II.
2 декабря 2019 г., 20:53
Там, за рекой из горечи, за родником скорбящих бог прижимал кудрей бесценное злато к груди - попробуй, найди
тех, кто был счастливее в этот момент
— Так что, говоришь, Ганимед? — поцелуем, коварным и жарким, впечатан в губы вопрос;
— Зевс пожаловал откуп, царь Трос получил золотую лозу работы Гефеста.
— Твой же достоин петли как самого щедрого жеста.
На шее Икара цветут ярко-алые маки, и полнится мраком наивность ласковых глаз.
И льнет он все ближе, укусы - что поцелуи, - интимнее и острее. Спроси его, милая птица - а где Ганимед сейчас?
— Он спит на груди Астрея.
— Я тоже там буду?
— Все будем; ты - любовник самый далекий.
Но то - впереди, и звездное небо пополнит душа Икара; пока что он тонет в объятиях бога, пытаясь сбежать от жара, от пыла в своей груди - но спицей насквозь прошьет, подняв естество сатира, натянет, подобно струне звенящей, клокочущей лиры, так тонко и осторожно. На берегу, в тихом журчании волн, двое разделят ложе. Совсем немного, и Стикс мутят вовсе не слезы, - но белым, жемчужным, густым, и вовсе не воском.
Аид берет его грубо и жестко, царапая бледную спину; толчками - в камень, рычит, будто зверь, будто самый голодный бес, ненасытно терзая лаской горячее тело. Что остается теперь? Податься навстречу, наметить выше небес.
Несмело и робко ответить, в холодные тонкие губы целуя Смерть.
