Паршивые овцы

Волшебники не знают, как лечить рак, и все это только потому что сами подобным не болеют — магия хранит их, но не простых людей. Зачем тратить годы жизни на исследования, которые не принесут большого почета, ведь Статут Секретности воспрещает открываться маглам, а доказать эффективность возможного лекарства без раскрытия тайны невозможно. И с отсохшими конечностями маги тоже дела не имеют, причем по той же причине — подобные аномалии крайне редки. Лора Робертсон и Беатриче — всего лишь маленькие погрешности, из-за которых механизм закона не повернуть вспять, именно поэтому Лора после рецидива лейкемии оказалась в Онкологическом госпитале, а не в Мунго — колдомедики не умеют проводить химиотерапию. Зато потом, когда ей станет лучше, миссис Робертсон перевезут в больницу для магов и начнут курс зелий, чтобы вернуть подорванное здоровье. — Мистер Сметвик сказал, что тебе вырастят новые волосы, если захочешь. Хотя ты и сейчас самая красивая, — Бетти осторожно погладила мать по лысой голове и широко улыбнулась. — Ты мама самого веселого и неугомонного сотрудника Мунго, так что они будут с тебя пылинки сдувать! Или я познакомлю их с Пушком и скажу ему страшное слово… «играть»! — Беатриче, какая ты шутница… — женщина улыбнулась в ответ и обняла слабыми руками дочь. Они не видели лиц друг друга, поэтому не заметили, как с обоих слезли натянутые улыбки. Ложь во благо. — Дашь мне попить? — Конечно, мам. Воду с лимоном? Бетти отошла к окну и застыла с поднятой рукой перед кувшином. Можно начертить на зеркале воды руну Соулу. Она не просто несет с собой успех и победу, но и силу исцеления. Один глоток волшебной воды облегчит мамины муки, но не вылечит от лейкемии, ведь обманутый организм видит раковые клетки здоровыми. Просто они из-за мутации бесконтрольно делятся и растут, а от химиотерапии разрушаются чуть быстрее нормальных. Одобренный врачами яд прекращают применять, когда очаги мутации отмирают, а потом лечат от побочных симптомов. Дать маме эликсир сейчас — «оздоровить» рак, дать пару дней передышки и обречь на продление боли. Бетти уже пыталась помочь, но стало только хуже. — Держи, мамуль. Твоя простая вода с лимонным соком. Тебе красную или синюю трубочку? — Любую, Пчелка. У Бетти была с собой целая батарея зелий, готовая к использованию в тот момент, когда врачи скажут об успешном завершении терапии. У папы была такая же — они сменяли друг друга на посту у больничной койки. Они справятся.

***

Горше горя — только бесконечный поток жалости, заставляющий снова и снова скатываться в отчаяние, поэтому Бетти делала вид, что все хорошо. Маму не отпускали из больницы, папа дежурил у ее постели или был вынужден выходить на работу, и прийти бы их дому в запустение, но дядя Барти вызвался помочь по хозяйству. Старый моряк часто напевал блюз, занятый чисткой овощей. Его обожженные в пожаре руки парились в резиновых перчатках, а на все уверения, что шрамы никого не будут смущать, он отвечал: — Ей-ей, может, я сам смущаюсь? Счищенная шкурка длинной полоской свернулась на дне мусорного ведра, Бетти ничего не ответила, только наклонила пониже голову. Барти заметил неладное, когда по кафелю тихо застучали соленые капли — Бетти молча плакала. — Эй, ты чего? Мне уже давно не больно. — Я боюсь… Я боюсь, что мама… умрет! Девочка упала лицом в ладони. Первый же вырвавшийся всхлип перешел в рыдания, которые не прекратились, пока красная рубашка старика не потемнела от слез. Такие реки нельзя держать в себе, чтобы не захлебнуться, когда плотина не выдержит. В конце концов, рыдать в чье-то плечо намного легче, чем в подушку, ведь подушка не пахнет конфетами, ромом и табаком. Она, не утешает, не гладит по макушке и не говорит: «Ей-ей, все будет хорошо». — Дядя Барти, сделайте для мамы амулет гри-гри, как у вас! Пожалуйста! — Би шмыгнула носом и украдкой вытерла сырость. — Я отдам вам все мои сокровища, даже карточки с Дартом Вейдером и бабушкину брошку. — Ох… Я хотел взбодрить тебя стишком про пчелку, но… видно придется ответить другим стихотворением. Мне его рассказал один поэт, с которым мы познакомились в Пуэрто-Рико. «Когда я был дитя и бог, Могер был не селеньем скромным, А белым чудом — вне времён — сияющим, огромным... Всё на своих местах — вода, земля и небосклон, Церквушка — дивный храм, домишки — светлые хоромы, И я, сквозь виноград, с весёлым псом несусь тропой укромной, И мы, как ветер, невесомы, беспечны, словно громы, И детства мир от мира горизонтом отделён. Прошли года, и после горестной разлуки первой Вернулся я в мой сказочный Могер и не узнал Могера. Кругом — ни храмов, ни хором; в кладбищенской тоске безмерной, В уединенье полном — средь лачуг — застыла тишина. И я уже не бог, я муравьишка, жалкий смертный; Всё пусто, лишь рассыльная Кончита, солнцем сожжена, По знойной улице бредёт, вся в чёрном и лицом черна, А вслед за ней... ребёнок-бог с божественной собакой верной; В себя ребёнок погружён, витает в облаках — волшебных сферах, Собака — так важна! — и в нужности своей убеждена. А время... за ребёнком-божеством умчалось время... Кому из нас дано изведать чудо повторенья?! О, если бы не знать, вовек не знать, не знать старенья, И снова стать зарёй, и оставаться божеством — Вне всех времён — и умереть в Могере сказочном моём!» (Хуан Рамон Хименес. Diario de poeta y mar. 1948) Бетти слушала внимательно, но с каждой новой строчкой понимала, что это отказ, не высказанный напрямую. Разочарование опустилось на плечи тяжелым грузом… — Вы не сделаете гри-гри… — Нет, — Барти закопался в карманах, ничуть не печалясь, поэтому не сразу заметил состояние девочки. — Эй, ты что, плохо слушала? Я старый человек, который со скрипом верит в чудо, а без веры никак не обойтись. «Ребенок-бог», поняла? Ты сама сделаешь самый лучший гри-гри, — он помотал перед ней маленьким пустым мешочком и шустро отдернул его, стоило протянуть руку. — Нет-нет. Сначала сварим суп, а потом будем колдовать и рисовать «веве», чтобы духи знали, кого из них просят о помощи. — Хорошо. Пусть будет суп, — повеселевшая Бетти совершенно по-мальчишески вытерла мутную каплю под носом кулаком. — Только без лука! Он противный и скользкий. — Кинем его целиком, вытащим, выбросим и проклянем, раз такое дело. Суп был безжалостно сварен и снят с плиты, две порции разлиты по тарелкам, когда входная дверь распахнулась от сильного пинка. — Особую аптечку, скорее! — Дадли пытался отдышаться, опираясь руками о колени. — Там Песчинка! Уф-уф… Она укусила! Уф-ф-ф… Гарри уже бежит! С тачкой! При чем здесь кобра и тачка стало ясно буквально через минуту — Гарри на полном ходу влетел в калитку Робертсонов, держа за ручки садовый инвентарь Дурслей, а в жестяном корыте лежал худющий черный пес и пускал из пасти пену. Лохматая псина не придумала ничего лучше, чем пробраться во двор, который с недавних пор сторожит очень ядовитая змея. Конечно же, кобеля укусили, а Гарри незадолго до вторжения спустил свой запас безоара на мистера Дурсля, которому на следующий день после дня рождения дяди Барти было нужно присутствовать на важной встрече. Безродный пес всего за две минуты повысил свою цену на десяток галеонов, учитывая потраченные на него зелья, буквально высосал миску супа (без вареного лука) и завалился спать, но главный вопрос так и не был решен. — Тетя меня убьет, — прошептал Гарри, чтобы не разбудить страдальца. — Сначала Хедвиг, потом Песчинка, у Дарта Саранчи крокодил… Теперь еще и пес. Куда его теперь? И тетя Мардж скоро приезжает… — Хм, — Дадли задумчиво поковырял подбородок. — Может, в собачий приют отдадим? — С укусом кобры и… лекарствами в крови? — Бетти осеклась, увидев заинтересованный взгляд Барти. — Его надо сначала долечить, а потом думать. — А давайте его ко мне, — предложил моряк. — И мисс Мэрилин не будет скучно. — Правда? Спасибо! — Гарри так радостно кивнул головой, что очки слетели. Пришлось их протирать и водружать обратно на нос. Тут он и заметил опухшие глаза подруги. — Бетти, с миссис Робертсон все хорошо? — Пока не очень, но скоро обязательно станет лучше!

***

Бетти сидела в палате, нашептывая камешку с дорожки Цветочной улицы свои самые сокровенные желания. Вернее, желание, ведь оно было единственным. «Пусть маме больше не будет больно». В ладанке дожидались завершения ворожбы прошлогодняя шкурка Песчинки и бумажка с веве Дамбалы, лоа радости и счастья, Великого Белого Змея. Знак духа со всем тщанием нарисовал Дадли, змеиную шкуру наполнил магией Гарри, а мешочком занималась Гермиона — друзья твердо решили помочь. «Пусть маме больше не будет больно». На камешке пришлось выцарапать руну Дагаз куском кварца (только не хладным железом, Пчелка! Духи его не любят), желая преобразить и дать новую жизнь. С этой галькой нельзя прерывать телесный контакт, пока колдовство не закончено, и Бетти постоянно наполняла ее своим желанием чуда, а когда нужно было заняться чем-то другим — прятала за щеку, как хомяк орехи. «Пусть маме больше не будет больно». Уже три дня она ворожила, просыпаясь по ночам в страхе и проверяя «тайник» — вдруг проглотила? Бетти нечаянно сколола зуб, но отступать даже не планировала. Только пила по часам обезболивающее и снова шептала для камешка. «Пусть маме больше не будет больно». Минуты, часы, дни, повторяя тысячи раз, пока кусочек любимого дома до краев не наполнится отчаянной надеждой и верой в добрый исход, ведь лучший гри-гри получается, когда твое искреннее желание затопляет берега. — Бетти, — Поттер потряс за плечо скорченную на стуле девочку. — Не хочешь пойти в буфет? Уже время обеда. — Нет, — Бетти до боли сжала гальку в кулаке. — Я не голодная. Или дождусь папу. — Тогда я пойду и возьму для тебя сэндвич. Без лука? — Все равно. Спасибо, Гарри, — произнесла в закрывающуюся дверь и продолжила ворожбу. — Пусть маме не будет больно… Парвати как-то раз рассказывала о мантрах, священных фразах, повторяя которые можно впасть в транс. Гарри говорил, что это чем-то похоже на медитацию, но Бетти никогда не удавалось ни то, ни другое. Беспокойные мысли постоянно скакали в бедовой голове, запутывая дорогу к своему «Я», но сейчас Беатриче словно плыла, а мир плыл вслед за ней. Слова медленно капали сияющим медом, воздух сгустился до такой степени, что раскрасился во все цвета радуги, словно пропущенный через призму Ньютона солнечный свет. Вот только воздух лежал не скучными полосами, а прихотливо закручивался, своим касанием изменяя все вокруг. Исчезла больничная койка с мамой, размылись капельницы и жалюзи, громоздкий мерно пищащий прибор превратился в серый прозрачный валун, а потолок и стены истаяли утренним туманом, открывая зеленое небо. Тишина, которую не тревожат звуки реального мира… Бум! Пришедшая в себя Бетти внезапно свалилась со стула — ее нечаянно столкнули прибежавшие врачи. Кардиомонитор захлебывался писком, мама металась по кровати и стонала от боли. Би поднесла руку ко рту, желая поскорее закончить колдовство для гри-гри, но ладонь была пуста — камешек вылетел из кулака при падении. Сердце бешено колотилось, пока Бетти ползала по полу, мешая медикам, пока выдергивала из-под чужих ног отдавленные каблуками пальцы. В итоге кто-то схватил ее за шиворот и оттащил в угол. — Девочка, не мешай! Рунный камешек нашелся под столиком, на котором совсем недавно медсестры неспешно подготавливали шприцы. Окатанные бока гальки успели потерять тепло, накопленное за все три дня. Неужели… это конец? «Пусть маме больше не будет больно!» Бетти выплескивала свое желание так отчаянно, что не могла даже пошевелиться — снова и снова шептала заветные слова, не отводя взгляда от больничной койки и суетящихся вокруг врачей, выкрикивающих команды дать кислород и морфий. Лица мамы не было видно, только сжавший простынь упрямый кулак. «Пусть маме больше не будет больно! Пустьмамебольшенебудетбольнопустьмамебольшенебудетбольно!» Почему… Почему они остановились?! Почему опустили руки?! Зачем приказывают отключить все?! Осталось всего чуть-чуть! Бетти рванула зубами завязки мешочка и кинула камень к веве Дамбалы и змеиной шкурке — колдовство должно сработать! Она протиснулась сквозь строй медиков и быстро положила ладанку на мамину грудь, почти вдавливая амулет в плоть трясущимися руками — нет времени надевать гри-гри на шею. Ровный писк кардиомонитора ввинчивался в голову, заглушая любой звук. Даже грохочущее в ушах сердце словно замолчало, что уж говорить про чужие горестные слова, которые Би могла прочесть только по губам. — «Бетти, пойдем. Пойдем отсюда», — беззвучно открывал и закрывал рот Гарри, чьи глаза слишком сильно блестели за очками, а губы дрожали. — «Дарт Марвел говорит, что не надо на это смотреть. Пойдем». Сделаешь шаг за порог — обратно не вернешься прежним. Там, за невидимой чертой, мама навсегда останется такой: лысой неподвижной куклой с пустыми запавшими глазами, неровно прикрытыми веками и последней слезой на бледной щеке. Шаг за порог — признание неудачи, которую не исправишь. Бетти вцепилась в тело матери, до боли вжалась лбом в больничную пижаму, пропахшую смертью, и всей душой пожелала увидеть маму живой и здоровой. Снова, хотя бы на минуту, на еще одно мгновение! И все равно, кто ей поможет! Воздух стал тяжелым, словно гранит. Заклубился дорожной пылью, заволок других людей серым облаком, хлестнул горячим ветром по глазам, мгновенно высушивая слезы. Вместо палаты — перекресток в пустыне, терзаемый смерчем. Пыльный ураган пах ромом, табаком и шоколадом. Он пробирался за шиворот, обжигал спину, дергал за волосы, песком забивал рот и уши, а его завывание складывалось в единственное слово: «Цена»… — Всё что угодно! «Возвращение»… — Подожди! — Бетти закрылась руками от пыли. — Не уходи! Какая цена тебе нужна?! Какая?! «ВОЗВРАЩАЙСЯ!» Горячий ураган толкнул ее в грудь, опрокидывая на спину. Вот только упала она не пыльную дорогу, а на кафельный пол, прямо под ноги медиков. — Это что такое было?.. — один из врачей стянул с себя шапочку и уже хотел присесть рядом с взъерошенной Бетти, когда протяжный писк кардиомонитора сменился дробным заполошным стаккато. — Пульс! Есть пульс! Кислородную подушку! Подготовить адреналин! Что стоите?! Пошевеливайтесь! Бетти трясло от пережитого, но она позволила увести себя в коридор, где Гарри по совету ситха влепил ей отрезвляющую пощечину и силком напоил водой — она до скрипа сжимала зубы, чтобы стук не заглушал самый прекрасный звук на всем белом свете — ровный «пип-пип-пип». Бетти никогда не пользовалась своим даром в больнице, ведь кругом слишком много боли и страдания, но сейчас она чуть-чуть открылась и с облегчением окутала себя эмоциями засыпающей мамы. Немного тревоги, усталости, желание сходить в душ… но не обреченность. Беспокойство Гарри и ситха ощущалось надежной стеной, на которую можно опереться. — У тебя песок в волосах. Наклони голову, — Гарри аккуратно протряхнул отросшие пряди. — Мы с Дартом Марвелом слышали, о чем ты кричала перед падением. Учитель говорит, что с тобой кто-то заключил договор. Что у тебя попросили? — Ч-чтоб-бы я в-вернулась. Н-наверное… — Куда? — Н-не знаю… Может, домой? Или в Х-хогвартс, — Бетти дернула плечами и прислонилась к другу. Мандраж постепенно сошел на нет. — Я даже готова вернуться в свою старую школу, к одноклассникам-упырям. Как думаешь, если я через дядю Барти передам фейри, что иногда сильно туплю, они пришлют мне карту? Ну или хотя бы стрелочку нарисуют? Согласна даже на пинок. — Би… Гарри упал лицом в ладонь, но Бетти знала, что в душе он смеется. Ситх злился и сокрушался, что у него нет под рукой ни одного Пожирателя Смерти, которого бы можно было отправить вразумлять детишек старыми-добрыми розгами. Гарри потом сказал, что Дарт Марвел угрожал Долоховым. Бетти бы расхохоталась, но голова раскалывалась — даже моргать было больно, а еще тошнило и клонило в сон. Если бы не остатки бодрящего зелья, растянулась бы прямо в коридоре. — Может, ты все-таки поспишь? — Гарри придержал ее за локоть. — Ты чуть в стену не врезалась. — Да со мной все в поря… Свет померк, забрав с собой земное тяготение и ломоту в костях. О-о-о… Это дивное пограничное состояние пре-сна, когда даже самая дикая галлюцинация кажется логичной и прекрасной… В конце концов, цветной ветер и вековой лес с цветочными полянками — не самое худшее зрелище, ведь Бетти опасалась, что ей привидится какой-нибудь ксеноморф или инопланетный охотник. Ну или Пеннивайз на крайний случай.

***

Дом «дядюшки Барти» превратился в полевой лазарет. Менее пострадавшие Бетти и Дадли сидели с кульками льда у ушей, а вот Гарри пришлось положить на диван и воспользоваться подручными инструментами. — Ой-ой-ой-ой! Больно! — Гарри дернулся. — Уж потерпи, раз решил стать неслухом, — Барти Легран скрипнул ножницами, разрезая кроссовки Гарри, чтобы их можно было аккуратно стянуть с ног. — Я тебе что говорил? Не докучай лоа, не требуй у них ничего, тем более у таких могущественных, как Папа Легба. А ты что сделал? — Да я только хотел спросить про Бетти! — мальчишка порывисто подался вперед, но ничего не сказал. Стиснул зубы и ждал, пока Барти освободит ступни от обуви. Ага, теперь срезать носки. — Я хотел только спросить… — Балбес ты, Гарри Поттер, — бокор осторожно отлепил промокшую от сукровицы ткань. — Папа Легба — покровитель путей и перекрестков, он дает не ответы. Предоставляет выбор и смотрит, по какой дороге пойдет человек. Это счастье, что отделался немного ошпаренными ногами, как главный баламут, а твоим разбойникам только выкрутили уши. Вам повезло — духи не убивают детей. Так, лишь по носу щелкнули, чтобы не лезли, куда не просят. Глупые, глупые детишки… Ума прийти на перекресток и нарисовать веве Папы хватило, а про дары и уважение забыли, за что и поплатились. Ну ничего, в следующий раз осторожнее будут. — А-а-а! — Прости! Прости! — Беатриче отпрянула, убирая подальше ватку с лекарством. — Может, сначала выпьешь из «особой бутылочки»? У меня осталась одна. Что скажешь, Дарт Саранча? — Все равно он не сможет идти. Я сгоняю за тачкой, — крепыш-кузен осторожно коснулся багрового уха и хмыкнул. — Не завидую тебе, Очкарик. Запашок будет тот еще — на ней недавно навоз перевозили. Дядя Барти, можно я возьму с собой Блэки? Черный пес прыгал под окном и гавкал, просясь внутрь дома. Конечно же, он никуда не захотел идти. Стоило немного приоткрыть дверь, как он сбил с ног Дадли и вихрем вбежал в гостиную. Кобель то устраивал тяжелую морду на коленях Поттера, то пытался облизать лицо парня, не прекращая скулить. Бетти не стала расшифровывать чувства пса — и так было видно, что тот очень беспокоится за Гарри. Доиграется кобель… Пожалуй, для раскрытия «лохматых» секретов еще рано, но ведь никто не мешает устранить небольшое недопонимание, пока Дадли вышел. — Беатриче, почему вы сначала пришли ко мне? — Барти перетирал в ступке травы, не поднимая глаз. — С чего вы решили, что Папа Легба — это я? — Ну-у-у… Вы все время путешествуете, любите ром, конфеты и табак, у вас есть собака… — Бетти виновато почесала красное ухо. Ойкнула, потерла нос. Переглянулась с Гарри. — А еще вы знаете о фейри так много, как будто вы один из них, и все время ходите в перчатках. Это чтобы не прикасаться к железу, да? — Ты обманулась, маленькая Пчелка, — Барти снял с руки перчатку. Дневной свет коснулся стянутых пятен от ожогов. — Не каждый собачник, любящий выкурить трубочку после рома с конфеткой, — верховный лоа. Я докажу тебе это, если дашь мне гвоздь, который торчит из твоего кармана. Хладное железо, обжигающее духов сильнее пламени, ничего не сделало бокору, пообещавшему никогда не лгать. Всему свое время, даже для правды. А пес? Пусть наслаждается минутами покоя, ведь нить его судьбы извилиста, опасна и коротка, как вероятный жизненный путь Беатриче. Через десять минут Бартоломью Легран махал вслед детям, которые с визгом и смехом катили к Дурслям тачку с пассажиром. Гарри изображал сирену скорой помощи, счастливый пес бежал рядом, облаивая всех котов и прохожих. Барти нехотя выпустил из рук невидимые нити судьбы. Живое золото множилось и разветвлялось, отражая варианты будущего. Белая сова уже принесла в дом Дурслей магическую газету с объявлением о побеге Сириуса Блэка, но если пес решит оправдать себя и примет человеческий облик, то получит только недоверие от Гарри, ведь тот еще не отошел от коварства духов. Если кобель увидит газету первым и попытается уничтожить ее — миссис Дурсль разозлится из-за беспорядка и не осадит сестру своего мужа, когда та попытается задеть Гарри. Если кобель будет вести себя мирно, но останется там на ночь, его раскроют маги в красных плащах, которые будут сопровождать Министра, решившего напоказ позаботиться о Мальчике-Который-Выжил. Вариантов много, но подтолкнуть к нужному очень просто, если подгадать момент — достаточно отправить к Дурслям болонку. — Мисс Мэрилин Монро, присмотри за Блэки. Не дай ему буянить и пусть возвращается не позже, чем через час, — Барти отстегнул поводок. — Сделаешь, как я прошу, получишь человеческий ужин и будешь есть за столом. Я даже столовые приборы разложу, хоть ты и не сможешь их взять лапами. — И старый добрый эль вместо чая, — добавила болонка хрипловатым мужским голосом. — Или вересковый мед. Договорились? — Договорились, — Барти пожал протянутую лапу и невольно шикнул, когда магия скрепила сделку слабым электрическим разрядом. — Смотри, держись подальше от бульдога тетки Мардж — у него давно не было самки. Болонка в ответ пробормотала несколько проклятий на староанглийском и затрусила прочь. Барти постоял на пороге еще немного, перебирая золотые нити. Ну вот, теперь все стало намного лучше. Он удовлетворенно хмыкнул и уже почти зашел в дом, когда на улице раздался хлопок аппарации. Нить его собственной судьбы сама впорхнула в руки. Ровное золото мочалилось крупным узлом, расползалось на пару десятков паутинок, но все же собиралось чуть дальше в целое. — Настоящее изменчиво, но будущее благоприятно… — бокор с облегчением выдохнул, поворачиваясь к затаившемуся магу. — Заходи, не стой на пороге, раз пришел. Или ты явился как враг? — Как гость, — невидимость сползла со знакомого мага в алом плаще. Кингсли Бруствер? Лучше, чем параноик-Грюм. — Преломим хлеб? — Нечего преломлять. Я все съел и давно не ходил к булочнику. — А торт подойдет? — аврор вытащил из волшебной торбы большую коробку. — Это не всё. В сумке есть отличный виски и лучший вирджинский табак. — Ох, купил меня с потрохами! — Барти посторонился и шутливо поклонился. — Проходи, дорогой гость. Что стар, что млад. Кингсли тоже принял его за Папу Легба, так что Барти просто повторил свою речь, пока кружил с ножом над тортом. Гвоздя у гостя не было, но и это не беда — бокор обхватил ладонью железное лезвие, демонстрируя свою смертную сущность. — Вот видишь? Я самый обычный… — Мне нужен Папа Легба! — маг стукнул по столу. — Я на распутье, я принес дары и со всем уважением прошу совета у лоа, которому открыты все дороги. Ответь мне! По телу Барти пробежала дрожь, за ней прокатилась волна жара, следом онемели конечности, а сердце больно сжалось. Он почти упал на столешницу, сминая в кулаке рубашку на груди. — Нет! Ты же сказал, что эта неделя только моя! — прохрипел Барти, не выпуская из другой руки нож. Лезвие распороло кожу, по шрамам потекла кровь. — Я согласен… Кингсли попытался ослабить судорожно сжатый кулак, но тот был словно каменным. «Дядюшка Барти» дернулся еще раз, а потом спокойно выпрямился. Магу вдруг стало страшно — с рук мистера Леграна стремительно сползли отметины от огня. Ожогов больше не было, однако кулак с ножом дымился, распространяя запах горелой плоти. — Может, отпустишь меня наконец? Железо жжется, — другой, более могущественный Барти, указал глазами на руки аврора. Нож лязгнул о стол, раны затянулись прежде, чем затих звук. — Ну вот он я. Чего ты хотел? Или я зря вселился в этого колдуна прежде времени? — теперь уже Папа Легба щурился на заходящее солнце, ковыряясь серебряной ложечкой в куске торта, словно ничего особенного не случилось. — Я… Мне… Я пришел узнать… — Кингсли нервно потер лицо. — Зачем вы решили вернуться в мир людей? — Потому что вы, волшебники, больше не соблюдаете свою часть Договора, — Барти-Легба захотел распечатать бутылку виски, но железная крышечка обожгла пальцы. — Не поможешь старому пройдохе? Я за это открою тебе истину, которую многие предпочли бы не знать. Папа Легба очень древний дух. Когда-то давно он жил в Африке, где зародилось человечество. Он видел первые шаги цивилизаций, расцвет и крах империй, но что бы ни случилось, его цель была неизменна — присматривать за миром, открывать дороги для духов и помогать заблудшим путникам. Шло время, его мощь росла, на новых землях появлялись другие божки, но Папа Легба оставался главным, не брезгуя ходить среди смертных. Волшебники, обычные люди… Лоа не видели между ними разницы, но отличие все же было — маги со временем стали тяготиться заведенным порядком вещей. Они, подобно отрокам, воспротивились контролю свыше, изобрели ловушки и печати, огородили свои дома от взоров и громко заявили, что они не малые дети, чтобы за ними надо было присматривать. — Мы согласились с вами, заключили Договор, — Папа Легба неторопливо набил трубку. — Старомодные духи ушли, как вы говорите в Британии, под Холм, а мудрые маги взяли на себя обязательство приглядывать за миром. Но скажи мне, Кингсли из рода Брустверов, когда ты в последний раз расчищал заросший ручей? Или заклинал тучи, чтобы посевы не побило градом? Или исцелял болезного просто так, потому что это правильно? Не помнишь? Или никогда так не поступал? — Статут Секретности… — …ничего не значит. Вы перестали помогать людям и природе намного раньше, чем идея об отделении от остального мира поселилась в ваших головах. Вы, маги, наплевали на свою часть Договора, поэтому мы вернемся в своей истинной мощи, а дорогу нам проложит вера ваших детей. Думаешь, Гарри Поттер особенный? Нет, он один из тысяч. Духи бросили жребий, выбирая себе города и страны вслепую. Кернунн отправился в Японию, Иштар смущает горячие сердца на Аляске, я выторговал себе окрестности Лондона, чтобы слуга не мотался туда-сюда, а Дед Мороз работает кондиционером на моей родине. Да, представь себе, я знаю, что такое кондиционер. И могу так послать по матушке, что во мне никто не заподозрит древнего лоа. Духи меняются крайне медленно, ведь у них больше нет души, но Папа Легба часто вселялся в тела, в которые его любезно приглашали. Да, «Барти» раньше действительно служил на корабле, обгорел при пожаре и звался другим именем, но после приглашения его пришлось сменить, чтобы ложь не оскверняла уста духа. БА-ртоломью ЛЕГ-ран. БА-ЛЕГ. ЛЕГ-БА. Лингвистическая шутка, так говорит Лора Робертсон, чью душу он недавно вернул из-за Грани по Договору с маленькой Пчелкой. — Цена — возвращение, и рано или поздно Беатриче ее заплатит, — одержимый человек споро накрыл шикарный стол на одну персону и открыл дверь скребущейся болонке. Через мгновение псина оказалась водружена на белоснежную скатерть, а вокруг ее шеи была повязана салфетка. — Не спрашивай, куда нужно вернуться, что вернуть или зачем. Это секрет, иначе игра станет неинтересной для всех участников. Мисс Мэрилин, вересковый мед или эль? — Старый добрый виски, — ответила собака со старческим брюзжанием. — В блюдечко, если можно. — Алкаш! — Легба перехватил удивленный взгляд аврора и жестом прервал невысказанный вопрос. — Нет-нет, ты будешь разочарован правдой, так что лучше тебе не знать, кто скрыт под песьей шкурой. Но если ты столь же любопытен, как я, и готов уступить мне свое тело на недельку… Знаешь, иногда надоедает быть стариком. Спина, суставы, голова болит от погоды, прохожие порываются перевести через дорогу, а красивые девушки называют милым дедушкой… — Как-нибудь в другой раз. — Ну и ладненько, — «дядя Барти» хлопнул в ладоши. — Выпьем еще по одной, устроим маленькую шутку и каждый отправится заниматься своими делами? Чур детишек не баламутить — им скоро в школу. В чем заключалась «шутка», Кингсли понял, когда решил рассказать о встрече Дамблдору. Вместо внятного доклада аврор изрек такую белиберду с писками и хрюканьем, что его упекли в Мунго на семь дней. Папа Легба, вот пройдоха! Одержимость для себя не выторговал, но на неделю все равно выкинул из жизни.