Сердце солдата

Простыни холодили кожу, а воздух был прозрачен и чист — с запахом стерилизатора вместо дыма, жжёной плоти и тяжёлого медного запаха крови. Не звучало больше криков и шума стрельбы, осталось только пиканье кардиомонитора и тихий гул разговора в коридоре за дверью. — …ему стоит задержаться ещё хотя бы на ночь. — У нас нет оснований удерживать его. — Разве командование не может что-нибудь придумать? — Они пытались, но нельзя просто отнять его автономию и свободу воли. К тому же на завтра у него назначена психологическая оценка. Ему так или иначе придётся вернуться. Тогда и мы сможем проверить его состояние. Шепард, слушая разговор врачей, тем временем надевал рубашку, двигаясь как можно осторожнее. Бок был весь сплошной синяк, меди-гель только и мог, что немного пригасить боль от сломанных рёбер. Пальцы одеревенели: им, привычным целыми днями сжимать ствол и жать на спусковой крючок, самые простые вещи — мирные вещи — вроде умыться и застегнуть пуговицы давались болезненно. Поднявшись, он схватил жетоны и набросил на шею. Обвёл взглядом комнату, проверяя, не забыл ли чего (впрочем, при нём мало что было), и бросил взгляд на женщину, лежавшую на койке напротив. К ней было подключено множество аппаратов — одни накачивали её антибиотиками и жидкостями, другие мониторили жизненные показатели. В первую ночь её состояние было критическим, Шепард слышал, как дважды медсёстры с врачами прибегали, стабилизировали её состояние и уходили со всё более мрачными прогнозами насчёт её выживания. Но всё утро её показатели были в норме, и Шепард заметил, что на лицо возвращаются краски. Может, и выкарабкается. О большинстве других дислоцированных на Торфане он такого сказать не мог. Шепард двинулся к двери и, стараясь не морщиться от тянущей боли в боку, проскочил мимо стоящих у входа врачей. Вопреки здравому смыслу надеясь, что ему дадут спокойно пройти, он подосадовал, хотя и не удивился, когда один из них позвал его, осторожно тронув за плечо. — Вам правда стоит ещё раз обдумать возможность остаться на ночь, сэр. Он стряхнул руку саларианца. — Спасибо, док, но я в порядке. — У вас серьёзные ушибы внутренних органов, которые могут привести к осложнениям, — произнесла врач-азари. Её взгляд был суровым — на контрасте с обеспокоенным взглядом саларианца. «Попытка сыграть хорошего и плохого копа засчитана, но на мне не сработает.» — Благодарю за беспокойство, но со мной всё будет нормально. После этого он ушёл, не давая им возможности надавить на чувство вины, чтобы заставить остаться. Позже ночью он узнал, сидя в бараке, изрядно опустевшем по сравнению с недавним временем, что пехотинка, с которой он делил палату, скончалась от полученных травм. Всего лишь очередная жертва Торфанского мясника.

***

Сегодня он остался на ногах. Двигался он легче, чем в прошлый раз, но вместе с подвижностью пришла неусидчивость. Шепард просидел на диване несколько минут, постукивая пальцами по подлокотнику, пока Кентуорт просматривала его дневник, затем встал и начал мерить шагами комнату вдоль окна, похожий на запертого в старом зоопарке большого кота. — Вам так не сидится по какой-то особой причине? — спросила она, дочитав последнюю запись. Все они были в основном про одно и то же. Краткая сводка дня (дел у него было не очень много — физиотерапия да домашняя рутина, что вызывало беспокойство, потому что неприкаянные ветераны становились опасными ветеранами), далее следовали отметки о настроении, в которых многочисленные «нормально» разбавлялись периодическими «зол». Разумеется, без подробностей. В общем, очень размыто и совершенно удручающе. Впрочем, ничего удивительного. — Просто беспокойно, — ответил он, остановившись у окна, и уставился на строительные леса, которые уже два года портили вид Ванкувера. — Есть повод для беспокойства? — немного надавила она. Отложив дневник, она включила аудиозапись и открыла его файл. Он не ответил. Кентуорт не смогла решить, проигнорировал он её намеренно или просто не услышал. Вздохнув, она продолжила выпытывать ответ: — В вашем дневнике сказано, что вчера вы чувствовали злость, Джон. Почему? Ответа снова не последовало. — Джон, мне нужно, чтобы вы присели, — сказала она ровным тоном. Его пальцы сжались на рукояти трости. — Джон, мне необходимо ваше сотрудничество… — Я уже работал с психиатрами прежде, — перебил он. Его голос звучал ровно, и чувствовалось, что он присутствует в настоящем, однако он продолжил стоять спиной к ней и смотреть куда-то вдаль. — Я читала об этом в вашем деле. Сколько раз вы проходили оценку? По крайней мере он заговорил. — Четырежды. — В Альянсе это обычная практика: неоднократно проводить оценку пехотинцев на протяжении их службы, — сказала она. — Один раз мне рекомендовали пройти несколько дополнительных сессий. После Торфана. Я убедил их, что я в порядке, наврав психиатру… Он развернулся и наконец-то вернулся на диван. Она подождала, пока он устроится, прежде чем спрашивать дальше. — Вам известно, почему вас просили продолжить сессии? Шепард пожал плечами. Стряхнув с джинсов невидимую пылинку, он сдвинулся вглубь дивана, и кожаная обивка скрипнула под его весом. — Вы же читали о том, что произошло на Торфане. Что бы вы предложили, если бы проводили со мной психоанализ тогда? — Ну, учитывая, что я вас тогда не анализировала, я не могу знать, что бы я предложила. Шепард промолчал. Он продолжал обозревать взглядом комнату, его здоровое колено ходило вверх-вниз. Его явно что-то снедало. А затем она поняла. — Сегодня годовщина событий на Торфане, верно? — мягко спросила она. Шепард кивнул. Годовщины определённых событий могут провоцировать у ветеранов различные реакции — как правило, негативные. Солдат может годами не проявлять никаких эмоций, а затем внезапно всплывшее воспоминание за день, неделю — даже за месяц до травмирующего события может породить целую серию приступов тревоги, повышенную бдительность, ночные кошмары, депрессию… даже эпизоды насилия. — Вы по этой причине написали вчера, что чувствуете злость? Поэтому сегодня вам беспокойно? Шепард, вдруг осознав, что дёргает коленом, прекратил. — Возможно. В смысле, да… похоже на правду. Хотя раньше она меня не особо беспокоила. — Годовщина? — Да. Одно время всё было нормально. Я просто… не знаю, — махнул он рукой. — Задвинули воспоминания подальше? Шепард кивнул. — Я не особо об этом задумывался. В отличие от остальных, понятное дело. Заработал себе репутацию, а с ней и новенькое броское прозвище, — с горечью произнёс он. Всё смотрел на колено, избегая встречаться с ней взглядом. На его лице читался стыд. Стыд и немного вина. Кентуорт читала доклады об инциденте, но не анализировала информацию. Она хотела услышать историю Шепарда, а не чью-то постороннюю версию. Надеясь на его расположение, она решила попробовать попросить его рассказать. — Почему бы вам не рассказать мне немного о том, что вам довелось пережить? Это была ваша первая битва? Шепард замялся, и она почти услышала, как он сглатывает. Наконец он поднял взгляд — его большие младенчески голубые глаза встретились с её зелёными. — Не первая. Перед этим меня дислоцировали на Блице. Торфан случился после того, как я успел попробовать вкус сражения. Новобранцев посылают сперва на лёгкие миссии, чтобы проверить, как они себя покажут в стрессовой ситуации. Если всё хорошо, то их посылают на всё более сложные задания, пока они не разойдутся до такой степени, что даже при желании не могут остановиться. Сражения… сродни наркотику. Тебя захватывает до самого нутра, и ты будто пьянеешь. — Вы чувствовали, будто созданы для этого, не так ли? В пылу сражения вам сопутствовал успех, и оттого было легче продолжать, — предположила она. Шепард согласно кивнул. — Именно так. Должно быть, Альянс это заметил, потому что меня быстро продвигали в офицерском звании, пока я не получил собственный отряд. Опять же, нас направляли на несложные задания, посмореть, как мы сработаемся и хороший ли из меня командир. — И как вы себя чувствовали, получая повышение? Шепард на время смолк, раздумывая над вопросом, прежде чем осторожно подбирая слова ответить. — Оно заставило меня почувствовать себя важным — в том смысле, что я что-то из себя представляю. Ребёнком я ведь чувствовал, что про меня все забыли, понимаете? Да, я занял определённое положение в банде, но оно не вызывало у меня гордости. Я его занимал просто потому, мои мозги не превратились в кашу и я умел доводить дела до конца. А вот моё положение в Альянсе было тем, чего я достигал своими усилиями, в чём желал преуспеть. Никогда ничего так не хотел, как продвинуться дальше на службе у Флота Альянса. Я хотел быть лучшим, а когда стал, я, ну… Будто бы нашёл своё место. Место, где могу по-настоящему быть кем-то, после того, как много лет мне говорили, что я ничтожество. Так же я себя чувствовал, когда попал в программу N7. Это испытание доступно немногим, а до конца доходит и того меньше. Когда я получил отчет, что успешно завершил программу… даже немного заплакал, — сказал он со смешком и потёр шею, демонстрируя застенчивость и человечность, каких она не ожидала от него увидеть. Шепард был привязан к армии — это уж без сомнения. Некоторые мужчины и женщины были словно созданы для такой среды: строгих, чётких структур, где дуракам места не было, где требовали лучшего и требовались только лучшие. Посредственности не терпели. Именно такие качества искали среди рекрутов программы N7, и Шепард подходил идеально. Успешными в этой среде становились люди особого сорта. Как правило, с ними непросто было поладить. Их жесткий режим тренировок и нацеленность на результат приводил к тому, что посторонним людям они казались ненормальными. И даже у тех, кто находился внутри этой системы, возникали вопросы к резкости, почти безжалостности элиты. Иногда это создавало трудности для коммандеров… — Это замечательное достижение, Джон. Вы можете гордиться тем, каких успехов достигли в армии. Возможно, у неё получилось бы побудить его обсудить обиду Шепарда на Альянс — лучше понять то, что он сказал ей на прошлом приёме. Он явно был глубоко этим подавлен, но сейчас ей больше хотелось узнать о том, что произошло на Торфане. — Итак, вы стали командиром. Было ли вам легко вести людей, или это оказался извилистый путь проб и ошибок? Как вы себя чувствовали в окружении команды? Легко ли было влиться в коллектив? Обдумывая вопрос, Шепард откинулся назад и скрестил руки на груди. — Честно? Мне кажется, я с трудом справлялся. До этого никто на меня так не полагался, и было трудно следить за всем. Я был… резким, пожалуй. Я хотел от команды лучших результатов, и расстраивался, когда не получал их. Я… давил на них. Считал, что делаю как лучше, но… но в конце концов думаю, я ошибался. Большинство из них погибло под моим командованием… Пока он говорил, Кентуорт сделала несколько коротких заметок про его позу и поведение. — Расскажите мне про Торфан, Джон. Расскажите, что там произошло. — Через пару месяцев после моего назначения мы получили информацию, — начал Шепард, осторожно выбирая слова. — Нужно было зачистить группу батарианских работорговцев. Война шла уже довольно долго, и обстановка была напряжённой. Были сильны антибатарианские настроения, и нам всем хотелось, чтобы война уже наконец кончилась. Нас от неё уже тошнило, понимаете? Воевать с батарианцами было не то же самое, что воевать со Жнецами. Они ведь… как это сказать, вроде как тоже люди, даже если отличаются от нас. Но у них тоже есть семьи, возлюбленные, связи с миром. Хотя и жестокость им тоже присуща. Так что к нашему приходу обстановка была довольно хреновой. Мы все шли с мыслью, что если зачистим сектор, то завершим войну. Разумеется, одной битвой войну не закончить, но мы надеялись, понимаете? И вот я прибыл туда со всеми этими мыслями, как нам надо успешно завершить миссию. Как батарианцы уже перебили половину наших растяжками, кислотными зарядами и этими своими ебучими тактиками. Я прибыл с мыслью, что мы любой ценой должны выполнить миссию. Значение имела только она — не люди, которые старались её выполнить. После этого Шепард смолк, вновь уставившись в пол. Кентуорт ждала, пока он соберётся с мыслями, стараясь не давить. Она верила, что он вернётся к ней. И он вернулся. Спустя пару минут, но вернулся, и голос его теперь звучал увереннее. — К моменту, как мы прибыли на Торфан, батарианцы уже глубоко там окопались. Настроили укреплений и были страшно этим довольны, сукины дети. Они дразнили нас — пытались спровоцировать броситься на них. Поначалу им не удавалось. Мы ждали, пока они немного ослабят бдительность, прежде чем напасть. Мы с моими ребятами должны были атаковать с фланга — зайти сбоку после прямого наступления и загнать их, пока они бы отбивались с фронта. Но… всё пошло не по плану. — Почему? — Они ждали такого манёвра и выставили с другой стороны отряд. Нам следовало притормозить, и мы бы притормозили, если бы я не… — он сделал паузу, вновь отвернувшись. — Если бы я не погнал нас вперёд. Я позволил эмоциям взять верх. Я хотел смести их. Нет… я хотел, чтобы они все сдохли. Они поиздевались над нами, и я не мог так это оставить. Главным было исполнить миссию — этим я оправдывал свои действия. И я повёл свой отряд в это гадючье гнездо, прекрасно зная, что добром не кончится. Но мне просто необходимо было это сделать. В тот момент меня вообще не волновало, что будет с моими людьми или со мной. Я просто хотел, чтобы эти твари сдохли. Кентуорт внимательно смотрела на Шепарда. Он с такой силой сжал руки в кулаки, что костяшки побелели, а затем покраснели. Брови сошлись на переносице, а взгляд стал пустым. Он заново переживал прошлое. Это было необходимо прекратить. — Джон, я вообще-то здесь, — резко сказала она. Сработало. Он вскинул голову, встречаясь с ней взглядом. Это было рискованно. Внезапное вмешательство могло спровоцировать его, а она повидала достаточно мужчин и женщин, насильно вырванных из их кошмаров. Однажды её даже ударили. Но Шепард не причинил ей вреда. Он только схватился за трость — и на этом всё. Он снова был здесь и сейчас. — Сколько людей из вашего отряда выжило? — тихо спросила она. Шепард сглотнул и сделал глубокий вдох, прежде чем ответить — твёрдым голосом, скрывающим внутреннюю муку: — Из сорока вернулось пятнадцать. Базу мы взяли, но… победа была безрадостной. Он опустил голову. — Похоже, это был очень травмирующий опыт, Джон. Вы искали помощи после этого? — Как я уже сказал, — пожал он плечами, — мне предложили посетить несколько сеансов, но я не хотел. Меня сильно напрягала реакция людей на меня. Многие видели во мне чудовище или «мясника», в то время как Альянс аплодировал мне за взятие базы, несмотря на потери. И, понимаете, я считал, что прав Альянс. Я задвинул подальше все чувства и просто шёл вперёд. Принял роль безжалостного монстра, каким меня все считали. Вообще не думал, что я в чём-то неправ очень долгое время. — А теперь? Сожалеете о том, что сделали? Шепард медленно кивнул. — Джон, вы сделали то, что считали нужным тогда. Находясь на полях сражений, люди подвергаются неописуемому стрессу, и из того, что я услышала, мне кажется, что вам был необходим отдых задолго до Торфана. Альянс слишком вас загнал и швырнул вперёд, не дав остыть, неудивительно, что в конце концов вы сломались. — Но мне нельзя было ломаться, — огрызнулся он. — Я должен был сохранять контроль, именно поэтому меня и послали туда. Они доверились мне — мой отряд доверился мне. А я что? Я, блядь, их потерял, отправил их сражаться, прекрасно понимая, что они, скорее всего погибнут, и даже не почесался! — Хватит винить себя за то, что произошло, Джон, — поспешно ответила она, ничуть не смущённая его криком. — Я понимаю, вам нравится думать, будто вы за всё в ответе, но это не так. Да, вы совершили ошибку. Да, люди под вашим командованием погибли. Но потом вы спасли множество других жизней. Экипаж Нормандии жив и процветает, благодаря вашей бдительности и чуткому руководству. Вы извлекли уроки из своих ошибок, и цена была высока, но в итоге жертва этих людей оказалась не напрасна. Можете сколько угодно терзаться тем, что было в прошлом, но рано или поздно вам придётся вспомнить, что изменить прошлое вы не в силах. Шепард открыл было рот, чтобы возразить, но тут же закрыл. Он ничего не сказал, только смотрел на неё с вызовом. И она его приняла. — Вам придётся понять, что не всё в вашей власти. Вы не всё можете контролировать, и это нормально. Самое важное — это принять, что мир хаотичен, прежде чем вы начнёте привносить в него порядок. Вот зачем вы здесь, Джон. Знаю, вы не признаёте, что вам нужна помощь, но это так. И это одна из причин. Вы должны признать, что потеряли контроль. Шепард всё так же смотрел, сжав челюсти. Она же просто сидела, собранная и спокойная, стараясь сохранить в комнате мирную атмосферу. Наконец Шепард немного расслабился и отвернулся, уставившись в окно. — Говорите, как Кайден, — пробормотал он. — Что ж, похоже ваш Кайден — разумный парень, — ответила она. Эти слова вызвали у Шепарда лёгкую улыбку. — Да, пожалуй. Он притих. Похоже, что её властная речь не рассердила его, но успокоила. Порой горькой правдой можно было лучше всего достучаться до ветеранов вроде Шепарда. Лёгкий щелчок по носу быстро приводил их в себя. — Из-за него я сюда и пришёл, — сказал Шепард немного погодя. — Кайдена? Он кивнул и посмотрел на Кентуорт. — У нас сложный период. В смысле, мы любим друг друга, но я понимаю, что доставляю ему много забот. Мы решили, что будем жить вместе после войны, если выживем, и это решение поддерживало нас последние недели, пока с Горном не было покончено. Но я пострадал. Сильно. Наша новая жизнь началась с того, что я месяцами валялся на больничной койке — то операции, то комы. А он был рядом. Когда я просыпался после каждой серьёзной операции, он сидел рядом. Мы думали, что когда я выпишусь, станет лучше, но стало только хуже. Я стал хуже. Я стал… злым. Я не могу нормально ходить, меня отстранили от единственного дела, которое было смыслом моей жизни, и у меня ощущение… что у меня нет будущего. По ночам я сплю от силы часа четыре, а остальное время обхожу наш дом, потому что мне кажется, будто стоит перестать, как что-то немедленно ворвётся и убьёт Кайдена. А когда сплю, меня мучают кошмары, в которых я снова задыхаюсь до смерти, — он стал говорить быстрее, едва поспевая за бегущими мыслями и излагая их одной горькой, злой исповедью. Часть её хотела его прервать, видя, как он расстроен, но врач внутри неё не стал мешать, понимая, что Шепарду необходимо выговориться — выпустить весь яд, чтобы иметь возможность двигаться дальше. Скорее всего, он никогда и никому не рассказывал всего этого. — Кайден — моё единственное счастье в этой жизни, — продолжал Шепард, — но я знаю, что я для него тяжёлая ноша. Он много беспокоится. Он весь просто сплошной комок беспокойства — как правило, о других, никогда о себе. И в последнее время он так сильно переживал за меня, что врачи говорят о риске развития язвы желудка. Язвы, блядь, желудка. Я буквально убиваю самого дорогого мне человека своими бедами с башкой. Не такой жизни мы хотели, а я всё порчу просто потому, что не знаю, как жить дальше. Кайден такого не заслуживает… Он глубоко вздохнул и провёл рукой по волосам, задержав ладонь у основания шеи, вдавил пальцы в биотический усилитель. — Так что я здесь ради него, — произнёс он уже твёрже. — Я здесь ради Кайдена. После того случая с репортёром я понял, что нужно срочно что-то делать. Мы оба тогда ужасно испугались… — Расскажите, что произошло, — попросила она. Этого момента она и ждала — возможности услышать об инциденте, который послужил поводом для терапии, самоанализа — этого всего. Шепард вздохнул и подался вперёд, опершись локтями на колени. — Кто-то посветил в мою сторону красной лампочкой во время интервью. Может, это была камера или ещё что, но я не это увидел. Для меня это был свет от Жнеца, и я… ну, я сорвался. Не особо помню, что именно там произошло, но помню, как пришёл в себя на полу, сверху на мне сидит Кайден и пытается удержать. И так смотрит… блядь, да он до смерти испугался… меня. — Похоже, что у вас сработал триггер, Джон. — Триггер? — он поднял на неё взгляд, выгнув брови. Она кивнула. — Триггером могут послужить разные вещи — запахи, звуки, что-то зрительное, что-то, что напоминает человеку о пережитой травме. Если их не знать и не работать с ними, то реакция на них часто бывает сильной. Вы, вероятно, даже и не знали о таком триггере у себя до того случая, не так ли? — Не знал, — покачал он головой. — Но похоже на правду. — Он со вздохом откинулся на спинку: — Это можно как-то исправить? — Поэтапная экспозиция может помочь снизить эффект и легче переносить воздействие. Также помогает знать свои триггеры. Можем попробовать выяснить ваши и работать с ними. Полностью от триггеров вы не избавитесь, но они могут стать вполне переносимыми, и с ними легче будет справляться. Ваша реакция на красный свет со временем будет проявляться лишь небольшим напряжением. — А остальные мои проблемы? С ними тоже можно справиться? — Не знаю, Джон. Прежде чем мы добьёмся каких-то успехов, вы должны в принципе признать, что вам нужна помощь. Ей было интересно, согласится ли он на это. Шепард сильно открылся сегодня — больше, чем она ожидала. И теперь она знала, почему. Кайден. Шепард переживал за своего партнёра. Выстроенные людьми стены всегда ломаются от простых человеческих вещей. Некоторое время он молчал, погружённый в свои мысли, глядя в пол и сжав челюсти. И наконец поднял на неё глаза. — Вы правы, — уверенно произнёс он. — Я потерял контроль, и давно… может быть, годы назад. Старался не обращать на это внимания, потому что не хотел с этим разбираться, но… я потерял контроль, и из-за этого страдают близкие мне люди. — От этого страдаете и вы сами, — добавила она. — Но я рада слышать, что вы признаёте проблему, Джон. Это очень важный шаг на пути вашего исцеления. Он не выглядел очень убеждённым, но она поможет ему осознать, что он поступил правильно — ради себя и ради тех, кого любит.

***

— И помните, Джон: нужно говорить. Расскажите сегодня Кайдену, что вы переживаете. Ему необходимо знать, что это важная для вас годовщина и из-за неё вам сейчас сложно. Он может помочь, но для этого вы должны ему рассказать. Общение — ключ к решению проблем. Она поймала его у дверей, не дав сбежать, как он собирался. Кентуорт была уверена, что теперь, когда он обсудил с ней свои проблемы, ночь для него пройдёт легче, но также она твёрдо верила в целительную силу человеческой общности. Кайдену и прочим окружавшим Шепарда людям нужно было знать о его трудностях, чтобы облегчить их преодоление. — Я расскажу, не переживайте. — И повеселитесь вечером. Отвлекитесь хотя бы ненадолго. Сходите куда-нибудь поужинать или посмотрите дома любимое видео. Займитесь сексом, наконец. Шепард скорчил рожу. — Э… ладно. «Молодые вечно такие ханжи. Как будто я, мать двоих детей, представления не имею о сексе… ох уж эта нынешняя молодёжь.» Она проводила Шепарда взглядом, отмечая, что его движения стали легче, чем в прошлую сессию. Следовало разузнать про его физиолечение, чтобы проверить, есть ли взаимосвязь между упражнениями и настроением. Также ей стоило побольше разузнать о его домашней жизни. Но гордиев узел, что удавкой затянулся на шее Шепарда, уже стал поддаваться. Начало положено. — И не забывайте вести дневник, — крикнула она вдогонку. Шепард махнул ей рукой, но, кажется, едва обратил на неё внимание, полностью сосредоточившись на ожидавшем его человеке. Она смотрела, как Шепард приобнимает Кайдена в знак приветствия, с улыбкой, которой она прежде не видела, нежно целует поседевший висок. Кентуорт была уверена, что у Шепарда всё наладится. Оставалось только, чтобы он поверил в это сам.