Сердце солдата

«Мы беспомощны, как покинутые дети, и многоопытны, как старики, мы стали черствыми, и жалкими, и поверхностными, — мне кажется, что нам уже не возродиться.» Э. М. Ремарк. На западном фронте без перемен (в пер. Ю. Афонькина)

***

В ботинке у него была дырка. Аккурат на пятке — разошёлся дешёвый синтетический материал, достаточно, чтобы можно было просунуть палец, но ещё не достаточно, чтобы он решил их выбросить. Не то чтобы он мог позволить себе новую пару, даже если бы решился выбросить эту, но всё же. Интересно, как бы он вообще доставал себе эту новую пару. Ему казалось, что его рост, возраст, большие голубые глаза вызывали у продавщицы в магазине жалость... Ему всё же хотелось, чтобы было, что отдать взамен. Может, что-то вроде цветов, или открытки, или ещё какой-нибудь херни. Что-нибудь миленькое или вроде того — девушкам же нравятся милые вещицы, да? Он мог бы сделать что-нибудь получше, чем сбежать без оглядки с парой прижатых к груди ботинок. Может, он мог бы там поработать и тогда... — Какого чёрта ты делаешь? Шепард поднял взгляд от своих ботинок. — Не твоё собачье дело, — ответил он Финчу. Уткнув пятки в бордюр, он обнял колени руками и уставился прямо перед собой на цветастые киоски, распродающие всякое контрабандное добро. — В общем... — Финч скопировал позу Шепарда и придвинулся так, что лицо его оказалось всего в нескольких дюймах, и Шепард мог почувствовать запах лепёшки, уворованной на завтрак. — Ты думаешь, что у тебя получится? — Я знаю, что получится, — сказал он, отодвигаясь от Финча. Здесь было достаточно шумно, так что Финч мог хоть во всё горло кричать об их планах, никто бы и внимания не обратил. — Я войду, найду жертву, стяну карточку из заднего кармана, а затем пойду к месту встречи у той дурацкой безрукой статуи. Финч энергично закивал: — Ага-ага. И тогда нас примут. — Меня примут. Ты-то ничего не сделал. — Ой, да ладно тебе, Шеп. Ты же знаешь, я не такой мастак воровать, как ты. У меня руки слишком большие. И я не такой коротышка. Шепард разозлился. — Я не коротышка. И вообще, Красные говорили, что им нужны ребята, которые могут для них воровать. Если ты не умеешь, какой им с тебя прок? Финч от этих слов пришёл в ужас: широко распахнутые глаза, открытый рот. Выглядело даже забавно. — Но ведь ты сказал, что поделишься со мной! Нас обоих примут, если мы разделим бабло и принесём по отдельности. Шепард отмахнулся и поднялся, несмотря на мольбы Финча, когда увидел прекрасную цель. Лавируя между людьми, он вёл себя как можно непринуждённее, хотя в действительности сердце сейчас грозило вырваться из груди. Он уже делал это прежде: засовывал руку человеку в карман и вытаскивал оттуда немного налички, ничего особенного, — но в этот раз всё было иначе. Если он всё сделает правильно, его жизнь изменится. Он станет частью чего-то большего — частью банды. Красные будут помогать с одеждой и пропитанием, он будет вместе с другими ребятами и ему будет где переночевать. Красные могут дать ему место, где он будет считаться своим. Нужно только всё сделать правильно. Вытерев руки о джинсы, Шепард немного наклонил голову и непринуждённой походкой прошёл мимо цели. Это был высокий парень в облегающем костюме, явно сшитом на заказ, и когда он потянулся за чем-то, в тусклом свете ламп на его руке блеснули дорогие часы. Отлично. Дождавшись, пока парень заговорит с владельцем киоска, Шепард двинулся вперёд. Заметив торчащий из заднего кармана край кошелька, он подцепил его кончиками пальцев и аккуратно потянул. Не проверяя, заметил кто-то или нет, он поторопился прочь, пользуясь преимуществом своего меньшего (не низкого, спасибо большое) роста, чтобы незаметно проскочить рынок. Едва выбравшись из толпы, Шепард, не сдержавшись, расплылся в широченной ухмылке, засовывая трофей за пояс брюк спереди, прикрыв его рубашкой. Шепард чуть ли не вприпрыжку шёл к статуе, когда в нескольких футах от себя заметил Финча — такого же грязного, тощего и голодного, как и он сам. Ему не было нужды останавливаться — и помогать Финчу. Он мог просто отправиться к статуе навстречу Красным, и его примут. Он будет в безопасности. Финчу он ничего не должен. И всё же он остановился. Вздохнув, он быстро подошёл к Финчу, вынимая кошелёк. Достав какие-то бумажки и придержав кредитки для себя, Шепард сунул деньги Финчу в руки. — И не говори потом, что я ничего для тебя не сделал, — сказал он.

***

— Я редко встречаю людей, которые добавляют сливки в чай. Кентуорт наблюдала, как Шепард уверенными движениями готовил чай. Заварка была крепкая, пожалуй, даже передержанная. В свой она добавила немного молока и лимон, Шепард же налил сливок, обычно используемых для кофе, и медленно помешивал ложкой, намеренно избегая касаться ложкой краёв керамической чашки. Он бросил на неё взгляд и пожал плечами. — Видимо, это канадская привычка. Он откинулся назад и осторожно подул на чай. Кентуорт наблюдала за ним. Сегодня он был гораздо расслабленнее, сел на диван, соглашался на всё, что она предлагала. Не проявлял дружелюбия как такового, но также и не отгораживался стеной. Что-то явно произошло в последние несколько дней. — Вы выросли в Канаде? — спросила она. Взяв датапад, она сделала несколько заметок о перемене в поведении Шепарда и его внезапном сотрудничестве. Может, сегодня у него просто хороший день — или, по крайней мере, лучше, чем прошлый. У всех так бывает, страдают они ПТСР или нет. Так что она сделает заметку и посмотрит, как пройдёт следующая сессия. Настроение солдат может меняться быстро и внезапно. Нажми не на ту кнопку… Что ж, Шепард попал к ней после инцидента с насилием. Она пока не знала его триггеров, как, по всей видимости, не знал их и он сам. — Нет, мой партнёр оттуда. По утрам кофе и чай обычно делает он, — ответил Шепард. — Это очень мило с его стороны. Хотела бы я, чтобы мой муж делал мне чай по утрам. Шепард сделал несколько глотков, прежде чем поставить чашку на стол. Откинувшись обратно на спинку, он вытянул ногу под столом, рукой машинально потерев колено. — Обычно я просыпаюсь раньше, но ему нравятся такие повседневные дела, — пояснил он. — К тому же у него лучше получается. Мне не хватает терпения, и я то выну пакетик раньше времени, то держу его слишком долго и вообще забываю достать. Как бы ни была занимательна тема чайных культур в мире, Кентуорт не меньше интересовало детство Шепарда, и она попробовала вернуть разговор к его детским годам, надеясь, что он подхватит. — Так где же вы выросли, если не в Канаде? — В одном из городов планеты. — Котором? — А это важно? — Ну не знаю, — выгнула бровь Кентуорт. — А вы как думаете? Шепард покачал головой. — Не особо. Главное то, что это был огромный грязный муравейник. Как большинство крупных городов. — Полагаю, вы в своих путешествиях успели повидать немало больших городов, — заметила Кентуорт. — Сколько-то повидал, да. Но даже в лучших из них есть своя клоака. — Справедливо, — кивнула она. — Тогда расскажите немного о своей жизни в клоаке вашего города. Шепард наклонился и взял чашку с чаем. Обхватив её руками, он через стол посмотрел на Кентуорт, пронзая пытливым взглядом. Честное слово, как будто после стольких лет работы это могло бы её напугать… — Не знаю, что вы хотите обнаружить, заставляя меня копаться в своём прошлом, но могу заверить, что оно не имеет отношения к тому, что происходит со мной сейчас. Я давно разобрался со своим детством и не вижу смысла поднимать эту тему. Кентуорт вздохнула и сложила руки на коленях. — Я могла бы разобрать каждое ваше слово с позиций психоанализа и объяснить, насколько это неправда, раз вы сразу принимаете оборонительную позицию, но не буду. Я просто объясню, почему хочу узнать о вашем прошлом: мне нужно составить о вас более полное представление. Если я собираюсь вам помочь, то открывать вашу историю на середине и надеяться, что удастся разобраться по ходу, бессмысленно. Так что проявите любезность к старой женщине и поведайте немного о своём прошлом. После этого они какое-то время смотрели друг другу в глаза, пока Шепард, очевидно, переваривал сказанное, после чего шумно вздохнул и откинулся назад с чашкой в руках. — Ладно. — Отлично, — улыбнулась Кентуорт. Включив запись на омни-туле, она скрестила ноги и устроила датапад на коленях. — Как я поняла, вы состояли в уличной банде. — Да. В Красных с Десятой улицы. Банда была небольшая, потому и попасть в неё было проще. — Как вы туда попали? — За карманные кражи. Они искали ребят, которые могли бы воровать для них, и я вроде как заплатил за вход. — Шепард отпил чая, видимо, немного расслабившись за время разговора. Сидел всё ещё по-солдатски прямо, но уже не так часто сканировал взглядом комнату и больше смотрел на Кентуорт, чем в окна за её спиной. — До этого я был сам по себе и обнаружил, что у меня были кое-какие способности. Я был мелким для своего возраста, верите или нет. — А где вы были до того, как присоединились к Красным с Десятой улицы? — Патронатные семьи. Я знал своих родителей, или, по крайней мере, думал так. Я их не помню, но они растили меня что-то около… двух лет, кажется. Затем мой отец умер, а вскоре и мама. — Вы знаете, что с ними случилось? Шепард покачал головой. — Никогда не приходило в голову спросить. Я был ребёнком, и меня больше волновало то, что у меня нет родителей, а не почему их нет, понимаете? — Это должно было быть нелегко. — Ага, — кивнул Шепард. — Да, пожалуй. Я был слишком маленький и плохо помню, но… да. Не знаю, везение это или нет. — Что вы имеете в виду? — Ну, в смысле, вы бы предпочли потерять кого-то, кого даже не помните, и тогда не придётся с горечью каждый раз вспоминать, ценой… ну, не помнить собственных родителей? Или потерять их и помнить о потере, но о них самих помнить тоже? — спросил он. Кентуорт ненадолго задумалась. Её родителей не стало давно, но они уже были пожилыми. У неё были годы близких отношений с ними и множество драгоценных воспоминаний, пусть временами от них немного саднило в груди. — Думаю, я бы предпочла знать их и горевать от потери, чем не знать вовсе. Хотя это и не тот ответ, который вы, полагаю, хотели услышать, — сочувственно произнесла она. — Нет, но зато честно. Наверное, мой образ мыслей в некотором роде и мешал мне, когда я впервые взял командование Нормандией. — В смысле, стоит или нет привязываться к кому-то? — осторожно спросила она. Шепард кивнул. Как будто сообразив, что всё ещё держит в руках чашку, сделал длинный глоток, чтобы немного потянуть время и подумать. Прочистив горло, он поставил чашку на стол и остался сидеть наклонившись, уперев локти в колени. — Когда руководишь кораблём, или командой, или ещё чем, то на тебе лежит ответственность за всех и каждого. Я всегда остерегался брататься с кем-то, привязываться, и какое-то время у меня получалось. Ну, держать дистанцию. И события на Торфане можно считать своего рода подтверждением. — Он ненадолго смолк, сведя брови. — В любом случае, я долгое время держался в стороне от всех. Но когда видишь одних и тех же людей годами, начинаешь зависеть от них, и… — Держаться на расстоянии становится сложнее, — продолжила за него Кентуорт, — смотреть, как между людьми образуется связь, пока ты стоишь в стороне, наблюдая, но не участвуя. Вам было сложно или вам нравилось быть отдельно от вашего экипажа? Шепард пожал плечами. — Если вы спрашиваете, было ли мне одиноко, то нет. Я привык быть один во всех смыслах этого слова. С людьми меня связывали только воинские узы: полагаться на человека рядом с тобой, рассчитывая, что он поможет тебе выбраться, если станет слишком жарко. Но чтобы дружба? Я никогда не искал дружбы у членов моих команд. И не знаю, почему, но… в какой-то момент мои приоритеты вроде как изменились. Понимаете, о чём я? Кентуорт кивнула. — Вы почувствовали, что важнее наладить связи с людьми, даже если потом можете их потерять, чем совсем их не иметь. — Угу… да, думаю, вы правы. Никогда об этом не задумывался. К концу моего третьего года в качестве коммандера Нормандии мне просто хотелось ощутить эту связь. В смысле, у меня были друзья, но я никогда не рассказывал им о себе. Даже Гаррусу… очень долго. — Кто это — Гаррус? — Вы не знаете, кто такой Гаррус? — ухмыльнулся Шепард. Кентуорт покачала головой. — О, его взбесит, что кто-то о нём не знает. — Он охотник за славой? — Да нет. Хвастун тот ещё, но за славой не гонится. Просто любит выпендриваться и считает, будто его имя должен знать каждый поперёд моего. Он так шутит, вряд ли он всерьёз так считает. Что, впрочем, не мешает ему вечно стебать меня на этот счёт. — Так значит, вы двое близки? Вы говорите о нём с огромной теплотой, — сказала она. По мере рассказа о своей дружбе Шепард всё больше светлел лицом, активнее жестикулировал и улыбаться стал чаще, чем хмуриться. Видеть это было отрадно. Часть её задавалась вопросом, был ли у Шепарда кто-то ещё, помимо его партнёра. Ветераны, страдающие ПТСР, имели обыкновение прятаться от общества, находить какую-нибудь приятную, тихую, пугающе опасную нору и хорониться там. И то, что общество этому не препятствовало, не делало ситуацию лучше. Но у Джона, оказывается, был по крайней мере один близкий — что для начала уже было хорошо. И, судя по имени, Гаррус был турианцем. Шепарду могло быть комфортно иметь с ними дело, благодаря устройству их общества и армии. Возможно, Гаррус мог помочь ему осознать, что ему нечего стыдиться. — Говорю о нём с огромной теплотой? Только ему не проболтайтесь, не то задразнит меня до смерти. Но, в общем-то, да, мы стали близки. Не в том смысле близки, — он сложил ладони и сцепил пальцы в замок, — не так, как мы с Кеем, но да… позже он стал моим доверенным лицом. Перед нападением на базу Коллекционеров, когда я думал, что мы все подохнем, я поговорил с ним. С глазу на глаз, типа, мужской разговор. Это тогда… — Что тогда? — переспросила Кентуорт. Шепард вздохнул и откинулся назад. — Похоже, именно тогда я осознал, что всё это время позволял жизни проходить мимо меня. Я собирался сделать то, ради чего меня воскресили, и на этом, возможно, всё закончится — навсегда. Не как на Торфане, не как при атаке на Цитадель, вообще ни на что не было похоже — фактически, мы шли на самоубийство. И я понял, что если снова погибну, у меня останется до хрена сожалений. Наверное, я таким образом попытался найти умиротворение. Привести дела в порядок, прежде чем мы отправимся. — Каких именно сожалений? — осторожно спросила она. Он открывался гораздо больше, чем она ожидала, и ей не хотелось, чтобы он снова замкнулся. — Ну не знаю… Что карьера была для меня важнее личной жизни, что не говорил людям, как много они для меня значат, что временами вёл себя, как мудак, когда для этого не было повода… что не сказал кому-то, что я его люблю, хотя стоило. Самая обычная в таких ситуациях херня. У кого их нет, таких сожалений? Он говорил, а его внимание постепенно рассеивалось, взгляд вернулся к окну, фокусируясь на чём-то далёком. Он легонько поглаживал колено — привычка, означавшая (как начала понимать Кентуорт), что его защита — понемногу — слабеет. — Короче, — продолжил он, — я говорил себе, что держать дистанцию с людьми меня приучил Альянс, но возможно… возможно, дело было в другом… Шепард опустил взгляд в пол и какое-то время смотрел на ковёр. Кентуорт сидела молча, позволяя ему подумать. Её пациенты часто так делали. Погружались в старые воспоминания или приходили к внезапному заключению, до которого прежде бы и не додумались, и переваривали его. Фокус был в том, чтобы не давать погружаться в свои мысли слишком глубоко. Но Шепард сам сумел вынырнуть из них, и голос его стал чуть приглушённее. — Короче, сейчас это уже неважно. Факт остаётся фактом: я не знал своих родителей, и этого уже не изменить. Кентуорт почти забыла, что изначально они говорили о родителях. Шепард открылся ей совершенно не с той стороны, с которой она рассчитывала, и она почти упустила из вида причину, побудившую его на этот рассказ. Выпрямившись, она сделала глоток своего чая с лимоном и откинулась назад, прочистив горло. — Я рада видеть, что с потерей родителей вы разобрались. И ваши рассуждения приятно слышать; всем нам не помешало бы помнить об этом. Всякое случается, и мы не можем отмотать время и что-то изменить. Нужно жить дальше, сознавая, что не всё в нашей жизни зависит от нас. Но также стоит помнить о том, что кое-что от нас всё-таки зависит. И вы доказали это, по собственному желанию построив близкие отношения, хотя избегали этого прежде. — Да, я понимаю. Теоретически. На практике же… — Шепард с силой выдохнул через нос и выпрямился. — После смерти родителей я попал в систему патронатных семей. Сменив несколько домов, решил, что с меня довольно, пора жить самому по себе. Добрых полгода прошло, пока я понял, что не тяну. — Сколько вам было? — Когда сбежал? Восемь. Слишком глуп, чтобы понять, какая это ошибка, но достаточно упрям, чтобы держаться за своё одиночество. Спустя пару месяцев я встретил кое-кого. Его звали Финч. Не знаю, сколько ему было, но вёл он себя, как пятилетка, который ещё мочится в постель. Мы вместе зависали, пока не попали на территорию Красных. — Как это произошло? — Помню, испугался тогда до усрачки, — хмыкнул он. — Они загнали нас в угол и сказали, мол, хотите тут околачиваться — отрабатывайте. Я, понятное дело, решил тогда, что они нас батарианцам в рабство продадут за наличку, и я стану обедом какого-нибудь пришельца. — Вместо этого вам предложили вступить в банду. — Если я смогу воровать для них. — И вы воровали? Шепард кивнул. Он не выглядел хоть сколько-то пристыженным, говорил как о чём-то само собой разумеющемся. — К этому времени я уже промышлял карманничеством. Руки тогда поменьше были, — он поднял свои руки, демонстрируя широкие грубые ладони, испещрённые сеткой кибернетических шрамов. — Как долго вы пробыли с Красными с Десятой улицы? — спросила она, зная ответ, но желая услышать его версию истории. — Десять лет. Даже, пожалуй, одиннадцать. Как только мне стукнуло восемнадцать, я метнулся в ближайший штаб Альянса и записался. Прямо в день рождения, — ответил он, затем взял чашку и допил свой чай, немного поморщившись. — Хотите ещё чаю? — спросила она. Её собственный тоже успел остыть. Шепард покачал головой, бормоча «нет, спасибо». — Так значит, вы попали в банду и пробыли в ней одиннадцать лет… каково вам было? Шепард провёл ладонью по ёжику своих волос и остановил руку на затылке. — Было… безопасно. Я был частью какого-то сообщества — частью чего-то большего. В одиночку долго не протянешь — грохнут, тем более если тебе восемь и ты живёшь на свалке. Дети стремятся в банды, потому что для них это единственное доступное подобие семьи. — Вы тоже вступили, потому что хотели семью? — М-м-м, да, думаю, так. Я не хотел быть один. Отвечать самому за себя какое-то время может быть достаточно просто, но в конце концов это выматывает, и ты теряешь бдительность. Я по много дней почти не спал: боялся, что стоит закрыть глаза, и со мной что-то случится. — Когда вы были с Красными, эта тревожность ушла, как вам кажется? — уточнила она, делая пометку и отмечая время. Как правило, сверхбдительность у солдат была последствием боевого опыта, но у Шепарда, похоже, она проявилась куда раньше… — Когда я присоединился к Красным, стало лучше. Я смог спать, не опасаясь, что во сне меня прирежут или ещё что, — его слова как будто бы опровергали её теорию, но в голосе звучала неуверенность, как будто бы сам Шепард пришёл к осознанию того, что его детство сказывалось на его нынешнем поведении куда сильнее, чем он думал. — В армии, разумеется, тебя приучают к максимальной работоспособности при минимуме сна — особенно в программе N7. Но, может, я просто всегда был таким… Не знаю. Он пожал плечами, вновь переведя внимание с Кентуорт за окно. Внезапно осознав, насколько напряжён, Шепард усилием воли попытался расслабиться, скрестив руки на груди и вытянув ноги. Однако между бровей пролегла морщинка, которой прежде не было, по которой она могла сказать, что «расслабленность» давалась ему с большим трудом. — Если у вас проблемы со сном, я могла бы порекомендовать препа… — Нет. Категорично. Её подмывало поинтересоваться причинами, но она не была уверена, что он уже достаточно ей доверяет. Она сделала ещё одну пометку. «Настроен резко негативно против снотворного. Как будто вообще боится спать. Детство? Армия?» — Хорошо, я не настаиваю… Так значит, вы вступили в банду, чтобы быть частью чего-то. Почему ушли? — Потому что был лучше них, — ответил он. Очевидно, закрывался. Она задела больную тему, упомянув снотворные, и он был явно недоволен. В смысле, ещё недовольнее. — Лучше в чём? — Я вступил в банду, чтобы получить защиту, почувствовать себя частью чего-то. Но большинство приходило ради возможности творить, что им вздумается. Я рос, а парни, которых я считал братьями, превращались в кучку дурья, не знающего, что делать со своей жизнью. Они предпочитали тратить её на воровство и наркодилерство. Многие сами употребляли больше, чем продавали. И прежде, чем вы спросите, — а я знаю, что спросите, — нет, я не сидел ни на Красном песке, ни на чём-то ещё. Пробовать пробовал, но… мне просто не зашло. Он раскрестил руки и выпрямился, по-видимому, устав притворяться, будто он не взвинчен и напряжён до крайности. — И Альянс показался вам отличной альтернативой? Которая даст вам чувство принадлежности и цели в жизни? — предположила она. — Да, — кивнул Шепард. — Что-то в этом роде. — Как вы узнали об Альянсе? — Как я мог о нём не знать? Объявления о наборе были повсюду, куда бы я ни пошёл. На улице плюнуть нельзя было, чтобы не попасть в какого-нибудь представителя Альянса, который агитировал вступать к ним. Многие ребята моего возраста были в розыске, и Альянс знал об этом. Большинству не хватало мозгов увидеть для себя в этом возможность, но некоторые из нас понимали, что мы можем получить. — Семью? — Семью, которая, как они тогда утверждали, никогда тебя не бросит. Даст тебе всё — работу, сообщество, цель в жизни… всё. Кентуорт нахмурилась: — Вы говорите так, будто не верите в это. Если точнее, он говорил с большой горечью. — Тогда верил. Верил в это на протяжении шестнадцати лет. — Что изменилось? Шепард сжал челюсти и сцепил руки в замок. Она смотрела, как он стискивал пальцы, пока костяшки не побелели. — Вышел из комы и услышал, что больше не нужен. Бессильно смотрел, как меня с почестями отправляют в отставку, мол, во имя всеобщего блага своё отслужил, а теперь ищи себе другое место, раз не можешь больше убивать, как раньше. Да, они дали мне цель, как и обещали. Вот только забыли упомянуть, что отнимут её так же быстро и выбросят прочь, оставив напоследок горстку сраных блестящих медалек и смутные обещания сохранить память о тебе в веках. Что ж… это многое объясняло. — Похоже, вы обозлились на Альянс, — сказала она. — Можете считать, что так, — фыркнул Шепард. В своей работе она довольно часто сталкивалась со злостью на Альянс. Бессчётное множество ветеранов приходили в её кабинет, чувствуя себя преданными, брошенными и введёнными в заблуждение военным командованием. Она их не винила. Многие солдаты были в каком-то смысле брошены: их доверие предавали, а их самих бросали на произвол судьбы во имя победы и мелочной бюрократии. Но услышать такое от Шепарда она не ожидала. Он же, в сущности, был героем с их плакатов. Тем, кого пропаганда предъявляла миру как результат деятельности Альянса. Спаситель Галактики был одним из них. Странно, что они оставили его на обочине, как множество других. Кентуорт вспомнила свой разговор с Хаккетом о том, что никто до самого последнего момента ничего не сделал для Шепарда. Причины ей по-прежнему оставались неясны, но она надеялась, что теперь получит хоть какие-то ответы. У Шепарда были другие планы. — Чем Альянс так вас расстроил, Джон? Вы чувствуете себя преданным или… — Я не буду об том говорить, — резко оборвал он. — Почему нет? Ясно же, что это причиняет вам… — Нет, — покачал головой Шепард, — вы сказали, что хотите поговорить о моём детстве — вот о нём и поговорим. А об этой херне я говорить не буду, тем более, что я не уверен, на чьей именно вы стороне. — Вы мне не доверяете, — сказала она, и это не был вопрос. — Нет. По крайней мере, пока. Вы работаете на Альянс, построили здесь успешную карьеру, провели в нём практически всю свою жизнь. С чего бы мне вам доверять? Кентуорт вздохнула: ей нужно быть с ним предельно честной. — Вы во многом правы. У меня с Альянсом давняя история. Но я верна не их интересам, а интересам мужчин и женщин вроде вас. Если Альянс попросит предать ваше доверие — или доверие любого другого пациента, — я откажусь. Я всегда буду выбирать вас, а не Альянс. Знаю, что сейчас вы мне не верите — я этого от вас и не жду. Вы едва меня знаете, и мы провели слишком мало времени, чтобы между нами образовалась какая-то связь. Всё, чего я прошу, это шанса доказать, что мне можно верить и на меня можно положиться. Она говорила ровным тоном, аккуратно подбирая слова, чтобы успокоить Шепарда. Тот снова ёрзал и, казалось, был готов схватить трость и уйти на добрых двадцать минут раньше. Медленно — очень медленно — он откинулся назад и кивнул. — Но об Альянсе я говорить не хочу, — в конце концов сказал он. — Хорошо, не будем об Альянсе. Вернёмся к моему изначальному вопросу. Вы пришли к Красным, потому что хотели семью, но ушли, когда эти иллюзии развеялись. Когда уходили, вы испытывали какие-то сожаления или угрызения? Или, возможно, радость и облегчение?

***

— Увидимся через три дня. И я бы хотела, чтобы вы тем временем заполняли дневник, который я вам дала. Не обязательно записывать туда каждую мысль, но постарайтесь хотя бы делать заметки, как вы себя чувствуете. Шепард кивнул. — Чтобы увидеть моё состояние? — Именно, Джон. Я хотела бы проследить, как меняется ваше настроение и из-за чего. Она открыла дверь кабинета и пропустила Шепарда вперёд, отмечая, как он пытается скрыть, что бережёт правую ногу. Она понимала, почему он скрывает хромоту, но находила это глупым в сложившихся обстоятельствах. Её собственная хромота была сильнее, и не ей было судить, но… что ж, для большинства этих людей сила была всем — или, по крайней мере, видимость силы. Идя за Шепардом по коридору, она заметила незнакомого темноволосого мужчину, сидевшего в зале ожидания с закрытыми глазами, упираясь головой в стену и скрестив руки на груди. Стоило ему услышать шаги, как он выпрямился и нежно улыбнулся при виде Шепарда. Так вот оно какой, знаменитый Кайден. Она оставила их наедине и подошла к столу Хелен, прося датапад следующего пациента. Сама она совершенно не умела следить за датападами своих пациентов, то и дело теряя их в свалке своего стола. У её привычки загромождать любое свободное пространство личными и не очень вещами, наверное, была какая-то глубокая причина, но Кентуорт не очень любила заниматься самоанализом. — Миссис Латимер предупредила, что сегодня немного задержится. Её муж только что вернулся из Лондона, и она хотела заехать за ним в доки перед сеансом, — пояснила Хелен. Кентуорт кивнула, краем глаза наблюдая, как Шепард идёт к лифту со своим партнёром. Он всё так же скрывал хромоту, но она видела, как крепко он сжимает трость и как искажается его лицо, когда он стоит, пока Кайден открывает перед ним дверь. — Хорошего вам вечера, Джон, — сказала она вслед уходящим. Шепард пожелал хорошего вечера в ответ и ушёл, не оглядываясь, немного ускорив шаг. Ему со всей очевидностью не нравилось быть в её офисе. Как будто я ему тут зубы вырываю один за другим… Она проследила за ним до лифта в конце коридора. Он всё так же держал выправку, хотя ему явно было больно. И только когда двери лифта стали закрываться, она заметила, как он оставил притворство и прислонился к своему партнёру — рука Кайдена немедленно обвила его талию в тот же момент, как дверь закрылась с тихим кликом, донёсшимся по тихому коридору. — Хелен, впусти Джанет сразу, как придёт, — пробормотала она, направляясь обратно в свой кабинет, даже не пытаясь скрывать, как болят колени и скрипит спина. В какой-то момент ты просто устаёшь притворяться.