Сигарета и волейбол.

      На часах было начало второго ночи, а Вакатоши никак не мог уснуть. Он развалился на своей кровати, сложив руки на подтянутом животе, и пялился остекленевшим взглядом в мрачный потолок, слушая постукивание капель по окнам. Моросящий дождь начался ещё тогда, когда он вернулся после очередной тренировки сборной, будучи уставшим, голодным, разгоряченным, но всё же в какой-то мере довольным. Мышцы тянуло в районе бедер и икр, небольшая вялость в кистях добавляла своего шарма, но не была в силах убить ядовитые мысли. Последние терроризировали его каждый раз, стоило ему оказаться в состоянии покоя, отравляли разум, заставляя либо беспрерывно ёрзать, либо впадать в ступор, не реагируя ни на что. И вот здесь, в этот промежуток времени, было именно второе. Он застыл, подобно статуе, сливаясь с серым фоном своей квартиры в Токио и срастаясь с давящей тишиной. Изредка можно было уловить гудение холодильника на кухне и поскрипывание сверху, где бродил такой же бессонный сосед, наливая очередную кружку кофе.       Ушиджима сам не мог объяснить, почему так много думал о том, чего уже не изменить. Эта глупость лишь забивала его черепушку мусором, который пора давным-давно выкинуть и позабыть. У него есть настоящее и будущее, к которому нужно стремиться, а не лелеять обрывки прошлого и горевать об упущенных возможностях. Случилось и случилось, зачем строить из себя страдальца?       Но это трудно — вшить подобное в подкорку мозга, когда место на кровати рядом пустовало. Из-за этого было донельзя холодно и одиноко, что даже теплое пуховое одеяло не спасало положение и не дарило окоченелого уюта. Как бы Вакатоши не дорожил своим личным пространством, возвращаться в мрачную квартиру каждый раз становилось всё тошнотворнее: никто его здесь не ждал и не встречал, он предоставлен сам себе в хроническом состоянии отшельника. Изначально, как только он смог сепарироваться от семьи и начать по-настоящему самостоятельную жизнь, ему нравилось уединение, учитывая и многочисленные годы проживания с кем-то в одной комнате. Но со временем этот порыв восторга стал сдуваться, словно воздушный шарик, и превратился в скукоженное и истасканное подобие прекрасного и радостного. Тоска приводила его к поискам того, что могло бы снова вернуть это счастье, а может быть, и удвоить его. Оттого за последние годы Ушиджима пытался строить отношения с девушками: ходил на свидания, переписывался, зазывал на свои матчи по пригласительному билету, но всё оканчивалось либо одноразовой встречей и прекращалось, либо глохло на половине пути и оставалось очередным невостребованным контактом в телефоне. И он не мог понять, в чём проблема: в нём или в других.       А на деле проблема была в ней.       Ушивака изо всех сил пытался стереть её из головы, напоминал, что это осталось позади, и мучить себя хандрой было глупым занятием. Тем более для человека вроде него, который по своей профессии должен быть шустрым и энергичным, сконцентрированным от макушки до пят на поддержании здоровья и развитии физических данных, покуда не достигнет планки максимума. Но каждый божий раз он наступал на одни и те же грабли: дотошные вопросы, заданные самому себе, выматывали его сильнее, чем самый долгий и изнурительный матч. «Как она живет?», «хорошо ли она питается?», «нашла ли она ему замену и довольствуется выбранным путём?». Порой ему хотелось сорваться и наплевать на последствия, испытать судьбу и написать ей, спросить, что с ней в действительности. Но его останавливало от этого две вещи: страх и уважение. Страх быть проигнорированным в очередной раз, уважение к её выбору, где не нашлось место ему.       Он врал приятелям о том, что с ним всё нормально, заверял монотонной скудной речью, что уже отпустил. Ему не хотелось потрошить эту гниющую рану в груди и терзать себя ложными надеждами, что, может быть, в один прекрасный день всё изменится и он вновь увидит её.       Не выдержав, Вакатоши скинул громоздкое одеяло и опустил ступни на холодный пол, поморщившись от колкого ощущения на мозолистой коже. Японец поднялся со скрипучего матраса, подхватил с прикроватной тумбочки измятую пачку вишневых сигарет и направился на балкон, отодвигая дверь и встречая порыв озлобленного ветра, объявшего его полуголую фигуру и вызвавшего табун мурашек. Капли небольшого дождика брызнули на свинцовые веки, из-за чего тот поморщился и моргнул раз-другой, сбрасывая хрусталь с темных ресниц.       Без лишних слов Ушивака щелкнул зажигалкой: на долю секунды его лицо озарилось теплым красным светом, подчеркивая синяки под глазами, рельеф носа и изгиб скул, а после всё накрыла вуаль мрака. Он сделал глубокую затяжку, наполнив легкие никотином, прежде чем выпустить струю сизого дыма. Волейболист привалился плечом к мокрому косяку двери, наблюдая перед собой распустившиеся огни Токио. Высотки стояли молчаливыми исполинами с сотнями глаз, часть которых ещё сияла, а другая погрузилась в глубокий сон. Вдали, если хорошо присмотреться, можно было увидеть рыжее мерцание Токийской телебашни. Внизу растянулись километры дорог и жилых дворов, где дремали машины, игнорирующие постукивание непогоды по гладкой поверхности крыш и стекол, отражающих лимонные головы уличных фонарей.       Ушиджима снова затянулся, стряхнув пепел в пепельницу на небольшом стеклянном столике, а следом облизнул губы, чувствуя приторный привкус вишни. Он знал, что ему не следовало курить не только для своего здоровья, но из-за укоренившихся принципов. Однако то была не просто вредная привычка, а тонкая нить с ушедшими более беззаботными и весёлыми годами. Вакатоши прикрывал глаза на долю секунды, давая в тихие моменты уединения волю фантазии, представляя, что она сейчас стоит рядом и это она курит, созерцая спокойный вид за пределами балкона, а стоящий сладкий аромат вызван кротким поцелуем.       Но, открывая веки, Ушивака возвращался в свою неутешительную реальность. Получив последнюю порцию никотина, он потушил недокуренную даже до половины сигарету, шагнул в спальню, шаркая ногами по паркету, прежде чем без сил остановиться посреди комнаты. Непонятная и назойливая вялость сковывала тело, но не морила к спасительному небытию в дрёме. Она стала постоянным явлением в поздние часы, наведываясь без приглашения и стука, набрасывалась на него и не отпускала, пока организм не решит иначе. И самое отвратительное — Вакатоши не мог управлять ею, не мог прогнать и навсегда закрыть доступ к себе. Он был болен, будучи совершенно здоровым.       Протерев лицо ладонями, японец пришел к окончательному выводу, что ему сегодня не удастся выспаться. Впрочем, как и в пару-других дней, когда накатывала подобная апатия. Нос чуял зловоние табака, впитавшегося в его кожу и осевшего в глотке, что теперь нещадно першило. В сознании промелькнула мысль, что пора завязывать с курением окончательно и перестать вредить себе. Но он вторил подобное пару месяцев назад, и всё было попусту. Желания расходились во мнении с дотошным словом «надо» и пока что лидировали, предлагая Ушиджиме более выгодное и беспроигрышное предложение — ностальгию о некогда любимом человеке. А может быть, и не было никакого «некогда».       Отодрав свои ступни от мерзлого пола, юноша направился в ванную, решив смыть с себя этот запах и освежиться. Он щелкнул выключателем, о чем тут же пожалел, поскольку яркий белый свет неприятно резанул по чувствительной роговице, ослепив японца на секунду-другую и вызвав беснующий хоровод темных точек, вынуждая его наощупь пробираться к раковине, едва не ударившись мизинцем ноги о корзину с грязными вещами. Последнее было постоянным напоминанием о том, что пора бы взять себя в руки и в срок выполнять бытовые обязанности, но он снова и снова отмахивался, аргументируя это усталостью и наступлением свободных выходных.       К тому времени, как Вакатоши включил холодную струю из крана и взял в руки самое обычное мыло, тот смог видеть что-то перед собой. Он растирал пену между фалангами, наблюдая за тем, как поток воды стекает в зияющую дыру слива.       Над раковиной стояла полка с зеркалом, заставленная различными принадлежностями, начиная от классической зубной щетки и пасты, заканчивая кремами для ухода за кожей: его менеджер наказал следить за внешностью, так как в последние месяцы Вакатоши стал пользоваться популярностью и вместе с тем становиться желанной моделью для спортивных брендов, приглашающих его на съемки для рекламы своих товаров. И он действительно снимался, учился позировать и следовать инструкциям, делая это лишь из-за контрактов и из-за возможности заработать лишние деньги. Особого энтузиазма у него не проявлялось. Он не видел в себе ничего особенного и не понимал этакого восхищения.       Глаза Ушиджимы инстинктивно поднялись и уставились в отражение, узрев перед собой замученного и поглощенного тяготами взрослых проблем человека со взъерошенной челкой и небрежной щетиной на подбородке. Из-за кривого падения света его физиономия казалась какой-то абстрактной и чужой: веки выглядели двумя сизыми мешками, линия подбородка и челюсти острее, чем есть на самом деле, а взгляд — бестолковым и пустым, созерцающий не просто оболочку, а последствия отсутствия искры самого существования. И кому это могло понравиться?       Он не узнавал личность напротив и не мог понять её: у него не было ни единого повода впадать в такое уныние — еда на столе, хорошая собственная квартира в столице в приличном районе, здоровые и живые родственники, верные друзья, подходящая ему работа и новые успехи в ней. То есть всё то, за что другие люди готовы были глотку друг другу перегрызть, позабыв о гуманности.       Напоследок плеснув на лицо холодными каплями и прополоскав рот, юноша перекрыл кран и взъерошил свои волосы, слегка сжимая и оттягивая основания корней в попытке прийти в себя. Сквозь сжатые зубы вырывались ругательства, тонувшие в молчании кафельных стен.       Он не был собой. Если бы подростковый Вакатоши застал его в подобном виде, то непременно бы бросил презрительный взгляд и осадил, напомнив о дисциплине и безупречном поведении, на которое его натаскала строгая и своенравная мать напару с ворчливой бабушкой. Впрочем, Ушиджима-старшая вполне себе заменяла более молодую версию сына, бесчисленное количество раз твердя ему, что нечего убиваться из-за расставания и вообще хорошо, что они разбежались в конечном счете. Он же на эти многоминутные опусы молчал, не возникал и не собирался спорить с ней, вопреки явному несогласию с доводами о том, что его бывшая была избалованной, бесхребетной и невоспитанной. Матушка всё также оставалась в явном недовольстве, поскольку девушка не понравилась женщине с первого взгляда.       Но вот ему она нравилась. И даже больше.       Столько всего он готовил на будущее, ни в чем не нуждался и не просил излишков, добиваясь целей извилистым путем, царапая собственную плоть о шипы терновника, чтобы наконец-то увидеть то глубокое кобальтовое небо с вереницей ярких звезд, одной из которых ему предстояло стать. Только где-то на этой коварной тропинке он потерял главное, ради чего гнался вперед. Его ориентиры сменились в один миг – не для себя, а для другого человека. Для них. И это было главной ошибкой, что завела его вместо меридиан мерцающих небесных тел в трясину, куда он погружался с каждым днем все глубже и глубже, а при любой попытке выбраться – вяз сильнее.       - Ну ушла и ушла, - пробормотал он под нос хриплую фразу, которую вторил как мантру на протяжении года, стоило прийти стадии принятия. Однако сколько бы не вертелись эти правильные слова на его неповоротливом языке, утешения он не сыскал. Ему чудилось, что нужно немного потерпеть и всё наладится, но становилось хуже. – Ушла и ушла.       Он оттолкнулся от раковины и потушил свет, намериваясь снова рухнуть на кровать, как остановился из-за низкого гудения в кишках. Желудок заурчал, требуя еду, поскольку Вакатоши настолько был не в состоянии делать хоть что-то, что попросту забыл поужинать.       Юноша бросил взгляд на часы, отметив поздний час для еды, и засомневался. Ночными перекусами он никогда не страдал, и если хотел есть, то попросту забивал на эту потребность и ложился спать, а уже утром плотно завтракал, дабы не сбивать свой режим. Однако, учитывая то, что погрузиться в сладострастный мир грёз ему не удастся, а терпеть боли в животе не особо хотелось, решение было принято быстро — поесть по-человечески, а после этого валяться в крепких объятиях бессонницы с надеждой, что ближе к рассвету его всё-таки одолеет усталость.       Ушивака похлопал себя по бокам и направился на свою небольшую кухню, шаркая по полу босыми ногами и отпихнув в сторону случайно прилипший к коже листочек, упавший с захламленного письменного стола. Но, не пройдя дальше и пары шагов, волейболист проворчал и обернулся, наклонился и подхватил мусор, а следом хлопнул его на толстую тетрадь конспектов по английскому, набухшую от чернил и маркеров. Помимо этого на гладкой деревянной поверхности развалились учебники, ручки с карандашами, компактные часы и кружка с засохшим ободком от кофе. Как Вакатоши умудрился развести такой срач и даже не пробовать купить дополнительные полки для книг и органайзер, тот не знал. Ему было всё равно, где заниматься на остаток свободного времени, и вроде бы это не так уж мешало.       Проведя пальцами по краешкам торчавших бумаг и убедившись, что сомнительная конструкция не свалится от лёгкого порыва ветра, японец был готов покинуть спальню, как его взор невольно упал на стул, на спинке которого красовалась униформа Schweiden Adlers с гордым номером «11». Кусок ткани, к удивлению, был перекинут аккуратно, давая разглядеть написанные буквы его фамилии и эти издевательские палочки с ровным носиком. Его передернуло.       Это не просто число, а ещё одна небольшая деталь из прошлого, мозолившая ему глаза из раза в раз, когда он натягивал на подтянутое тело одежду перед очередной игрой, поглядывая на себя в зеркало. У него порой спрашивали сокомандники, почему именно одиннадцать, а тот пожимал плечами и отмахивался, что взял то, что было, не придавая этому какое-то значение. А на деле выбрал из-за того, что в старшей школе у неё был тот же самый номер. Побудила его на такой поступок инфантильная мысль, что ей будет приятно, но она, вероятно, ни разу не смотрела матчи с его участием, не слушала спортивные интервью, не искала его имени в поисковой строке, позабыв о существовании какого-то там Ушиджимы Вакатоши.       Это было в действительности обидно. Обидно до состояния, переваливающееся то в неуклюжую злобу, то в сплошное расстройство и попытки оправдать. Он то сжимал кулаки и ругался на неё, хотя она никогда не услышит этих слов, то обелял её честь, ссылаясь на самые различные причины молчания и игнорирования. Был даже сюжет, что это всё одна большая ошибка, капкан, в который они наступили разом и застряли, не в силах сдвинуться ни прочь, ни навстречу друг другу. Может быть, ей не всё равно и она думает о нём так же, как и он о ней, скучает и стесняется написать глупый тривиальный вопрос «как дела?», накручивая, что это уже Вакатоши не ответит, предварительно кинув ее личность в водоворот забвения и сделав из неё призрака давно минувших лет. А после глотку жгла горькая пилюля очевидности, разрушающая воздушные замки в пух и прах. Это она перестала писать ему, стала отдаляться, а после вообще замолчала, отчего их переписка улетела на самое дно мессенджера к чатам с чудаками, что каким-то образом отрыли номер Вакатоши. Ей стало всё равно.       Ушиджима сделал глубокий глоток прохладного воздуха, смешавшегося с ароматом его одеколона, что купила в качестве подарка одна из пассий, с которой так и не получилось создать отношений. Мускул дернулся на его скуле, выдавая напор негативных эмоций, что он едва сдерживал в себе, завесив их всеми возможными замками и заколотив намертво. Но они каким-то чудом протягивали свои костлявые пальцы с острыми когтями, царапавшими его в самые ненужные моменты и заставляющими бесцельно в минуты перерывов на матчах оглядывать зрительские места.       Вспыхнув от обиды, Вакатоши резко сдёрнул со спинки стула футболку, отчего мебель скорбно скрипнула ножками по полу, и швырнул её в дальнюю сторону. Он проследил за тем, как ткань позорно упала в тёмном углу, накрыв сумку с его спортивными вещами, которую он до сих пор не разобрал и явно будет жалеть об этом, когда зловоние пота станет распространяться по квартире.       - Чего я вообще из-за неё так волнуюсь? – прошептал он сам себе и скривил уголки рта, затоптав на кухню, чтобы сделать себе сытный перекус и убить это гудение в кишках, дребезжавших от голода. – Она сама выбрала закончить всё, что мы строили. Сама улетела, наврав, что будет поддерживать общение и обязательно навестит меня, когда будет возможность. Лучше бы сразу мне сказала тогда правду, а не травила надеждами, - Ушиджима включил маленький свет и направился к одинокому холодильнику возле арки, ведущей к обеденной зоне, состоящей из котацу и двух подушек на татами. В углу стоял глиняный горшок, из которого торчала декоративная ветка с раскрывшимися белыми бутонами, которую ему притащил на кой-то черт Тендо на новоселье, а после с довольной ухмылкой и короткой прической свинтил во Францию.       - Наверное, нашла себе какого-то паренька, — продолжал рассуждать Вакатоши, бессовестно гремя посудой и не обращая внимания на то, что шум может разбудить соседа за стеной, — кого-то не как я. Наверное, болтливого, веселого и авантюрного, со мной же ей, наверное, было скучно…       Он вздохнул и поставил кастрюлю на электрическую плиту, а следом взял бутылку воды и залил чуть больше нужного, слишком погруженный в свои размышления. Выругавшись сквозь сжатые зубы, Ушивака махнул на это рукой, решив ничего не менять. Почесав зудящий висок, волейболист потянулся к холодильнику и распахнул его, собираясь вытащить пару яиц и сварить их, но застыл. Внутри было почти пусто, если не считать нескольких упаковок йогурта, вскрытой пачки сливочного масла да пожухлых помидор-черри, про которые он успел забыть.       - Замечательно, - невесело пробормотал Ушиджима и хлопнул дверцей холодильника, решив обойтись без белков на этот раз. Просто обычная лапша тоже сойдет: меньше готовить.       Но стоило Вакатоши следом за этим открыть шкафчик, где у него обычно хранились крупы и пачки рамена, то он увидал такую же пустоту. Последние упаковки быстрой еды он съел накануне, обленившись, чтобы зайти по пути в круглосуточный магазин или вообще заказать доставку на дом из крохотного ресторанчика с едой на вынос. Варить рис было долго и муторно, а жрать их всухомятку и запивать водой - тошно. Зажмурившись на пару секунд, юноша уже тише прикрыл надоедливую мебель с тихим щелчком и потер свою переносицу, силясь усмирить разбушевавшуюся внутри него бурю. Водоворот злости, бессилия и обиды сворачивался всё быстрее, засасывая в себя природную стойкость и выдержку к любым неудачам и оставляя пространство для более диких и неконтролируемых эмоций, способных толкнуть человека на необдуманные поступки. Он повторно глубоко вдохнул, ощущая, как расширяются его легкие и ребра, растягивая крепкую грудь с ноющими мышцами, досчитал до десяти и выдохнул. Ногти чуть сильнее впились в мягкую кожицу носа, пометив её розовым следом полумесяца.       - Чудно, — шикнул сквозь сжатые зубы японец и открыл глаза, возведя их к потолку в неозвученном вопросе к вселенной, которой, по всей видимости, нравилось издеваться над ним и дергать за ниточки терпения. Ушивака и хотел бы сорваться, хотя бы треснуть кулаком по стене, чтобы высвободить частицы своей агрессии, но сдержался, напомнив о том, что он живет здесь не один и соседи будут жаловаться на него наутро.       Его взгляд упал на время на механических часах, что ютились на безразличной микроволновке, припрятанные листьями какого-то декоративного цветка. Была почти середина ночи, а потому стоял выбор: забыть обо всём и попытаться провалиться в хоть какое-то подобие дремы на своей холодной постели или же отправиться на пустую улицу и пройтись до круглосуточного в паре кварталов от его многоэтажки. Второй вариант ему не особо нравился, учитывая омерзительную погоду за окном, но первый был ещё утомительнее. Может быть, небольшая прогулка поможет ему проветрить свинцовую черепушку и подарит хоть какое-то облегчение от этого бремени, давившего на его крепкие плечи, словно бетонный булыжник, хрустевший истертыми костями волейболиста в очередном витке глумления.       Вакатоши отправился в свою спальню неспешно, переоделся, взял небольшую сумку с кошельком и направился в прихожую. Он нацепил на себя свои старые кроссовки, посмотрелся в зеркало, причесал свои растрёпанные пряди и погладил едва заметные жёсткие волосы, обрамлявшие подбородок и челюсть. Ну хотя бы не было мягкого пушка над губой, как при половом созревании, за который девчонки обычно смеялись над тогдашним мальчиком. Ему, впрочем, было всё равно, что о нём подумают случайные прохожие, но вот самому становиться заросшим и грязным человеком не хотелось. Он был не просто личностью, но также и частью своей команды, где внешний вид играл не меньшую роль, чем спортивные достижения и количество сыгранных матчей в сезонах.       У него были обязательства перед другими.       Поход в магазин прошел… никаким: обычное бытовое действие, разделяемое миллионами людей на планете. Пара ординарных шагов: зайти, набрать товар в корзину и отнести на кассу, где бедный уставший студент, работающий в ночные смены с полузакрытыми глазами, пробьет покупки со скоростью ползущей улитки и попросит оплатить это. Иных посетителей в помещении, пропахшем картоном и конденсатом, не было. Виной тому был, наверное, поздний час, в который нормальные граждане спали в своих квартирах и готовились к очередному дню, а не шатались безмолвной тенью по улицам дождливого города. Вакатоши к своей беде был именно тенью, лениво тащившейся по темно-серому асфальту и оставлявшей на плоских лужах, отражавших неоновое мерцание вывесок, рябь. Назойливые капли лупили прямо в его темечко, прикрытое промокшим насквозь капюшоном кофты, лезли в его лицо, попадая на покрытый морщинами лоб, зависали в хмурых бровях и любовно очерчивали кончик торчавшего порозовевшего носа. Пара машин протарахтела откуда-то сбоку и завернула за угол, исчезая в замысловатом лабиринте мегаполиса.       Токио для Вакатоши никогда не был городом-мечтой: просто здесь было одно конкретное место, которое помогло ему стать тем, кем он является на сегодняшний день. За несколько лет его стало раздражать практически всё: излишки звуков, отсутствие покоя, цены на каждый аспект жизни, постоянное столпотворение. Последнее его нервировало в особенности. В большей степени тогда, когда приходилось перемещаться в метро, отправляясь рано утром на тренировки или возвращаясь поздно вечером со спортивных мероприятий. Из-за этого он даже получил водительские права и купил себе небольшой седан, чтобы не вдыхать зловоние забитого вагона, однако ожидание в пробках было еще мучительнее и ненавистнее. Была бы его воля – он всегда бы перемещался исключительно пешком. А может быть, ему банально стоит купить велосипед. В целом идея неплохая – дополнительная тренировка и быстрое перемещение из одной точки в другую. Правда, такими темпами варикоз наступит раньше тридцати лет вместе с другими болячками, приравненные к смертельному приговору для людей его профессии.       А без волейбола ему больше незачем жить. Это буквально была одна из немногих радостей в жизни и единственная отдушина, где он чувствовал себя по-настоящему ценным и нужным.       Конечно, помимо спорта он пытался найти другое призвание и развивать диаметрально противоположные навыки, искать хобби, способное занять его беспокойный разум. Но сколько бы он ни брался, ничего не проживало дольше пары недель, в лучшем случае - месяцев. Изучение английского не было чем-то увеселительным – это обязанность, сплетенная с основным родом его деятельности. Он не расстраивался из-за своих неудач, осознавая, что нельзя быть лучшим во всём и не всё доступно ему, исходя из личностных качеств и возможностей собственного тела. Каждому своё, как говорится. Может быть, когда-нибудь и наступит тот переломный момент, и Ушивака загорится чем-то, что ещё не способно представить скудное на образы воображение.       Пройдя квартал, Вакатоши остановился у пешеходного перехода, смотря на горящего красным человечка в крохотном окошке, запрещавшего движение, пока поток машин не прекратит свое течение. Однако никаких авто поблизости не было – пустая безжизненная улица, частично скрытая в тени. Можно было идти вперед, ведь никто его не накажет, да и камер нигде поблизости не было: Сатори в свою очередь часто так делал, а потом бухтел несколько минут, поскольку Ушивака был упрямым и следовал писаным законам, даже если смысла в них не было.       Вот и сейчас юноша терпеливо ждал, переминаясь с ноги на ногу и ощущая, как ветер покусывает его открытые участки икр и коленок, где не перестали цвести синяки от падений. Но это было терпимо. Более терпимо, чем спешить без какой-то веской причины в холостяцкую пещеру и чавкать наедине с собой безвкусной лапшой, глядя пустым взглядом в стену. Ушивака думал о том, что, может быть, стоит завести домашнее животное: небольшое и не требовательное, так как кошка или собачонка попросту издохнет от скуки, покуда хозяин будет пропадать то тут, то там. И, наверное, из-за этого, в том числе, она забыла о нём? Кому нужен партнер, который даже дома не будет появляться подолгу? Но на момент их расставания они не делили квартиру и быт, чтобы её расстраивало подобное. У неё и представления четкого не было о том, какого жить с ним в этой новой эре, а может и было...       Мотнув головой, Ушиджима постарался отогнать от себя очередной виток дум, нещадно терзавший его ослабленный и иссохший мозг. Он провел рукой по своим глазам, стирая влагу, и слегка надавил на переносицу, будто бы это могло перезапустить работу серого вещества в черепной коробке и стереть ненужные файлы, накрепко впившиеся в извилины.       Вздохнув, японец снова посмотрел на светофор, где осталось всего пара секунд до зеленого света. Но мерцание цифр стало последним, за чем стал следить Ушиджима, стоило ему приметить на противоположной стороне фигуру, стоящую без зонтика и даже не прикрывшую голову ни капюшоном, ни головным убором, позволяя темным волосам мокнуть и свисать вдоль бледного, непривычного для японцев, лица сосульками. Силуэт был одет в какие-то синие джинсы, отяжелевшие внизу от пропитавшейся влаги, и ветровку поверх самой непримечательной футболки. С одного плеча свисала небольшая темная сумка на коротком ремешке, прижимаясь к глубоко вздымающейся груди, стоило незнакомке сделать очередную затяжку сигаретой, чей малиновый кончик мерцал между длинными пальцами с короткими ногтями.       Вакатоши знал, что пялиться некрасиво по всем законам этики. Но даже если его за это осудят и лишат всего имущества, он не стал бы отводить взгляд. Ему казалось, что это мираж, что он выдает желаемое за реальность и врет самому себе, приметив пару знакомых до жжения в груди элементов. Его острое зрение почти что вцепилось в лицо, стоило девушке приподнять подбородок, дабы поглядеть на цифрового человечка. Ушивака обвел взглядом мягкие губы, нос с горбинкой, пару родинок на нижней челюсти и высоту скул, растерявших всю свою подростковую мягкость и беспечность.       Это было больше похоже на видение, рожденное отчаянием и безнадежностью, что напевала ему судьба вместо колыбели, обернув его в простыни смирения и жесткой иронии, с которой ему пришлось мириться. Всё выглядело ненатурально – как сюжет из сопливой книги или сериала для подростков, еще не огрубевших от странностей мироздания, живущих в частичном неведении и спрятанных за ширмой от будущего, раскрывающегося со сменой очередного года. Но холодный ветер, отвесивший пощечину по его щеке, подсказал, что все взаправду. Вот он стоит, опьянённый невозможным стечением обстоятельств, а напротив – Нигаи. Точно она. Он бы спустя века узнал её профиль, нежность выглядывающих из-под рукавов ветровки кистей, к которым прижался поцелуем в последний раз, провожая её в аэропорт.       Его колени подогнулись, отчего казалось, что вот-вот он свалится нелепой тушей прямо на грязную землю, а она пройдет мимо и даже не бросит на него пренебрежительный взгляд.       Но она наконец-то посмотрела в его сторону, слегка покачав головой, сощурившись и также замерев. Уголки рта Мори дрогнули и опустились. На смену задумчивости и непонятной тоске пришла озадаченность, повторяющая физиономию того, кого она не ожидала встретить в городе с миллионным населением в одинаковом, похожим на другие районы, месте. Время будто бы остановилось в почтении, давая им секунду-другую лицезреть друг друга, впитывая этот момент глубоко в себя, позволяя ему вжиться в кости и прокуренные лёгкие. Пара передних темно-русых прядей Нигаи упали на её лоб, частично прикрывая вид, отчего она потянулась и задрожавшими пальцами отодвинула их в сторону, глядя на то, как Ушивака, наплевав на правила еще красного светофора, пошел в её сторону.       Девушка испустила испуганный вздох, не зная, что ей делать. Она не была готова к тому, чтобы снова пересечься с ним: не знала, как объяснить свое позорное эгоистичное молчание. Она уже шаркнула и развернулась, готовая побежать по ночным улицам как умалишенная, скрываясь в незнакомых ей дворах и теряясь в их глубине, лишь бы уйти от ответственности. Но громкий возглас заставил её окоченеть:       - Нигаи!       Её зубы заскрипели от того, что тело отказывалось подчиняться рациональной части мозга, требующего избавиться от очередной проблемы в жизни и не усложнять и без того тяжелое эмоциональное состояние. Она не пошевелилась даже тогда, когда ладонь крепко, даже больно, обхватила её плечо и повернула лицом к лицу с человеком, перед которым она не нашла бы ни единого внятного слова. Нигаи подняла глаза выше по инерции, смотря в темные карие глубины напротив, обрамленные веером черных слипшихся ресниц, с которых сползали капли. Рот Вакатоши был приоткрыт, словно он задыхался. Грудная клетка вздымалась под застегнутой молнией толстовки. Пакет с продуктами опасно свисал одной петелькой с его ослабевших фаланг.       Мори молчала. Он тоже.       Всё то, что вынашивал в себе Ушивака на протяжении нескольких лет, застряло горьким комом отчаяния в его глотке, царапая нежные стенки и оставляя кровоточащие борозды. Его губы подергивались не то от наплыва эмоций, не то от нелепых попыток наконец-то разразиться тирадой, потребовать ответов в сырой, не фильтрованной вежливостью и почтительностью форме. Может быть, дело было в том, что он не знал, с какого вопроса начать. А может быть, виной было то, что его взгляд бегал по ней, впитывая каждую частицу лица своей первой любви, подарившей ему бессонницу и глубокий шрам на сердце, стиснутом невидимыми нитями и давящими всё беспощаднее и беспощаднее.       - Почему… - наконец-то вырвался его сломанный шёпот, - почему ты здесь?       Он оступился, не чувствуя своих конечностей, будто бы кто-то вместо мышц напихал туда ваты. Он был готов прямо тут опуститься на промокший тёмно-серый асфальт в коленопреклонённой позе перед своим мучителем, протянуть ладони и обхватить её, опустевших из-за выпавшей и позабытой недокуренной сигареты, встряхнуть пару раз и повторять снова и снова эти три слова, покуда не получит ответ. Унижение и стыд за демонстрацию подобного не пугали его, если это даст заветный результат, откроет тайну, над которой он ломал голову днями и ночами, сходя с ума от одной фантазии к другой.       - Проездом… - также тихо ответила Мори, не шевелясь, словно боялась, будто бы одно неверное движение спровоцирует бывшего парня, и он набросится на неё. Она прекрасно знала, что Вакатоши и руку бы на неё не осмелился поднять, но пара пощечин была вполне заслуженной. - У Кеико-тян ребенок родился, вот она и позвала в гости повидаться. Я сама не думала, что такое произойдет… Точнее, что… Про меня вообще кто-то вспомнит и про то, что я соглашусь.       - Проездом, - повторил Ушивака за ней и нахмурился, пытаясь собрать информацию воедино. Лишь на секунду до ее признания он позволил себе слабость – допустил вариант, что она приехала искать его. Возможно, спросила адрес у Тендо или у кого-то ещё из их бывших сверстников, которые сохранили контакты. Рискнула и поехала в неизвестность, чтобы всё исправить, объясниться и попросить прощения, будучи неуверенной, что он вообще стал бы слушать. Это было слишком приторно, слишком нереалистично. И потому жестокая реальность сразу разбила его мимолетную хрупкую веру. Конечно, он был далеко не единственным, кто напоминал о Японии. - Проездом...       - А сейчас я направлялась в отель, - ляпнула зачем-то Нигаи, хотя должна поклониться на прощание и пройти мимо. Мори вцепилась пальцами во внутреннюю сторону ткани своего кармана, отчего её костяшки побелели. Дождь капал на ее сырую макушку, вплетался в густые волосы, которые она перестала скрывать постоянными сеансами окрашивания. Она сама и не помнила, когда прекратила быть блондинкой. Наверное, на первом курсе университета, запустив себя до неузнаваемости и позабыв о тех делах, которые позволяла в блеклых школьных годах. – Не думала, что… мы пересечемся.       - Ты могла бы написать или позвонить. Я бы дал тебе побыть у себя, - произнес Вакатоши автоматически, смотря прямым неумолимым взглядом на Нигаи.       - Было бы глупо, - ответила она на это, ощущая горечь во рту, смешанную с едким чувством вины и стыда перед ним. И эта грязная смесь только усиливалась от озвученного волейболистом. Ему бы впору уже даже не ударить её как следует, а просто горделиво уйти и оставить её стоять под властью непогоды, как выброшенную вещь.       - Глупо молчать.       Нигаи сразу понимает, что речь тут не про просьбу переждать ночь-другую, дабы не тратиться на отели, цены которых почти всегда ощутимо кусались по кошельку. Мори неуклюже кивает, признается в своей оплошности без унизительных попыток оправдания, потому что даже для неё они звучат жалко и нелепо. Но то, что потом произнес Ушивака, вовсе заставляет её уставиться на него, как на сумасшедшего. Ну или как на человека, который явно не ценит самого себя. Ей даже на мгновение почудилось, что она неправильно перевела предложение: её знания иностранного языка ухудшились.       - Пойдем ко мне. Моя квартира недалеко. Тебе обсохнуть надо, иначе заболеешь.       Вакатоши даже не дрогнул, когда слова слетели с его онемевших уст. Он просто развернулся и направился в сторону своего многоэтажного дома, не проверяя, следует ли за ним Мори. Юноша расправил свои плечи, стараясь выглядеть увереннее и безразличнее, но нутро предательски дрогнуло в облегчении, стоило ему уловить шаги позади.       Через пару минут они оказались в квартире волейболиста, освещенной тусклым желтым светом маленьких ламп. Внутри пахло свежестью и прохладой, поскольку Вакатоши попросту забыл закрыть балкон. Пол у раздвижных стеклянных дверей оказался залит небольшими скоплениями капель, мерцающими и переливающимися жемчужным блеском. Ленивый сквозняк слонялся по паркету и кусал ноги зашедших людей, что без слов разулись, поставив свою обувь друг с другом на полочке и разошлись по комнатам: Нигаи направилась в ванную, куда указал юноша, а сам он - на свою скромную невзрачную кухоньку с захламленной раковиной, где валялась немытая несколько суток посуда.       Ушиджима поставил греться электрический чайник, а следом занялся готовкой: разобрал пакет с покупками, что в следующее мгновение был небрежно скомкан и отправлен в дальний угол, обтер сырой тряпкой поверхность тумбы и поставил на неё две упаковки рамена, подготовил металлические палочки для еды и звякнул чашками, куда кинул пакетики с заварным чаем. На первый взгляд обычная будничная суета, не имеющая ни малейшего значения, но в груди волейболиста всё переворачивалось медленно и дотошно, будто некто маленький и злобный взбивал миксером органы, задевая каждое нервное окончание и вызывая дрожь в руках. Его глаза бегали туда-сюда, давая время мозгу осознать происходящее и удостовериться, что это не больная фантазия воспаленного от переутомления рассудка. Он даже страшился моргать, иначе всё это могло испариться сиюминутно, оставляя его в опостылевшей ловушке несбывшихся желаний. И если бы это действительно была иллюзия, то он готов уже завтра отправиться на лечение в клинику. Пусть ему хоть череп пополам расколют, но покончат с мучительной игрой изголодавшегося по любви сознания.       Наполнив кипятком упаковки и чашки, Вакатоши неспешно отнес ночной перекус в смежную комнатку, служившей ему столовой, и поставил их на дубовую лакированную поверхность котацу. Убедившись, что всё стоит правильно, под нужным для долгого разговора углом, тот позволил себе опуститься на мягкую подушку. Его пальцы механически отодвинули шуршащую крышку лапши и перемешали палочками содержимое. Глаза остекленели, видя перед собой мутные пятна без граней и четких силуэтов, покуда слух работал без устали, внимая к поскрипыванию двери в ванную. Он не оглянулся, но чувствовал присутствие Нигаи, скромно подбирающейся к месту, где сидел молодой человек. Её руки были прижаты к бокам, взор оставался прикован к фигуре Ушиджимы, не рискуя более тщательно разглядывать его холостяцкую квартиру, где она ощущала себя крайне неуютно, а одним словом — лишней. Бледные тонкие стопы скорее не ступали, а скользили по паркету, боясь создать лишний шум и спровоцировать бурю, к которой она готовилась. Промокшая насквозь ветровка осталась сушиться рядом со стиральной машинкой в небольшом темном помещении.       - Садись, поешь, - пригласил Ушивака, поняв, что если не предложит, то девушка так и будет сохранять бессмысленную дистанцию. Он приподнял голову, наблюдая за тем, как Нигаи отмирает и двигается с прежней робостью, занимая подушку напротив него и немного успокаиваясь.       Нигаи схватилась за палочки, держа их криво, но не стремясь поправлять из-за страха перед неизвестностью, уготованной в этой крохотной и, на первый взгляд, милой комнатушке. Она намотала рамен и приподняла его на уровень своего рта, подула, сгоняя поднимающийся столб пара, и наконец-то втянула, хлюпая. Соус заляпал её подбородок. Вакатоши же приступил к своему ночному перекусу лишь после того, как Нигаи смогла проглотить еду. Он склонился над столом, игнорируя натяжение в мышцах спины, и едва не выронил упаковку из-за предательского тремора в кистях. От пищи пахло достаточно вкусно и аппетитно, но стоило ей оказаться на его языке, то он будто бы и не замечал этого калейдоскопа специй. Лишь десна немного пощипало да в глотке стало остро, отчего он закашлялся. Дышать было тяжело.       - Уютная квартира, - хрипло прокомментировала Нигаи, сделавшаяся окончательно тревожной в гнетущем молчании.       - Купил пару лет назад, - согласился Вакатоши, хотя на деле его жилище чудилось ему совершенно сырым и полым. – До этого жил на съемной в паре кварталов отсюда. А ты?       - Я? А, ну… Родители купили небольшую студию в моем родном городе. Но там до сих пор ремонт не окончен. Так что особо нечем похвастаться, - она усмехнулась совсем невесело и почесала себя по виску, словно пытаясь заставить работать голову усерднее и продолжать это несуразное подобие диалога. – Как твоя… карьера?       - Нормально.       - Рада, что у тебя… нормально.       - Твоя?       - Ну, как таковой карьеры нет, - произнесла Нигаи, глубоко вздохнув и опустив плечи, пока размышляла о том, насколько много ей стоит рассказать. - Я с одного места на другое перехожу. Знаю, что глупо, но меня наизнанку выворачивает от того, чем приходится заниматься... Сейчас думаю вообще сменить вектор профессии. Может пока что найду подработку...       - Ты из-за этого перестала писать? – Ушиджима перебил её, не дав договорить до конца. Юноша засопел и подпер щеку кулаком, пристально уставившись на посеревшую девушку.       - Нет, - покачала головой Мори, подергав воротник футболки и потупив взор, не в силах дольше пары секунд выдерживать зрительный контакт со своим бывшим. Она сглотнула, ощущая, как в глотке резко стало сухо и зудело до желания расчесать шею в кровь. Но вместо этого она сидела, словно статуя, нервно качая согнутыми коленями. – Не из-за этого… Там более сложная история…       - Я виноват?       - Что? – дернула она подбородком в замешательстве и снова встретилась с его глубокими карими зенками, где нельзя было прочитать ни одну эмоцию, словно они вмиг стали пустыми стеклышками с черными точечками зрачков. - Нет, твоей вины нет. Никогда не было. Тут во мне проблемы…       - Какие?       - Их много…       - У нас времени достаточно, - оборвал Вакатоши и вновь выпрямился, потерев свою челюсть и надавив, пытаясь выйти из резко обвалившегося на него состояния лени. То ли виной была лапша, которую он не съел и наполовину, растеряв любой интерес к посредственной еде, то ли ритмичное постукивание капель по небольшому окошку у самого потолка. А может, это уже наконец сработали природные часы, звенящие и напоминающие ему о том, что у него якобы был режим. Только вот он по этому будильнику вмазал кулаком и заткнул. Были дела поважнее, чем лобзания с мягкой холодной кроватью. Встряхнув плечами, волейболист промолвил:       - Я здесь, чтобы слушать. Неважно, насколько долго и монотонно это будет, насколько долго ты будешь вспоминать слова, чтобы донести до меня их смысл. Я буду слушать. Потому что это касается тебя, меня... нас.       Нигаи застыла, переваривая сказанное и пытаясь усмирить поднявшееся в груди дребезжание, превращающееся медленными шажками в подобие слез на её воспаленных веках. Она спешно моргнула, набираясь храбрости и мучаясь от того, что ей придется открыться ему настолько широко, чтобы он мог узреть всю гадость, копошившуюся в её нутре. Весь тот мусор и погонь, из-за которой она гнила изнутри, оттолкнув от себя близких людей, оттолкнув себя саму и потерявшись в серости обыденности, покрываясь плесенью беспомощности и издыхая.       - Я сама не знаю, как объяснить это, чтобы… чтобы ты понял, потому что я сама не понимаю… - пробормотала она, запрокинув голову и уставившись на долю минуты в потолок, собирая весь тот беспорядок в черепной коробке и силясь ухватиться хоть за одну ниточку, чтобы выстроить рассказ. В уши лилось тиканье механических часов из смежной комнатки, где щелкнул холодильник. Постучав костяшками пальцев по своему бедру, русоволосая уронила подбородок, начав. – Это, наверное, произошло после моего поступления в университет. Да, точно... На первом курсе я перестала тебе писать и отвечать на твои звонки. Я не желала этого, но допускала. Я многое допустило из того, чего нельзя. Моя адаптация к новому этапу жизни проходила отвратительно: приходилось мириться с тем, что я поступила и училась в том месте, где не было никакого вдохновения и настоящего интереса; очень сказывался контраст между родиной и Японией; многие надежды не оправдались. Как итог у меня происходили нервные срывы, которые истощали меня морально, а следом физически. От слёз я переходила к состоянию существования вместо полноценной жизни. Мне было то плохо, то никак. «Хорошо», наверное, никогда не было. Были попытки самостоятельно выбраться из этого. Я честно пыталась, но снова падала в это состояние, когда искра гасла. Вместо борьбы и самосовершенствования, социализации, я выбирала путь затворничества: лежать и смотреть тупые видео было панацеей. Я пыталась говорить со старыми и новыми друзьями, но было ощущение, будто бы меня слушают, но не слышат. Не могут понять меня, а может не хотят. И в итоге я стала замкнутой: лишь когда прижмет могла выговориться, но облегчение было не долгим...       - Ты мне никогда не пробовала писала по этому поводу, - заметил Вакатоши, когда ровесница замолкла, подбирая новые слова. Он потянулся и обхватил нагретую поверхность керамики, притянув к себе чай и сделав глоток.       - Не писала, - согласилась она, погружаясь в те дни, когда контакт с Ушивакой был закреплен и выделенным главным в ее мессенджере. Он до сих пор висел таковым, несмотря на укоренившуюся тишину. Мори несколько раз думала удалить его, заменить чем-то другим, но ничего важнее не находилось. – Потому что не хотела тебя нагружать этим. Думала, что только буду портить тебе настроение и занимать тебя… Ты всё-таки уже учился и тренировался. Откуда время?       - Я бы для тебя время нашел, - возразил он, смотря за тем, как Нигаи ёрзает, продолжая избегать его взгляда в страхе и стыде. – Не сразу, но ответил бы.       - Но понял бы? – задала она риторический вопрос и сглотнула вязкую слюну, пытаясь прогнать сухость. – Я не хотела бы, наверное, читать что-то вроде «потерпи» или «так у всех, ты привыкнешь».       - А что бы ты хотела услышать? – спросил он, слегка повысив голос. Его пальцы выводили бессмысленные узоры на гладкой поверхности котацу.       - Я не знаю, - промолвила девушка, ощущая себя в равной степени глупой и абсолютно потерянной. - Слова утешения не помогли бы, потому что внутри себя я понимала, что они перестали влиять на меня. Ждала, когда пройдут все стадии и наступит принятие, но когда это случилось, то стало ещё хуже. Я окончательно забросила волейбол, так как в команде моего университета не было нормального женского состава, а из-за морального здоровья всё выходило из рук вон. Терпела неудачи раз за разом. Девчонки там тоже держались особняком, и никакого товарищества не наблюдалось, пусть мы и разговаривали, и шутили, и даже пару раз ходили вместе домой. Мои новые друзья-одногруппники не разделяли моего увлечения, но они были отличными и открытыми людьми, с которыми не стыдно признаться в даже самых дурацких ошибках. Но... связи с ними я также не чувствовала: у каждой из девчонок была своя личная жизнь, свои компании, а я была своеобразным запасным колесом, которому и не напишут просто так. Одиночество стало наступать с другого флага. Я смирилась и с ним, посвятив своё время учебе, чтобы хоть где-то были достижения. Ну, и я не хотела потерять стипендию. Как итог: лучшей я не стала, но и не была худшей на потоке. И второй итог: я впадала в оцепенение, если чего-то не понимала или не могла вспомнить; дрожала как осиновый лист перед строгими преподавателями; боялась до ужаса ошибок. У меня развилась тревожность. И на фоне неё мне уже было не до чужих чувств, как бы эгоистично это ни звучало.       Она сделала паузу, наконец-то потянувшись к своей чашке чая и сделав глоток, несмотря на то, что кипяток обжог её язык.       - Как вишенка на торте, я стала забывать японский язык. Некогда было практиковаться и говорить с кем-то, потому что помимо тебя стали пропадать связи с остальными, — она тоскливо усмехнулась, ощущая, как скребется изнутри тоска. Девушка зарылась ладонью в свои волосы, оттягивая корни волос, — даже за собой переставала следить. Потому и перестала быть блондинкой, так как некогда было регулярно бегать по салону и закрашивать свой натуральный цвет…       - И все равно я не понимаю, почему ты отказалась от нас… - произнес Ушивака, не отрывая своих глаз от нервной бывшей, даже не моргнув ни разу. Его тело то напрягалось, словно свернувшаяся пружина, готовая вскочить и предпринять какие-то действия, о коих он сам не догадывался, то расслаблялось, становясь наподобие тряпичной безвольной куклы. – Можно хотя бы раз в месяц написать мне, даже не спрашивая, как у меня дела. Просто дать знать, что тебе не все равно. Или тебе стало всё равно на меня?       - Мне не было на тебя всё равно… Я же говорю, что это сложно и… - голос девушки чуть вскочил от переживания и дискомфорта. Она приподнялась и снова опустилась на своей подушке, прижав побелевшие кулаки к полу и пытаясь разобраться во всём этом под неукоснительным вниманием своего бывшего парня. Бывшего и последнего. – И я стала чувствовать отвращение от самой себя – за то, какой я стала, за то, как мне стало наплевать порой на собственную жизнь, за мрачные мысли об усталости и желании положить конец всему… За зависть. К тебе в том числе.       - Какую зависть? – нахмурился Ушивака и отнял руку от своего лица, положив предплечья на столик и слегка наклонившись, чувствуя тревожный узел в животе от новых откровений со стороны Мори.       - Зависть к тому, что у других все складывается так, как они хотят, пока я вынуждена скитаться в бессилии и беспомощности, гадая о том, кем мне быть… - прошептала она со стыдом, смотря сквозь волейболиста и гулко сглатывая, отчего дергалась её шея. – Мне было невыносимо от того, что вокруг все будто бы знали, чего они хотят и зачем они пришли в эту жизнь. Мои сверстники, знакомые… У всех будто бы не было забот, как у меня. И сначала… с самого начала я искала в интернете новости про тебя, радовалась за то, что твое имя стали упоминать в спортивной прессе, появлялись фотографии и многое другое, а потом… Потом стало тошно. Тошно от того, что кто-то добивается больших вершин, а из моих достижений – это учеба в обычном университете без плохих оценок. И ничего более. Я даже стала злиться на тебя. Без оснований. А когда осознала это, то возненавидела себя сильнее… - она сделала паузу и потянулась к своим глазам, - я обижалась на других, при этом забыв, что проблема не в них, а во мне. И потому в том числе написать тебе было еще больнее: боялась, что всё станет хуже, и боялась, что ненароком напишу что-то грубое и непростительное. Я видела все сообщения… каждое, читала, но не осмеливалась войти в чат. И еще… - она спешно стерла лишнюю слезу, что уже начала катиться по её щеке. Нигаи позорно отводила взгляд, предпочитая смотреть на кривые ветки цветка, нежели на Вакатоши, - я…       Она застыла, не зная, как рассказать об этом парню, который продолжал терпеливо сидеть и давать ей время на то, чтобы выразиться. Он не перебивал, не собирался говорить в ответ, но и не думал просто закончить всё это, подойти к ней и показать, что прощает. У него чесались ладони в желании наплевать на собственную гордость, взять в охапку Нигаи и прижать её к груди, давая выплакаться. Но он сдерживал себя с большим трудом. Ему девичьи слезы никогда не давали повод к скрытому всплеску эмпатии: его максимум – это было подойти и спросить сухим тоном, не случилось ли что-то плохое. Не более. Однако в этой ситуации всё было иначе. Это была Нигаи. Не чужая ему девчонка. Дура, из-за которой он настрадался сам, теряясь в лабиринте своего сознания и воя по ночам от неизвестности, и которая въелась паразитом в душу, ассоциируясь с весной, когда они только встретились и когда он впервые начал понимать, что помимо волейбола и школы есть что-то другое.       - Я чувствовала непонятную тоску и пыталась заткнуть её, думая, что найду тебе замену, - на выдохе наконец-то прошелестела она, ощущая, как усталость укрывает её плотным душным одеялом, не давая сделать глоток освежающего кислорода. Легкие словно были забиты углекислым газом, затрудняя мышление и медленно отравляя.       - Нашла? – спросил Ушивака бесстрастным голосом, хотя внутри него всё содрогнулось от мысли, что у неё все же был кто-то ещё.       - Нет, - она скривила губы и покачала головой, отчего челка частично упала на её лицо, прикрывая вид на одинокий мерцающий хрусталь, сбросившийся с темных ресниц. – Никто даже симпатии не вызывал, поэтому я сама заканчивала общение. Признавалась пара-другая в чувствах, но я их отталкивала и возводила стены. Они были хорошими, понятное дело. Не стала бы я подпускать к себе всяких придурков, но… - она скосила глаза на него, - они не были тобой. Порой мне казалось, что я вообще так и останусь одинокой до гроба.       - А я спал с другими девушками, - признался в ответ Вакатоши. Не из-за злости или попытки ужалить посильнее, а чтобы быть честным перед ней. - Искал тебе замену. Была пара интрижек, но ничем толковым это не закончилось. Не смог быть с ними. Из-за тебя. Сердишься?       - Нет, - ответила она одними губами и стерла влагу из-под носа, стараясь незаметно привести себя в порядок и не показаться совсем жалкой в его глазах. Однако шмыганье выдавало её, отражаясь эхом от тонких стен небольшого помещения, заливаясь в уши Ушиджимы, который потупил взор на остывшую упаковку с лапшей. – А ты сердишься на меня?       - Нет, - японец ощущал легкое головокружение от этого разговора и моргал пару раз, чтобы вернуться в настоящее. - Обиделся на то, что ты молчала. Обиделся на то, что ты не пробовала написать мне или позвонить и хорошо высказаться обо всём наболевшем, но я лично видел людей с выгоранием и эмоциональным упадком, а потому винить тебя из-за твоего морального состояния не собираюсь. Я сам знаю, какого это, когда апатия жрёт изнутри. Я сам жил... и живу в периодическом состоянии отшельника и лишь чудом выбираюсь из него от чувства ответственности перед другими и перед самим собой. За твои попытки найти мне замену – тоже нет. Даже если бы и нашла, то всё равно бы не стал сердиться.       - Ты в курсе, что не обязательно быть всегда хорошим? – спросила с ноткой юмора Нигаи и опустила голову ниже, пережидая, когда её эмоции схлынут с неё и оставят привычное состояние равнодушия. Страдать перед Ушивакой было не то чтобы неуютно, а скорее она не имела на это права, спустя столько лет разлуки и тишины. Ему тоже было нелегко, а она не потрудилась узнать об этом.       - Я не хороший. Я просто говорю, как есть, - ответил Вакатоши и глубоко вздохнул, отодвинув надоевший картон на середину стола и сделав ещё один глоток чая, прежде чем прижаться лопатками к стене и вытянуть длинные ноги, исчезнувшие под низким столиком. Он облизнул свои теплые уста и сжал ткань шорт на бедрах, комкая податливую ткань. – Но по итогу… Мы снова встретились, пусть и не планировали это. И так вся наша история. Отец сказал мне, что случайности не случайны… Я сначала не придал никакого значения этому, а сейчас вдруг понял, что так оно и есть. Случайно всё у нас получилось – наша встреча, то, что мы оказались в одном классе, в одном виде спорта и многое другое, включая настоящее. Не просто так ведь в огромном мире наши дороги пересеклись, а не разбежались в сторону.       - Ты думаешь, что это судьба? – горько улыбнулась Нигаи, не смея верить в подобное. Такое происходит с особенными людьми, которые что-то представляют из себя и коей не являлась она, ну или как минимум это сюжет для какого-то сопливого романа, существующего для утешения сентиментальных читателей.       - Да, - без раздумий подтвердил Вакатоши. – Судьба.       - Но… Разве может это быть судьбой после всего, что произошло? Я имею в виду… Это будет странно.       - Странно, что люди сходятся после неудачи?       - Странно, что ты не разлюбил… - шепнула она, глубоко вздохнув и посмотрев на него пристально. Впервые за этот вечер в действительности посмотрела на него, не сводя взгляда и рассматривая уставшего, почти сонного, но всё ещё такого же потрясающего и красивого в её глазах. Она видела ровную линию его напряженной от задумчивости челюсти, покрытую темным слоем щетины, почти сливающейся с загоревшей кожей; видела трепет ресниц, тени коей колыхались на худых щеках; видела, как дергается его кадык от щепетильного вопроса-утверждения.       - Я не разлюбил, потому что сам не знаю, как описать это чувство внутри себя, - признался он, встретив её взгляд через разделяющие их метры и небольшой пар остывающего пресного чая. - Это нельзя никак охарактеризовать коротким словом. Но, судя по тому, что в каждой я искал тебя, то значит, что никто другой мне не нужен. Ни с кем другим я прожить не смогу, не испытывая чувство вины за то, что представляю на её месте тебя. Может быть, когда-то это и прошло бы, но никто не дает гарантии. А потому, если есть шанс, то я буду выбирать тебя. Снова и снова, покуда ты сама не откажешься от нас. По-настоящему откажешься, а не будешь сохранять неопределенное молчание, - он чуть сместил голову, чтобы лучше видеть девушку, любуясь тем, как ее русые волосы спадают на плечи, переливаясь оттенками светлого в приглушенном освещении его квартиры и обрамляя бледную кожу. - А ты?       - А я, наверное, как и ты. Раз отказалась от всех возможных вариантов... И что мы будем делать?       - Жить, - выпустил это слово Ушивака, удерживая в поле зрения сгорбленную фигуру Мори. – Вместе, под этой крышей, если ты возражаешь… - он замялся, а после спросил. – Выйдешь за меня?       Слово эхом пронеслось между ними, заставив воздух резонировать, отчего Нигаи показалось, что она вовсе оглохла, подавившись на очередном вздохе. Девушка шумно закашляла, постукивая себя по груди и осознавая масштабы сказанного. Ей это определенно не послышалось. Вакатоши произнес свое предложение громко и четко, не оставляя возможности истолковать иначе. Глаза Мори чуть не вылетели из орбит, когда она прокрутила фразу по-новому в своей голове, глядя на японца, как на умалишенного, покуда он оставался спокойным, словно каменное изваяние, сросшееся со стеной позади. Его будто бы вообще ничего не смущало, даже румянец не выскочил пятнами на полотне лица. Только пальцы сильнее стиснули ткань шорт, впиваясь в них, как за последнюю попытку усмирить гулко колотящееся сердце, подпрыгивающее в груди всё выше и выше, разгоняя кровь по окоченевшему в ожидании телу.       - Ты сейчас серьезно?       - Да, - кивнул он, не отрывая взора от потрясенной девушки, - я серьезно.       - Но... - Нигаи запнулась, глупо хлопая ртом, будто рыба, выброшенная на сушу. Она, в своей излюбленной привычке убегать от ответственности, должна была сию минуту рассмеяться, обратив серьезный диалог в шутку, и отказаться. Но незрелое поведение покинуло её нутро, махнув платочком на прощание и оставив разбираться с последствиями самостоятельно, руководствуясь рациональной частью мозга и логикой. – Мы не можем...       - Почему? – перебил её Вакатоши, прочистив горло. – Мы давно совершеннолетние и самостоятельные. Мы только что определились, что не можем прожить с кем-то, кроме друг друга. Мы знакомы со школы. Не вижу ни одной причины, чтобы отказать в этом. Конечно, ты можешь, я не заставляю тебя – ты вольна делать со своей судьбой, что тебе заблагорассудится. Но будет ли у меня возможность предложить тебе это снова в будущем? Поэтому я говорю здесь и сейчас: выйдешь за меня?       Японец стих, раскрыв свои пальцы и отпустив настрадавшуюся одежду. Он терпеливо ждал её ответа, давая время на раздумье и не вырывая из того мыслительного процесса, что вертелся шестеренками в её перегруженной черепушке. Растерянность не сходила с физиономии девушки, пока она бегала глазами по пространству, пытаясь отыскать ответ на эту головоломку среди углов и теней, но было бесполезно. Решение таилось в ней, причем не в сером веществе, а в груди, где теплился источник существования, израненный от козней взрослой жизни и сомневающийся даже в самом простом шаге из возможных. Кисти Мори подрагивали от паники.       - Я знаю, что сделал это не так, как ты бы хотела… Без кольца и подходящей обстановки, - он оглядел свою квартиру и позорный беспорядок на столе, которым они питались в середине дождливой хаотичной ночи, ставшей роковой для них обоих. – Но я постараюсь исправиться в будущем, чтобы было стоящее воспоминание для нас двоих.       - Прямо серьезно хочешь жениться? – уточнила она, всё ещё не до конца доверяя реальности и принимая её за злую шутку своего собственного разума, мечтавшего о подобном в минуты одиночества и темноты, когда её единственным утешением была плюшевая игрушка под боком. Нигаи, как и любая другая девочка, порой представляла себе нечто подобное, но фантазия не обретала четкости или структурности, превращаясь в размытые пятна без лиц и фона. – На мне? Со всеми документами? Официально?       - Да, Нигаи, со всеми документами. Официально, - кивнул Вакатоши. Он почесал свою шею, на которой наконец-то расцвели румяные пятна смущения, поднимаясь выше. – Я понимаю все трудности, которые последуют за этим: переезды, очередной виток бюрократии и прочее. Но я готов стерпеть всё это, адаптироваться, если это будет означать то, что мы будем вместе. Больше никаких побегов, игнорирования и недомолвок. Ты и я. Мы.       Нигаи смотрела на Ушиджиму и все так же продолжала отказываться верить в происходящее. Это звучало слишком просто и надежно — то, от чего она уже отвыкла, представляя себе только самые отвратительные исходы и готовясь к неизбежной катастрофе. Даже сейчас в её сознании появлялись всё более дикие и хаотичные фантазии, начиная от какой-то трагедии до простого развода через год-другой. Хорошо не происходило с ней уже достаточно долго, либо скрывалось под поверхностью обыденной скуки так тщательно, что рассеянная девушка не пыталась найти в крупицах своего бытия этот кусок рассыпанного в пылинках счастья, дабы собрать по кусочкам и прийти к выводу, что жизнь не такое уж и дерьмо.       - А если… - она начала, но так и не договорила из-за ровного тона Вакатоши.       - Никаких «если», Нигаи. Мы здесь и сейчас. Ты хочешь быть со мной? Вот в этом важность.       - А как же… Как же годы молчания с моей стороны. Разве у тебя сохранилось ко мне доверие? Уважение?..       - Нигаи, я тебя люблю. И ты… Да, ошиблась с тем, что вместо помощи предпочла грязнуть в своих проблемах, как утопленник. Но ты не совершила то, что вызвало бы у меня отвращение или ненависть. Если бы последнее было, то мы бы не сидели здесь, насколько бы сильно я не захотел затоптать свою гордость, лишь бы увидеть тебя… - заверил её Ушивака, а после глубоко вздохнул, когда Нигаи вся скривилась и опустила голову, роняя горькие слезы. Девушка закрыла лицо ладонью, пытаясь подавить всхлип, что все равно вырвался наружу, коснувшись груди юноши. - Нигаи-тян, посмотри на меня. Посмотри, пожалуйста.       Когда она через усилие показалась, не видя перед собой ничего из растекающихся хрусталей соли, он продолжил уже мягким, заботливым голосом:       - Я знаю, что всё происходит быстро. Но мы так много потеряли… И потеряем ещё больше, если продолжим бегать вокруг. Я сам боюсь, хотя ты можешь сомневаться в этом. Мне тоже страшно от того, что я предлагаю, так как не хотел торопиться с подобным. Но больше меня пугает мысль потерять тебя и остаться либо ни с чем, либо с человеком, которому я не смогу оказаться верным до конца, потому что даже сейчас всё моё нутро замирает из-за твоего присутствия. Я...       Вакатоши выругался сквозь зубы, чувствуя, что его терпение и выдержка уже приблизились к нулевой точке. Он рывком поднялся на ноги, чтобы вновь преклониться рядом с Мори. Мозолистая ладонь прижалась к ямке между лопаток и притянула к его широкой груди дребезжащее тело. Вторая ладонь зарылась в темные сырые волосы, позволяя Нигаи спрятаться на его плече, пока каждая унция организма зеленоглазой трещала, ломалась и перестраивалась заново. Ушиджима уткнулся носом в её макушку, вдыхая, словно помешанный, аромат её шампуня и прилипшие ядовитые нотки сигарет. Ушивака зажмурился до ярких пятен под заблестевшими веками, чувствуя, как спираль в груди сворачивается до болезненного клокота, вырвавшегося из его глотки сдавленным вздохом, в котором была и нескончаемая тоска, и острая боль, не сравнимая ни с одной из его пережитых травм, и всепоглощающая отчаянная нежность. Он вытянул свои ноги, давая Мори как следует расположиться на его бедрах, не разнимая стальных объятий.       Его пальцы сжали основание прядей, а после отпустили. Японец погладил мягкие локоны, пропуская их между кривыми фалангами.       В свинцовой черепушке на мгновение стало пусто — невесомое, напоминающее затяжной прыжок ощущение, когда вокруг была невесомость и не ощущалось силы притяжения. Оно было недолгим, даже слишком коротким, но позволившим отпустить все сомнения и разрушить остатки самообладания, чью маску он носил из года в год. А следом за этим произошло нечто, напоминающее взрыв: реальность окатила его холодной водой, давая во всей красе прочувствовать тепло чужого тела, соприкоснувшегося с его, звуки сдавливаемых слёз, которыми давилась Мори, осознание, что его заветное желание реализуется здесь и сейчас. И отпускать он не собирался, даже если Нигаи захочет вырваться и закричит, ударяя его ладонями по румяным щекам, плечам и ключицам.       А она вроде бы и не собиралась, сама тянулась к нему, скукожившись и поджав колени, словно собираясь свернуться в клубок и спрятаться от всего мира, доверяя личную безопасность тому единственному, с кем действительно не страшно. С кем можно было разделить проблемы настоящего и грядущего, не падая ниц от тяжести обязательств. Ведь если последние нагрянут целой ордой, то будет он: поможет подняться, отряхнуться и потянет за собой, давая мгновение на слабость, которую и хочется презирать, но она липнет второй кожей.       Мори всхлипнула и зарылась лицом в изгиб шеи Ушиджимы, позволяя паре-другой порции слёз скатиться и смешаться с выступившим потом юноши. Последний слегка раскачивал их, продолжая вдыхать её запах. Пол поскрипывал под их общим весом, но не разрушал возникшей идиллии и момента единения.       - Мы со всем справимся вместе, - прошептал хриплым голосом Ушивака и прижался губами к макушке Нигаи, а после нехотя отстранился, чтобы взять её лицо в свои ладони и стереть мерцающие дорожки хрусталя с чужих щёк. Он поймал её взгляд, наблюдая в его тёмном дне собственное отражение и погружаясь всё глубже, не в силах перестать смотреть. Пальцы покалывало от прикосновения к нежным скулам и мягкой припухлости век. - Всё пройдёт, всё переживём... Потому что порознь уже нельзя.       - А твоя мама?..       - А её это не касается. Она свою жизнь живет, я — свою. И я выбираю в своей жизни тебя, - твердо сказал Вакатоши и прижался лбом к её, продолжая трепетно поглаживать влажную кожу. Уголки его рта поддернула небольшая улыбка, пока он следил за тем, как нижняя губа Нигаи поддергивается всё сильнее, предвещая новый виток слёз. — Со всеми трудностями, изъянами и проблемами. Я думал, что смогу как-то сам, но одному невероятно тяжело.       - Отвратительно тяжело, - согласилась Мори, прыснув через боль в надрывающихся легких и слыша в ответ тихий смешок от юноши. Она вздрогнула и вновь прислонилась лицом к плечу Ушиджимы, низко заскулив от непрекращающихся попыток взять себя в руки и перестать быть такой размазнёй, но из-за Вакатоши всё это казалось тщетным.       Ушивака прижался в долгом поцелуе к виску Нигаи и поправил её положение на своих бедрах, чтобы было удобнее. Он пригладил русые волосы, наблюдая, как в локонах отражается лимонный свет лампы, частично выбеливая их и напоминая те, которые он видел несколько лет тому назад. Юноша повторно поцеловал её, чувствуя соль пота на своих устах, и от того повторил это действие опять и опять, не в силах насытиться самим присутствием девушки. Ему хотелось в порыве этой отчаянной одержимости вплести само существо Мори в свою душу и запечатать там, где было надежнее и где они точно никогда и ни при каких условиях не расстанутся, покуда он сам не издохнет где-то на этой бренной земле. Но всё, что ему было предоставлено, — это вот так держать её подле себя, крепко обнимать в истошном страхе, что если отпустит, то она рассеется на подобие миража, а он мгновенно предпочтет исчезнуть с ней.       - Все будет хорошо, Нигаи-тян, - прошептал Вакатоши. - Сколько... Сколько ты ещё в Японии будешь?       - Три дня...       - Завтра пойдем кольца покупать, - произнёс он, пересчитав ладонью позвонки Нигаи и составляя план действий. Хотя бы небольшой набросок, чтобы начать. А после уже двигаться в удобном для них темпе, не торопиться и не нестись сломя голову. Да и местные законы не позволят всё решить быстро и легко. Но он был нацелен и доведет их до конца, потому что это по-настоящему стоит любой нервотрепки с горой бумаг и курьезными вопросами от государственных служащих. - Я возьму отгул. И ещё после этого сходим поужинаем в хорошем месте, погуляем, если погода позволит... А сегодня отдохнем хорошо. Поспим.       Ушиджима прикрыл глаза на мгновение, вслушиваясь в монотонный стук часов и капель по окнам, которые стали чуть сильнее. Вероятно, небольшой дождик собрался перерасти в ливень. Следовало бы поскорее закрыть злополучную дверь, ведущую на балкон, чтобы она не затопила порог в спальню, но тело юноши было слишком разомленным, чтобы двигаться куда-то. Воду можно будет вытереть позже, это не займет много времени. Сейчас его больше привлекала возможность элементарно посидеть, обнимая свою вернувшуюся девушку, и ни о чем не думать более. Нигаи в его руках также затихла, уже перестав плакать и начав успокаиваться. Её пальцы слегка подрагивали, когда она поглаживала бока юноши, ощущая под слоем футболки крепкие мышцы, отточенные годами неустанных тренировок и самосовершенствования. Мори же под ладонями Ушиваки была мягкой, несмотря на её относительную стройность. И ему это даже нравилось больше, чем навязанная японкам худоба. Да и если быть честным, Вакатоши бы понравилась Нигаи в любом теле, потому что от этого она не перестала быть собой.       - Устала? - спросил он совсем тихо, не нарушая умиротворенность момента.       - Немного, - ответила она ему тем же шепотом и приподняла свое лицо, покрасневшее от пролитых слез и с влагой под носом, которую она поспешила утереть своими кистями, морщась. Она чуть застыла, погрузившись в собственные мысли, покуда Ушивака убирал выбившиеся пряди русых локонов за её ушко. - помнишь, как мы в первый раз ночевали?       - Да... Сумасбродная ночь, - кивнул он, слегка улыбнувшись и пригладив нахохлившиеся пряди Нигаи на её макушке, распутывая пальцами образовавшиеся колтуны. - Я тогда знатно испугался твоего отца, уходя под утро. Я думал, что он меня за шиворот возьмет и выкинет на улицу, как дворняжку. А ты ту отмазку придумала и спасла меня, - юноша усмехнулся. - Но больше всего я запомнил то, как проснулся, а ты рядом лежала. И я тогда впервые осознал, что можно любоваться людьми. И сейчас любуюсь. И завтра буду... И после этого.       - Мне стоит за это брать плату? - пошутила Нигаи и рассмеялась коротко, но достаточно, чтобы очаровать Вакатоши.       Он выдохнул, опустив плечи и поглядев на Мори со смесью насмешки и снисходительности, прежде чем наклонить свою голову и в порыве секундной храбрости чмокнуть ошалевшую от неожиданности зеленоглазую в губы. Юноша отстранился, наблюдая, как девушка заторможенно хлопает ресницами, пялясь на него как на чудака, а после прыскает и отворачивается, ощущая жар в скулах.       - Это считается? - уточнил он, улыбаясь широко, глядя на неё невинным взглядом и пытаясь заглянуть в её ещё более раскрасневшееся лицо. Его грудь вибрировала от тихого хохота. По спине прокатилась волна мурашек, стоило ему понять, что он наконец-то спустя шесть лет смог поцеловать её. На устах остался сладко-острый привкус, от которого голова пошла кругом и он покачнулся, но не упал.       - Я бы ещё проценты добавила, - буркнула она, а после взвизгнула, когда Вакатоши всё же свалился на пол, утащив её за собой и слегка брякнув столом, на котором подскочили палочки для еды. Японец притянул Нигаи ближе, дав ей лечь на его плечо, пока левая рука обнимала её крепко и надежно за талию, не давая вырваться.       Нигаи зафыркала, убрав наглые пряди волос со своего рта, и отплевалась от застрявших волосков, слыша редкое хихиканье Ушиваки, глядевшего на неё широко раскрытыми глазами, поблескивающими весельем и чем-то неопределимо теплым. Смотрел так, как на неё никогда в действительности не смотрел никто другой. И Мори, уставившись на него в ответ, не смела моргнуть или снова отвернуться, покуда её губы растянулись в широкой улыбке, показав ямочки на щеках. Она шумно выдохнула, чувствуя, как впервые за долгое время ей стало легче, словно она оказалась не под завалами груды камней, именуемых апатией и тревожностью, а на легких пуховых облаках. Это было чуждо ей, но не стало неприятным. Разум стал яснее, оттеснив в сторону мрачные мысли о проблемах и заботах, уступив место беспечности-панацее. И доктор, услуживший её этим лекарством, лежал рядом.       - Может, в кровать пойдем? - спросила Нигаи, переживая, что парню неудобно на жестком холодном полу.       - Ещё немного...       Он чуть наклонился и поцеловал её в лоб, слегка задержав свое прикосновение, не желая расставаться ни на секунду. Впрочем, у него будет целых три дня, чтобы наверстать упущенное...

А после этого? Вся оставшаяся жизнь.