушенцов молчал, пялясь безэмоционально, с почти безумным блеском в глазах куда-то в район его губ, тем быстрее этот интерес улетучивался. О некоторых вещах лучше не знать — себе дороже. Пашка, потерявший окончательно терпение, принялся орать на все поле, составляя нехилую конкуренцию физруку, и Тушенцов встрепенулся, протягивая Юлику мяч и отводя в спешке глаза. Не сказав больше ни слова, он пошел прочь, как будто Юлика здесь и не было вовсе, как будто они не играли в какие-то странные гляделки всего пару секунд назад. — А у тебя с головой проблемы, как я посмотрю, — бросил Юлик Тушенцову вслед, но тот никак не отреагировал: пожал плечами еле заметно и пошел дальше, шаркая по траве ногами в дешевых истрепанных кроссовках. Даже его внимания Юлик, видимо, больше не заслуживал.

***

Март

С самого утра настроение было просто замечательное — вчера вечером из деревни приехала бабушка. Бабушку Юлик очень любил — больше всех любил. Больше мамы, вечно недовольной и безразличной, больше отца, вот уже десять лет пропадающего черт знает где, и уж точно больше огромной орды родственников, каждому из которых было на него глубоко наплевать. — Доброе утро! — подлетел он к ней, чмокая в сморщенную щеку. Бабушка пахла хной для волос, цикорием и чем-то таким очень домашним, от чего Юлику показалось на мгновение, будто он попал в детство. — Доброе-доброе, Юлечка, — улыбнулась она, и морщинки в уголках ее глаз сделались вдвое глубже, — Иди покушай, я тебе творожка положила деревенского. Ты такой больше нигде не попробуешь, только у бабушки. — Ба, а варенье есть? — Есть, а как же. Сейчас открою. Будешь повидло яблочное? Свои яблочки собрала, сладкие-сладкие! — заверила бабушка как-то чересчур радостно, — Нынче китайка хорошо поспела, а антоновка вот что-то не очень, уж не знаю, чего ей не понравилось. Ой, зато грибов-то сколько в этом году было, не сосчитать. Весь бор был усыпан! Я тебе солененьких привезла, белых да подберезовиков, и лисичек еще сушеных — супчик из них сварю… Бабушка говорила и говорила, не умолкая ни на секунду, а Юлик размешивал в миске творог с повидлом и думал, что вот оно счастье. Чистое и неприкрытое, и такое простое — близкий человек рядом. И больше ничего не нужно. — Бабушка, а ты надолго? — А что, выгоняешь меня уже? — закряхтела бабушка и погрозила ему кокетливо пальцем, но что-то в ее выражении Юлику совсем не понравилось, — Да поживу пока, а там посмотрим. Мать твоя, бессовестная девка, совсем сына не кормит. Придется бабке старой у плиты корячиться. Под конец ее голос дрогнул неожиданно, сорвавшись в тихий полувсхлип, и она тут же отвернулась, делая старательно вид, что протирает плиту, только плита и без этого была такая чистая, что протирать там было абсолютно нечего. Юлик забеспокоился. — Ба, где мама? У нее сегодня утренняя смена, разве нет? Бабушка продолжала с излишним рвением тереть конфорку, так словно хотела стереть поскорее все следы ее существования, и ничего не отвечала. Спустя минуту молчания, когда Юлик уже начал паниковать по-настоящему, она не выдержала, швырнула тряпку в раковину и, развернувшись наконец к нему лицом, горько вздохнула. — Уехала твоя мама, — произнесла она посеревшим от внезапной усталости голосом, отчего Юлик запаниковал еще больше. — Куда уехала? На работу? — В другой город укатила, к хахалю своему, — последние слова бабушка выплюнула с таким отвращением, будто это были не слова вовсе, а кухонные тараканы. — В смысле, в другой город? Когда? — Ночью вещи собрала, в такси села и укатила. Бабушка поджала тревожно губы и отвернулась обратно к плите, пряча в выцветшем цветочном фартуке подрагивающие от напряжения руки. Из приоткрытой форточки потянуло внезапно холодом, и противная мелкая дрожь пробежала у Юлика по позвоночнику, заставив выпрямить резко плечи и прикусить губу. — Она не вернется, да? — осознал он вдруг, чувствуя, как тошнота медленно подступает к горлу, — Не вернется, поэтому… Поэтому не стала прощаться. Прощаться мама ненавидела. В детстве, когда Юлик уезжал на все лето к бабушке в деревню, она никогда не провожала его до вокзала. Сажала в машину к дяде Славе, бросала поспешное «Веди себя хорошо!» и захлопывала с силой дверцу. Она говорила, что не хочет расстраиваться и плакать, но Юлик подозревал уже давно, что ей просто напросто было все равно. Что она, наверное, не хотела притворяться, будто ей будет грустно и одиноко без него. Едкая волна обиды захлестнула, сдавила виски, и влага горячей пеленой встала перед глазами. Когда Юлик был маленький, глаза вечно были на мокром месте — в мать пошел, промелькнула нелепая мысль. И даже сейчас, как бы сильно ни хотелось ему остаться равнодушным, сдержать слезы никак не получалось. Она бросила его. Вот так просто взяла и бросила ради этого своего Вити — конечно, ради него, полгода только и было разговоров о том, какой он «замечательный мужчина», и как сильно она мечтала «построить с ним семью», как будто другой семьи у нее никогда и не было. И даже попрощаться нормально не удосужилась. Потом, конечно, будет названивать и извиняться, жаловаться, рыдая, на свою тяжелую судьбу, но Юлик не станет слушать. Он вообще не станет брать трубку, и мать такая ему больше не нужна. Не мать и была. — Ну что ты, Юлечка, детонька моя, — запричитала ему на ухо бабушка, садясь рядом на скрипучий стул и притягивая его ласково к себе, — Не расстраивайся, нам с тобой и без нее хорошо. Помнишь, как в деревне-то мы с тобой жили в нашем домике голубом? Печечку натопим, в баньке намоемся и сидим, книжечки читаем. А поутру я тебе молочка парного принесу от бабы Люды, а ты радостный скачешь, так что дом весь трясется: «Бабушка, бабушка, пошли на речку!», помнишь? Юлик кивнул и уткнулся носом в ее цветастый халат. Сначала Даша, теперь мать… Казалось, что стоит ему только моргнуть, как и бабушка исчезнет навсегда из его жизни, оставив за собой легкий запах цикория и хны и забрав последнюю частичку дома, которая у него осталась.

***

Говорить об этом не хотелось. Хотелось забыться, вытравить из головы любое напоминание. Хотелось веселья, дешевого и легкодоступного, чтобы мозг отключился хотя бы на время, и ни на какие связные мысли сил не отсталось. А еще хотелось, смутно и почти бессознательно, хоть какого-то подтверждения, что он… нужен. Нужен хоть кому-то — по-настоящему, как бы жалко это ни звучало в собственной голове. Тушенцов, конечно, сразу заметил, что что-то не так, хоть Юлик и старался усердно этого не показать. Видимо, недостаточно старался — или не старался вообще. Руслан ходил за ним весь день грустным щеночком, суетясь обеспокоенно, но не решаясь спросить. За тишину Юлик ему был благодарен. За тишину, и за неуклюжую заботу, и за взгляд, полный обожания. Все сейчас казалось до ужаса ложным, наигранным и пустым, и только этот взгляд внушал непонятное доверие. Юлик смотрел в эти темные, сверлящие его пристально глаза и думал эгоистично: он мой, я ЕМУ нужен. Уж он-то точно от меня никуда не денется. Только не он. Пожалуйста… Только не он. После школы они заскочили на пару минут к бабушке — поздороваться, и пошли к Руслану. Тушенцов, пребывавший сегодня в своем коронном настроении «неуверенности и сомнений», которое он любил чередовать хаотично с состоянием «наглого и озабоченного извращенца», сообщил ему сбивчиво, что его мама собиралась все выходные ночевать у подруги. Юлик, едва его услышав, почувствовал себя неблагодарной сволочью, но вздох облегчения все равно сдержать не смог. Мама у Руслана была такой, какой у самого Юлика никогда не было — настоящей. Она смеялась искренне, и шутила, и заботилась о сыне тоже абсолютно искренне, при этом не навязываясь и не предъявляя беспочвенных претензий. Юлик не мог понять, как Руслан умудрился вырасти таким мрачным и замкнутым, но одна его черта — яркая, основополагающая черта его харакатера — не вызывала никакого удивления. Руслан Тушенцов был самым настоящим добряком. Он скрывал это довольно успешно под холодным щитинистым панцирем, но стоило только приглядеться, копнуть немного глубже, и вот он уже проглядывает, мягкий и сентиментальный чудак — добрый до мозга костей. И эта его черта, Юлик был уверен, досталась Руслану от мамы. Поэтому от одной мысли о ней и ее простой, ничем не прикрытой доброте, становилось сейчас тошно, тошно и тоскливо. Поэтому, когда Тушенцов предложил, запинаясь и краснея, остаться у него на ночь, так как мамы его в квартире не будет, Юлик вздохнул облегченно, тут же согласившись. Потому что именно сегодня ее заботы он просто не смог бы вынести. — День добрый, господа! — поприветствовал их Андрюха, расположившийся привычно на лавочке у подъезда. Вокруг Андрюхи собралась на снегу целая армия дворовых голубей, которых тот увлеченно забрасывал крошками хлеба. — В честь чего собрание? — поинтересовался с серьезным видом Тушенцов. — Голодают животные, — Андрюха сочувственно вздохнул и уставился на маленький огрызок, оставшийся от его буханки, — Люди голодают и животные голодают. Время такое настало. — Какие такие люди голодают? — Так вот… я, например, — послышался еще более трагичный вздох. — Будешь пирожки с капустой? Бабушка моя сделала, — предложил Юлик и, не дожидаясь ответа, полез в рюкзак за пакетом с пирожками. Бабушка все равно положила слишком много, им вдвоем столько и за два дня не съесть. — Покорно благодарю, — Андрюха вскочил на ноги, спугнув пару голубей, и принялся жать его ладонь с таким энтузиазмом, словно Юлик ему только что жизнь спас. — Ладно, заканчивай уже, а то руку ему вывихнешь, — усмехнулся Тушенцов. — С капустой — мои любимые, — поделился радостно Андрюха. Только удостоверившись, что Юлик до конца прочувствовал весь масштаб его любви к пирожкам, он наконец отпустил его и повернулся к Тушенцову, — Руслан, друг мой, папироска лишняя не завалялась? Тушенцов кивнул, и Андрюха расплылся в радостой улыбке — кривозубой и хмельной, но Юлику все равно стало чуть теплее от нее и от светящейся в мутных глазах простодушной благодарности. А потом Тушенцов поделился с Андрюхой сигаретой и повернулся обратно к нему, и Юлик уловил отчетливо тот момент, когда обычное добродушие сменилось во взгляде Руслана щемящей сердце нежностью. Он протянул руку, и сжал осторожно пальцы Юлика в своих, и повел его к двери, шаря неуклюже второй рукой в кармане в поисках ключей. Момент этот продлился всего мгновение, и в следующую секунду ключи у Тушенцова упали в снег, и он отвел глаза, и пальцы, державшие трепетно его ладонь, исчезли, но Юлику вдруг захотелось отчаянно, до боли, чтобы Руслан посмотрел снова. Чтобы смотрел и смотрел — только на него, ни на кого другого — чтобы всю свою нежность, все неуемное внимание он отдал одному только Юлику. Потому что лишь в такие моменты тот чувствовал себя по-настоящему нужным. Они пообедали котлетами, упакованными аккуратно бабушкой в ведерко из-под майонеза, сделали по настоянию Руслана д.з. по математике, чтобы «сразу закончить и не ебаться потом с этим», и ближе к вечеру, когда за окном начало уже смеркаться, завалились на разложенный диван играть в приставку. Своей приставки у Тушенцова не было, что уж там — даже новый компьютер у него до сих пор не появился, поэтому Юлик забрал из дома и притащил к нему свою. Они лежали рядом, хватаясь ожесточенно за джойстики и толкаясь локтями, и Юлик делал изо всех сил вид, что ему весело и ничего особенного сегодня не произошло. Он улыбался широко и громко смеялся, спихивал Руслана с дивана в самые напряженные моменты, и чем дольше притворялся, тем более правдоподобной казалась собственная ложь. Вообще, даже полноценной ложью это назвать было нельзя. Ему и правда было весело — в те моменты, когда он отвлекался, и из головы вылетало на мгновение, почему весело быть не должно. Врал себе Юлик только в одном: что ему все равно. Только как бы он ни старался, самообман этот долго продержаться не мог. В один момент Юлик хихикал легкомысленно над Тушенцовым и его сдвинутыми от комичного усердия бровями, а в следующий — уже задыхался под тяжестью прорвавшихся внезапно эмоций. Их было так много, что в тесном, хаотичном клубке отличить одну от другой было совершенно невозможно. Разум принялся цепляться отчаянно за отдельные разрозненные мысли, и единственное, что Юлик четко осознавал в эту секунду — ему срочно нужно забыться. Катастрофически нужно. Зацепиться за что-то крепкое и недвижимое, за что-то бесконечно надежное и забыться. — Тушенцов, — позвал он негромко, но Руслан, увлеченный сюжетом, кажется, не услышал. Тогда Юлик наклонился ближе, ткнувшись тихонько носом в мягкие волосы, и выдохнул ему на ухо, — Руся! Тушенцов вздрогнул от неожиданности, выронив из рук джойстик, но тут же наклонился за ним и нажал неловко на паузу. — Что такое? Юлик, не доверяя до конца своему голосу и плохо представляя, что он от Тушенцова хочет и как ему это объяснить, просто дернулся вперед и прижался губами к теплой щеке. Под загоревшимся мгновенно взглядом Руслана ему стало моментально легче, и сомнения отступили, но не ушли насовсем — только слегка притупились. Юлик не стал ждать, пока они вернутся назад и затопят его с новой силой. Он потянулся слепо к чужим губам, словно в горячечном бреду, ткнулся так же слепо вперед и прошептал прямо в них: — Ты меня хочешь? Потом слегка отстранился и стал следить завороженно, как расширились у Тушенцова глаза, как чернота зрачков захватила мгновенно радужку, а по щекам к шее начал расползаться розоватый румянец. — Хочу, — ответил тот просто, не колеблясь ни секунды. — Докажи, — выдохнул Юлик, не сводя с Руслана внимательного взгляда. — Как? По лицу его было видно, что он уже напридумывал себе сотню возможных способов, вот только Юлик знал, что без его одобрения Тушенцов еще не скоро решится на что-нибудь по-настоящему серьезное. А оно сейчас Юлику было жизненно необходимо — по-настоящему серьезное доказательство. Озвучить вслух свое желание смелости отчего-то не хватило, так что, все еще смотря упрямо Тушенцову в глаза, он откинулся назад, на подушки, утягивая того за собой, и развел нарочито медленно ноги в стороны. За окном давно стемнело, а свет в комнате они так и не включили, так что в голубоватом свете телевизора нависший над ним Руслан выглядел почти нереально. Тот замер в неестественной позе, с трудом удерживая равновесие на одной дрожащей руке, пока вторая застыла нерешительно в воздухе где-то над его коленкой. — Вот так, — выдавил Юлик, разводя ноги еще чуть шире, так чтобы Руслан поместился между них, и колено его уперлось наконец в чужую ладонь. — Ты… хочешь, чтобы я… — Тушенцов запнулся на секунду, судорожно сглотнул, — Тебя… — Да, Тушенцов, не тупи. — У меня нет презервативов, — выпалил Руслан, и в голосе его слышалось плохо сдерживаемое возбуждение вперемешку с паникой. — В моем рюкзаке в боковом кармане. — Ты… С собой носишь? — Да, я подумал… — неожиданно смутившись, пробормотал Юлик, — Вдруг пригодятся. С тобой никогда не знаешь. Тушенцов не стал комментировать, только слез неуклюже с дивана, чуть не навернувшись, и унесся в коридор в поисках рюкзака. Где-то там, в глубине квартиры, послышался звук щелкнувшего выключателя. За окном стук редких капель по наличникам и карнизам стал перерастать постепенно в глухой гул раннего весеннего ливня. Секунды шли. Чем дольше Тушенцов не возвращался, тем сильнее скручивался нервный комок у Юлика внизу живота. В комнате было прохладно, но футболка успела уже стать влажной от пота, и он вдруг почувствовал себя страшно неловко: один на чужом диване с полувставшим членом и раздвинутыми как у распутной женщины ногами. К большому облегчению, долго страдать в одиночестве Руслан ему не дал. Вернувшись, он запрыгнул чуть ли не с разбега на диван, так что тот заскрипел протестующе, потом забрался на Юлика сверху с радостной и слегка маньячной улыбкой на лице. Два презерватива и маленький пакетик со смазкой приземлились на подушку рядом с его щекой, и что-то внутри снова сжалось тревожно от одного их вида. Он и правда собирался это сделать. С Тушенцовым. Со все еще маячащим сверху Тушенцовым, который внезапно поменялся в лице, а восторженное предвкушение в его взгляде уступило место почти мрачной решимости. Он вдохнул глубоко и медленно, выдохнул, снова вдохнул, видимо, собираясь с силами, и произнес наконец с деланной самоуверенностью в голосе: — Тебе понравится. — Ты уж постарайся, — усмехнулся задушенно Юлик, стараясь успокоить собственное учащенное дыхание. Он прикрыл на мгновение глаза в попытке отогнать все растущее беспокойство, но услышал вдруг горячий шепот где-то рядом с ухом. — Я буду очень стараться, — выдохнул томно Тушенцов, едва касаясь губами чувствительной мочки, — Так, что ходить еще неделю не сможешь. В сочетании с подрагивающими от волнения пальцами, сжимающими чересчур сильно его плечо, и без того нелепые, порнушные слова прозвучали до предела комично. У Юлика вырвался против воли истеричный смешок, и он, вспомнив, с кем имеет дело, внезапно совершенно успокоился. В конце концов, кто из них двоих еще месяц назад был безнадежным девственником? Спихнуть с себя Тушенцова оказалось на удивление несложно, и, повинуясь настойчивому толчку в грудь, тот улегся покорно, хоть и с заметной неохотой на спину. Устроился поудобнее и уставился на Юлика в недоумении. — А как же…? — Сначала хочу кое-что сделать, — перебил его Юлик, облизал невольно губы и, не давая шанса возразить, потянулся рукой к чужой ширинке. Но Руслан и не собирался возражать. Его взгляд потемнел мгновенно, а черты лица как будто заострились — вряд ли он сам осознавал это, но в такие моменты, когда особо дикие фантазии захватывали разум Тушенцова, он выглядел почти угрожающе. По-странному опасно. Юлик знал, что это была лишь иллюзия, но ловить на себе такие вот взгляды, полные мрачного желания, и знать, что они на самом деле означают, было почему-то до ужаса волнующе — и успокаивало в то же время. Придавало уверенности. Хотя, промелькнула мысль, любые взгляды Руслана в последнее время имели на него такой эффект. Главное, чтобы он смотрел на Юлика, и не важно, как именно. Главное, чтобы смотрел. В тишине просторной комнаты звук разъезжающейся молнии прозвучал вдруг чересчур громко. Стянуть с Тущенцова джинсы удалось не сразу — тот совсем не помогал и вообще не проронил больше ни слова, молча гипнотизируя Юлика немигающим взглядом. Юлик, глядя смело в ответ, следя за реакцией, наклонился вперед и прижался осторожно щекой к натянутой ткани боксеров. Руслан на это ничего не сказал, только выдохнул шумно сквозь зубы, вцепившись пальцами в шерстяное покрывало. Чуть повернуть голову, потереться осторожно скулой, потом приоткрыть губы, выдыхая горячий воздух прямо в ткань — и Тушенцов уже поплыл, еле удерживая дрожащие бедра от того, чтобы толкнуться наверх, прижаться еще ближе. С каждым рваным выдохом Юлик чувствовал себя все увереннее, и спустя мгновение боксеры уже сползли вниз, а щеки коснулась влажная, покрасневшая головка. Впервые за всю свою жизнь он видел так близко чей-то член. Тот был темным и тяжелым от прилившей крови, а на конце уже блестела небольшая белесая капля. Чувствуя, как стучит пулеметной очередью сердце, Юлик высунул чуть заметно на пробу язык и аккуратно ее слизал. Вкус оказался терпким и не слишком приятным, но хриплый полувсхлип, который Руслан даже не пытался сдержать, заставил собственное возбуждение пульсировать в неясном предвкушении. Сглотнув лишнюю слюну, Юлик чуть придвинулся и лизнул снова, и Тушенцов потянулся тут же трясущейся рукой к его волосам, зарываясь пальцами в пряди на затылке и стискивая так сильно, что захотелось вскрикнуть от боли. Он чудом сдержался, но дернулся все же, слегка отстраняясь. — Ау! — Прости, прости, — зашептал Руслан, ослабляя хватку, только в голосе его не слышалось ни капли сожаления, — Сделай так еще раз, пожалуйста. Юлик послушался. Наклонившись обратно, он провел медленно — дразняще — языком от основания к головке, потом еще раз, и еще, пока пальцы в его волосах не сжались с новой силой, и Тушенцов не застонал в голос, бормоча куда-то в потолок еле слышные ругательства. Когда Юлик посмотрел наверх, его веки были опущены, а мышцы живота напряжены до предела, и, убедившись, что, видимо, делает все правильно, он решился на следующий шаг: открыл рот так широко, как только мог, и позволил Руслану скользнуть внутрь. Первые пару секунд ничего не происходило: обхватив губами влажный конец, Юлик пытался судорожно сообразить, что делать дальше, но потом Тушенцов решил все за него. Он обнял Юлика за затылок обеими руками и надавил — несильно, но настойчиво, так что даже при желании тот вряд ли смог бы сразу отстраниться — тут же приподнимая бедра и толкаясь вперед. В секундной панике горло сдавило и стало вдруг трудно дышать, но Юлик заставил себя расслабиться, подаваясь навстречу и стараясь изо всех сил не задеть Руслана зубами. Еще полминуты, и он привык достаточно, чтобы полностью отдать контроль в чужие руки, сосредоточившись на правильном дыхании и сжимая отчаянно через штаны собственный стояк. В какой-то момент, когда челюсть начала уже ныть, и рвотный рефлекс сдерживать стало почти невозможно, Юлик поднял глаза и скозь пелену подступивших от напряжения слез встретился взглядом с Тушенцовым. Тот смотрел на него жадно и бесстыдно, но в его покрасневшем лице читалась отчетливо странная растерянность, как будто он не верил до конца во все, что с ним сейчас происходило. Это Юлик мог понять. Ему самому тоже с трудом верилось. А потом Руслан под ним начал дрожать, темп сбился, и толчки его сделались хаотичными. Юлик прикрыл глаза, вцепившись ему в бедра в попытке немного замедлить, а Тушенцов зашептал сбивчиво: — Ю-юлик, я… Я сейчас… В последнюю секунду ему все же удалось отодвинуться слегка, но густая жидкость все равно хлынула в горло, заставив хрипло закашляться. Только тогда Руслан разжал наконец пальцы, выпуская его из мертвой хватки. Отдышавшись, Юлик выпрямился, поднимая на Тушенцова взгляд. Тот и сам дышал тяжело и часто, и его челка, отросшая за последние месяцы, спадала в беспорядке на влажный от пота лоб. На губах его играла довольная, но все еще немного растерянная улыбка, и большие, темные глаза сияли неподдельным счастьем. Руслан был таким невероятно, удушающе красивым в этот момент, что у Юлика перехватило внезапно дыхание, и отчего-то закружилась голова. Он смотрел и смотрел в эти глаза, ни о чем другом не задумываясь, а Руслан смотрел молча в ответ. Спустя какое-то время большой палец погладил нежно его скулу, выдернув из ступора, скользнул вниз и вытер аккуратно капли спермы с его подбородка. Реальность постепенно вернулась, а с ней и ощущение саднящего горла и все еще твердого члена, упирающегося болезненно в шов на брюках. — Теперь твоя очередь, — тихо заметил Юлик, морщась невольно от того, как хрипло прозвучал его голос. Улыбка у Руслана сделалась еще шире, теряя моментально свой невинный вид и превращаясь в нечто плотоядное. Кажется, подумал Юлик отвлеченно, минеты на него дурно влияют. Он и сам не заметил, как оказался на спине. Одежда отправилась на пол — Тушенцов так спешил, пока раздевал его, что чуть не порвал ему футболку. Из окна тянуло холодом, а шерстяное покрывало на диване царапало неприятно голую кожу, и Юлик хотел было пожаловаться, но к тому моменту, как мысль успела оформиться, Руслан уже засунул язык ему в рот, и отцепить его от себя, казалось, было совершенно нереально. Оставалось только смириться. Он прикрыл глаза и, пытаясь унять мелкую дрожь, обнял Тушенцова за талию так крепко, будто боялся, что упадет, сорвется в пропасть, если отпустит хоть на секунду. Может, так оно и было. Хотя по ощущениям они давно уже падали, неслись вместе куда-то на бешеной скорости, цепляясь отчаянно друг за друга. Губы Руслана снова и снова возвращались к его губам, словно не в силах оторваться. Юлик отстранился с усилием, повернул голову чуть в сторону, подставляя шею под горячие поцелуи, и Руслан продолжил послушно, пока его руки опустились по-хозяйски вниз, оглаживая бедра. Влажное дыхание, мягкий язык, мурашки по коже, и разгоряченное тело, вжимающее его сверху в диван — Юлик потерялся совершенно в ощущениях и упустил момент, когда Руслан увлекся. — Никаких засосов, — прошептал он с улыбкой, пытаясь вяло отклониться, но почти сразу сдался, и сильные руки утянули его обратно. Тушенцов, хоть и не выглядел особо внушительно, был на самом деле тяжелым, как медведь, а недостаток мышечной массы компенсировал крайней настойчивостью и упертостью. — А кусаться можно? — спросил он, прикусывая тут же Юлика за голое плечо. — Если останутся следы, я тебя прибью, Тушенцов. — У тебя сил не останется меня прибить, — заявил тот самодовольно, а потом вдруг резко выпрямился, потянувшись рукой куда-то в сторону. За смазкой, осознал вдруг Юлик, зарываясь нервно пальцами в спутанные волосы. Ну, поехали. — Подожди, ты… Знаешь, что делать? — Знаю, я смотрел, — кивнул важно Руслан, только уши у него покраснели так, что видно было даже в полумраке, — Не переживай. Ледяной ветер вдруг ворвался в комнату через приоткрытую форточку, раздувая кружевной тюль, и по телу прошла странная дрожь. Юлик сглотнул и, поддавшись внезапному порыву, выхватил смазку у Руслана из рук. — Я сам. — Ты… — Я хочу сам. — Хорошо, — не стал спорить Тушенцов, только откинулся назад, оперевшись на левую руку и следя этим своим темным, будто излучающим опасность взглядом за каждым его движением. Его правая рука легла почти инстинктивно на приподнявшийся снова член. Маленький пакетик выскальзывал из влажных ладоней, и разорвать его получилось не сразу. Макнув указательный палец в прохладную смазку, Юлик выдохнул решительно и потянулся вниз, но замер, едва коснувшись кожи между ягодиц. — Будешь смотреть? — прошептал он, борясь с желанием свести стыдливо ноги. — Буду. — Может, отвернешься? — Ни за что. Юлик кивнул обреченно, радуясь, что в холодном свете телевизора можно было разглядеть не так уж и много. Стеснения как такового не было, он только чувствовал себя по-странному уязвимо, словно между ними не осталось никаких границ, и от взгляда Руслана негде было спрятаться. Но стыднее всего было от того, насколько сильно его заводила собственная уязвимость. Первый палец ощущался непривычно, горячий и слишком большой, и Юлик поджал взволнованно губы, потому что член у Тушенцова был явно толще пальца. Гораздо толще пальца. Он протолкнул его упрямо вперед, стараясь не морщиться, и начал осторожно растягивать. Смутная тревога поднималась медленно в груди, и чтобы отвлечься, он попробовал сосредоточиться на чем-то другом — на чем угодно, кроме жгучего давления внутри. Колючее покрывало. Легкий сквозняк, несущий с улицы влагу весеннего дождя. Бледный свет экрана, черные тени на стенах, колыхающиеся лениво занавески. Тушенцов. Тушенцов смотрел на него завороженно, кажется, даже не моргая, с нечитаемым выражением на лице, и его пальцы вцепились в какой-то момент Юлику в ногу чуть выше колена, сжимая почти агрессивно, до синяков. Он вряд ли осознавал, что делает, ерзая беспокойно и наклоняясь непроизвольно все ближе, но Юлику от его прикосновений становилось необъяснимо спокойнее. Второй палец вошел не сразу, и тело сжалось болезненно под напором. Боясь, что возбуждение совсем угаснет, Юлик стиснул поспешно член в левой руке, пытаясь подстроиться под ритм правой. Мышцы от неудобной позы ныли, расслабиться никак не получалось, но дразнящее тепло ладони сделало свое дело, и он застонал еле слышно — сам не зная, от раздражения или от удовольствия. А потом застонал снова, ощущая неясное облегчение от звуков собственного голоса. В этот момент Руслан не выдержал. Он навалился сверху, приникнув снова губами к его шее, и, потянув настойчиво Юлика за запястье, заставил вытащить пальцы. Тот моргнул удивленно, но послушался, ощущая сразу тревожную незаполненность. Как будто внутри него чего-то не хватало. Руслан, видимо, думал так же, потому что выдавил смазку себе на ладонь и потянулся вниз, раздвигая большим пальцем ягодицы. Погладил нежно, заставляя мурашки бежать по спине, и выдохнул ему на ухо слегка подрагивающим голосом: — Юлик, можно я теперь? — Да, только… ох! — Юлик вздрогнул от неожиданности, сжимаясь невольно, от чего стало еще хуже. Пальцы у Руслана были чуть толще, чем у него, и долго сомневаться тот не стал, вставив их сразу после слова «да», — Не так быстро! — Прости, — бросил он отвлеченно, кажется, снова совсем не раскаиваясь. — Ты долбоеб, — пробубнил Юлик, принуждая себя расслабиться хоть немного, но Тушенцов его не услышал. Все его внимание сосредоточилось у Юлика между ног, и обо всем остальном Руслан моментально забыл. Забыл даже про поцелуи, и про пакетик смазки, брошенный небрежно Юлику на грудь, и про вторую руку, впивающуюся ногтями в мягкую кожу на талии. Юлик не стал возражать. Он и сам вцепился Тушенцову в предплечье с такой силой, что вот-вот должны были хрустнуть кости. Минуты ползли, растягиваясь лениво, Руслан работал старательно пальцами, и спустя какое-то время Юлик начал привыкать. Дискомфорт отступил немного, и вместо него все сильнее горело странного рода болезненное наслаждение, так что подумалось даже: он мог бы вот так кончить. Мышцы расслабились, ноги разъехались сами собой широко в стороны, и по телу прошла приятная истома. Третий палец почти заставил его передумать. Голос сорвался, а в голове осталась одна мысль, пульсирующая лихорадочно: Больно! Пиздец как больно. Руслан замер испуганно, услышав болезненный вскрик, но пальцы доставать не стал, вглядываясь внимательно Юлику в лицо. — Подожди… чуть-чуть. Я не могу, — прохрипел Юлик, хватая ртом воздух, — Я не… — Мне достать? — спросил напряженно Руслан, стремительно бледнея. — Нет, просто… Подожди немного. — Юлик… — Я скажу, когда можно. Руслан кивнул согласно и наклонился, принявшись выцеловывать ласково каждый сантиметр его лица. Стараясь лишний раз не двигаться, Юлик обнял его осторожно и почувствовал, как дрожат у Руслана плечи. Сомнения вернулись тут же, мучая глупыми вопросами. Что если ничего не выйдет? Что если он не сможет? Что если Тушенцов…? Разочаровывать Руслана не хотелось. Очень сильно хотелось отдать все, чего бы тот ни пожелал, отдать всего себя. Хотелось до дрожи близости — и духовной, и физической — так что через какое-то время, стиснув зубы, он прошептал решительно: — Руся, давай… Тушенцов поцеловал его, глубоко и настойчиво, а пальцы едва заметно двинулись, потом снова, чуть сильнее. Прошла минута, вторая, третья, и хаос в мыслях успокоился, и стало ощутимо легче, но Юлику казалось, что к чему-то большему он никогда не будет готов. Пиздец, пиздец, пиздец, — думал он в панике, — Какого черта кто-то вообще занимается этим? Почему…? Но потом Руслан, хмурящий брови с выражением угрюмой сосредоточенности на лице, задел что-то внутри и… О господи, осознал Юлик, вот почему… Яркая вспышка удовольствия пронзила позвоночник, и губы приоткрылись в задушенном стоне. Тушенцов застыл, встретился с ним глазами — в них светилась такая очевидная гордость, что Юлик едва удержался от нервного смешка. Он хотел пожурить Руслана за излишнее самодовольство, но тот начал снова двигать пальцами, задевая с каждым толчком то самое место, и спина выгнулась сама собой от накатившего мощной волной наслаждения. Тупая боль в заднице не утихла, только отошла на второй план, но Юлик стонал уже совершенно искренне, испугавшись даже немного дикого наплыва ощущений. — Руслан, хнн… стой, — попросил он, чувствуя, как начинают слезиться глаза, но Руслан не послушался, уставившись Юлику в лицо словно под гипнозом и продолжая увлеченно трахать его пальцами. Тогда Юлик, сомкнув трясущуюся руку в кулак, стукнул его со всей силы в плечо — чтобы хоть как-то привлечь внимание. — Тушенцов, прием! Тот остановился не сразу, заставив выгнуться еще пару раз, но во взгляд все же вернулась постепенно осмысленность. — Да стой ты! — всхлипнул Юлик, пихнув его снова в плечо. — Что случилось? Больно? Пальцы застыли на полпути, вызвав при этом вспышку разочарования. Он проигнорировал ее, только сглотнул нервно и облизал пересохшие губы. — Ты меня хочешь или нет? — Я… Да, я… — Руслан моргнул непонимающе, видимо, не слишком хорошо соображая, — Почему ты спрашиваешь? — Сейчас самое время, — ответил Юлик и, взглянув во все еще недоуменное лицо, с раздражением уточнил, — Вставляй, Тушенцов. Не тормози. Тушенцов завис. Он замер резко, несколько секунд пялился молча на Юлика широко раскрытыми глазами, а потом так же резко подскочил, доставая без предупреждения пальцы и пытаясь нашарить презерватив где-то на сбившейся подушке. Юлик охнул, и мышцы сжались отчаянно вокруг пустоты. — Точно долбоеб, — пожаловался он, сводя ноги вместе. В заднице саднило, и ужасно хотелось кончить, но он терпел, не притрагиваясь к члену, потому что кончить хотелось вместе с Русланом. Тот успел уже разорвать упаковку, но с самим презервативом возникли проблемы. Он теребил его неловко в руках и мучился бы, наверное, еще долго, если бы Юлик не отнял у него поспешно резинку. Натянув на Тушенцова презерватив, он откинулся назад и развел снова ноги в стороны. Вслушиваясь в стук собственного колотящегося бешено сердца, приподнял таз и подложил под поясницу подушку. Руслан навис сверху, поглаживая его нежно по коленке, но больше ничего не предпринимал. — Что тебе, разрешение нужно? — усмехнулся смущенно Юлик. — Юлик… Я… — начал Тушенцов, не в состоянии, кажется, выразить словами то, что хотел сказать. — Что? Из окна снова подуло холодом, так что по телу пробежал мелкий озноб. Между ног горело, а член уже давно ныл от недостатка внимания — терпение истощалось, но Руслан мешкался отчего-то, сверля его пристальным взглядом. — Спасибо, — произнес все же он спустя полминуты молчания. — За что ты меня благодаришь, совсем…? — прошептал еле слышно Юлик и хотел добавить привычное «…ебнулся», но не успел. Нижнюю часть тела пронзила резкая боль. Он дернулся, пытаясь непроизвольно отстраниться, только отстраняться было некуда — снизу был диван, сверху Тушенцов, и крепкие руки держали его за бедра в железных тисках. — Потерпи, Юлик, потерпи, пожалуйста, — зашептал Руслан ему в висок, проникая глубже, — Если… если будет очень больно, скажи… Ааах… Ладно? Сил, чтобы ответить, совсем не было, но Юлик знал, что останавливать Руслана не станет. Зажмурившись крепко, он сконцентрировался на дыхании: Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох… Голос Руслана становился все более задушенным — словно тот проталкивал слова через силу — но не затихал ни на секунду. Юлик ловил отчаянно каждое слово, цеплялся за него, как за спасательный круг, стараясь изо всех сил не утонуть в ощущениях. Вдох. Выдох. — Все хорошо, уже почти… Все хорошо, Юлик, потерпи еще немножко… Я тебя люблю, слышишь…? Я… люблю… Потерпи, малыш… Вдох. Выдох. Когда член вошел до конца, Руслан замер, не двигаясь и дыша отрывисто Юлику в щеку. — Все, уже все… Это… охуенно, Юлик, ты не… Скажи, когда можно… двигаться… Юлик кивнул, чуть поворачивая голову, чтобы их губы встретились, и Руслан вжался в него, перехватывая тут же контроль. Он целовался страстно и напористо, кусаясь и тут же зализывая неуклюже, гладил по волосам, по щекам с такой нежностью, что Юлик буквально плавился под ним. Вдох. Поцелуй. Выдох. Голубоватый полумрак комнаты. Чужие руки на коже — теплой щекоткой по животу и ребрам. Легкие, минутные прикосновения — к ключице, к запястью, под коленкой… Собственные пальцы в разметавшихся непослушно волосах, на пояснице, влажной от пота, на чужой мягкой заднице. Спустя долгое, мучительное мгновение, которое длилось, наверное, целую вечность, силы постепенно вернулись, и член, сидящий глубоко внутри, перестал казаться раскаленным кинжалом, пронзившим беспощадно внутренности. Тогда Юлик закинул руки Руслану на плечи, впился ногтями в бледные лопатки, боясь ослабить хватку, и качнул чуть заметно бедрами. Сверху послышалось шипение. Прислушиваясь к ощущениям, Юлик выждал немного и качнул снова. Назад — вперед. Назад… На этот раз Руслан, который, похоже, держался из последних сил, всхлипнул и толкнулся навстречу. Потом толкнулся еще раз, сильнее, и в глазах у Юлика потемнело, а в горле заклокотали странные, хриплые звуки, но остановить это было уже невозможно, потому что Тушенцов и не думал тормозить. Он, решив, что Юлик уже готов, а может, и вовсе забыв, что должен был ждать согласия, напротив, только ускорялся с каждым толчком. Выходил все резче и входил все глубже. Юлик застонал беспомощно. В попытке удержаться на плаву и не потерять сознания он обхватил Руслана ногами за талию, цепляясь за него мертвой хваткой, но уже через секунду его затрясло, словно в припадке, а голос сорвался в нечто совершенно неприличное — таких звуков Юлик еще никогда сам от себя не слышал. Руслан догадался моментально, в чем дело, подхватил Юлика за бедра, чтобы не потерять угол, и начал буквально вбиваться в него, кажется, вообще не сдерживаясь и каждый раз проезжаясь с силой по простате. Несколько таких толчков, и Юлик вовсе потерял способность мыслить. Он забыл, где верх и где низ, забыл, как его зовут — забыл обо всем на свете. Осталось только удовольствие, бездумное и мучительное, и лицо Руслана. По-мрачному красивое, перекошенное в слепом наслаждении и родное до безумия лицо. — Ру-… Руся, ты… Я… Я тебя люблю… — прошептал Юлик сбивчиво, не осознавая даже до конца, что говорит. Руслан над ним застонал сквозь зубы, и, не сводя с него глаз, вдруг остановился резко. Все его тело задрожало, и Юлик, почувствовав горячую пульсацию внутри, сжался вокруг нее, заставляя дрожать сильнее. Когда судороги прошли, а стоны утихли до хрипловатых вздохов, он дернулся чуть вперед и выдавил умоляюще: — Руслан… Я еще не… Пожалуйста. Спустя мгновение Руслан опомнился и, приподнявшись с заметным усилием на локтях, сжал в ладони его член. Юлик толкнулся облегченно в сжатый крепко кулак, прикрыв глаза и потянувшись слепо за поцелуем. Он кончил почти сразу после этого, не продержавшись и минуты, а Тушенцов тут же завалился на него сверху, прижимаясь губами, но не целуя — даже на это сил, видимо, не оставалось. Сладостная истома оргазма испарилась практически моментально, оставив после себя боль и смертельную усталость. Вес Руслана вдруг сделался почти невыносимым, и в легких отчаянно не хватало воздуха, но даже открыть рот, чтобы попросить его слезть, Юлику казалось чем-то трудновыполнимым. — Рус… — прохрипел он, напрягая сжимающееся по-странному горло, но тот, по счастью, понял все без слов, скатившись тут же на бок. Они лежали так с полминуты без желания двигаться или что-то говорить, и Юлик давился тихо непонятными эмоциями, какой-то сладкой тоской, от которой на душе было в сто раз больнее, чем в измученном теле. — Юлик, ты чего? — спросил внезапно Руслан, вглядываясь испуганно в его лицо, — Ты… плачешь? — Нет, я… — он моргнул удивленно, поднося руку к щеке, и на пальцах осталась неожиданно влага, — Я просто… Тебя люблю. Очень сильно. — Я тебя тоже, — Руслан притянул его неловко, почти грубо к себе и зашептал горячо на ухо, — Я тебя никому не отдам, понял? Никогда никому не отдам. Мой Юлик. — Ладно, — засмеялся Юлик, расслабившись и позволив слезам течь свободно по лицу, — Ты тогда тоже мой. — Да, — согласился Тушенцов, — Заобнимаю тебя до смерти. — Можно я посплю сначала? — Спи, — поцелуй в висок, — Я сейчас вернусь, Юлик, только презик выброшу. — Ладно. Руслан встал, кряхтя, с дивана, и без него стало сразу как-то холодно и одиноко. Шевелиться не хотелось, так что Юлик остался лежать прямо так, постепенно успокаиваясь и пытаясь лениво разобраться в своих спутанных в клубок чувствах. Он вечно называл Тушенцова ебнутым — не со зла, конечно, а просто потому что Руслан был личностью такой загадочной и непонятной, что раскусить его у Юлика никак не получалось — поначалу. Теперь это стало уже доброй традицией, и Тушенцов не обижался, наоборот, напрашивался на слово сам с мазохистским блеском в глазах. Вот только все чаще Юлика посещало смутное чувство, что с головой проблемы вовсе не у Тушенцова, который, несмотря на некоторые заскоки и странный юмор, казался все же человеком психически здоровым. Проблемы были у него самого — глубоко запрятанные в сознании проблемы, о которых он до недавнего времени даже не догадывался. Руслан вообще на многое открыл ему глаза. И если с внезапно обретенным влечением к парням Юлик уже хоть как-то успел примириться, то прочие откровения только-только начинали потихоньку прорисовываться в сознаниии, и что делать с напирающим на него все сильнее грузом рефлексии, Юлик пока представлял плохо. — Вытереть тебя? — спросил вернувшийся через какое-то время Тушенцов. — Угу, — пробубнил Юлик, чувствуя, как слипаются веки, тяжелые мысли отступают, а сознание уходит медленно в туман. Сквозь полудрему он слушал, как Руслан ходит по комнате, спотыкаясь обо что-то, как закрывает поплотнее форточку и задвигает шторы. Когда тот вернулся с влажной тряпкой, Юлик уже почти заснул, но Руслан, обтерев ему поспешно живот, заставил приподняться и запихнул насильно под одеяло. Свернувшись калачиком на боку, Юлик зевнул широко, укутался потеплее и прошептал: — Спокойной ночи, Рус. Теплая рука погладила его нежно по волосам, а покрывало легло осторожно на плечи. Последнее, что Юлик услышал, проваливаясь все глубже в сон — то, как хлопнула балконная дверь, заглушая прорвавшийся на секунду в комнату шум проливного дождя. Руслан отправился курить.

***

Проснулся Юлик посреди ночи от чужого дыхания, щекотящего висок. Он пошевелился осторожно, морщась от боли в заднице, и почувствовал, как чужие руки сжались крепче вокруг талии. — Чего не спишь? — Ты вкусно пахнешь, — ответил Руслан невпопад, зарываясь носом в его волосы, как большой ласковый кот. — А от тебя опять куревом несет, — проворчал Юлик в шутку. От запаха табака его всегда мутило, но в последнее время он был повсюду, следовал за Юликом неотступно, так что даже всерьез возмутиться больше не получалось. — Не нравится? — спросил сочувственно Руслан. — Терпимо. Я привык уже. — Хочешь, я брошу? Юлик нахмурился удивленно, поднимая на Тушенцова взгляд. Тот выглядел предельно серьезным, с решительным блеском в глазах и сжатой мужественно челюстью, как будто собирался при необходимости бросать прямо здесь и сейчас. — Да ладно, — успокоил он Руслана, — Я же не изверг какой-нибудь. — Так хочешь или нет? Юлик подумал секунду и решил все же сказать правду: — Хочу. — Тогда брошу, — отозвался тут же Руслан и прибавил с хитрой ухмылочкой на губах, — А знаешь, чего я хочу? — Чего? — Тебя! — последовал молниеносный ответ, и Юлик, не успев даже опомниться, оказался прижат к дивану без всякого шанса на отступление. — Тушенцов, ты маньяк! — пожаловался он, чувствуя, как чужая ладонь протискивается нахально между ног, — Сексуальный… маньяк… — Ага, — согласился радостно тот и ущипнул его игриво за ягодицу, — Ты попался, Юлик, сдавайся. Сопротивление бесполезно. И Юлик не стал сопротивляться. Тебе можно, — думал он, позволяя терпеливо Руслану распускать руки, хотя понимал отчетливо, что ко второму раунду пока совершенно не готов, — Тебе все можно, все что захочешь, только не бросай меня. Только смотри и дальше — так будто жить без меня не можешь. Потому что я, кажется… Я без тебя не смогу. Никак не смогу.

***