Какой Дракон, такая и Принцесса

      При свете двух ночников на стене обожжённый до кости яростью Лев приподнял тяжёлую голову Алекса с немного взмокшими волосами. Наконец-то безупречная укладка была разрушена — растрëпана его руками. Но красивое лицо будто бы расплывалось в ухмыляющейся гримасе, превращалось в морду ящера, скалящего зубы. Сучонок не знал, какую школу прошёл Лев и, в отличие от чистоплюя «Андрэ», не боялся испачкать руки. Молибогов выдохнул огнём, блокируя трясучку рук, и дважды обмотал галстуком тонкую шею помощника.       — Ну… тварь… открой напоследок глаза. Любишь повертеться на двух хуях? Больше не придётся! — прорычал Лев, в затылке заломило.       Голова Алекса вяло мотнулась, слегка затрепетало под веками. И Молибогов резко потянул концы галстука в разные стороны. В горле любовника булькнуло, клокотнул обрубленный удушением вдох, рот приоткрылся. Алекс, кажется, попытался приподнять руки, но они тут же упали на смятую постель. Лев потянул сильнее, глядя, как вздуваются вены на висках и лбу, как бесполезно открыт рот, а из-под век сверкают белки глаз, как лопаются первые капилляры под чистой кожей. Он уже душил одну шлюху, когда был под дозой… Но она умирала не так красиво…       Молибогову всекли чëтко сбоку прямо в челюсть. Ярость внутри рванулась нападать, но второй удар был в разы сильнее. Утратив контроль из-за острой боли и заваливаясь коренастым сытым телом, теряя сознание, Лев увидел нечто прекрасное и сияющее, будто в золотых доспехах, которое потом раздвоилось и обрело очертание мужских фигур на фоне открытого дверного проёма, из которого в зашторенную спальню вливался яркий свет.       — Андрюх, проверь своего помощника! Жив? А ты — больной, начальник! Вырубился? Вот и хорошо — лежи, не двигайся! — Романов лизнул разбитые костяшки. — Полицию надо…       Алекс сипло задышал, подавился, закашлял, цепляясь теперь за руки Андрея. Лев мычал, трогая челюсть.       — Сломал, Лëш?       — Да хрен знает. Он на меня бросился, я на верочку и добавил. Челюсть срастётся, а вот жизнь можно не починить.       Алекс набросил на себя одеяло и трезвел на глазах.       — Ан… Ан… Ш-ш-ш… Кха… — слова шипели, как масло на сковороде, ломались пополам, застревали в отёкшем горле.       Романов осмотрелся. На барном столике — дорогая выпивка, раздавленный красный виноград и подсохший сыр — ничто человеческое не чуждо даже монстрам. Он нашёл, что искал. Налил в чистый стакан воды, протянул Шелфасту. Сделав первый глоток, Алекс подавился, но потом отпил ещё пару.       — Не… Надо. Полицию, — прохрипел он, наконец, — про…шу.       — Ебанутая элита! А этого козла как чинить будешь? Скотчем примотаешь, чтобы челюсть не падала?! — Лëха нехотя взял телефон. — Дядя Гена? Не спишь? Уже не спишь… Врач нужен, хороший и неболтливый. В гостиницу «Постоялый двор». Сейчас. Я встречу. Что там? Ничего хорошего. Две крупные шишки из центра поругались. Вы же мне удар ставили. Да может, и не смертельно, я что разбираюсь?       Романов засопел от досады.       — Андрей! — Алекс вцепился в руку Дракона, его пальцы дрожали и были ледяными. — Я… не… предавал. На меня надавили.       Василевский повёл плечом, он смотрел на Лёшку. Вот кто стал ему надёжной бронёй вместо одной отвалившейся чешуйки! Не дал стать третьей головой бездушного чудовища, помог победить Дракона в себе. И не пришлось идти за тридевять земель за…       — Поехали, Артурович? Если у этих гадов удушения полюбовные, пусть сами разбираются! — Лёхе было нестерпимо жарко в зимней куртке.       — Ты же врача вызвал.       — Ох, блин! — Лëха выскочил из номера.       — Он и есть настоящие доспехи, — почему-то вслух произнёс Дракон и посмотрел на сникшего Алекса. — А главное, я ему ничего не должен, кроме себя самого.       Шелфаст ощупал горло, скосил глаза на Льва.       — Надо одеться… — Он сполз с кровати, вынул из ящика шёлковую пижаму, ощутил, как между ног потекло. Лицо судорожно искривила брезгливость и следом — безразличие.       «Свинья… Я же просил! Хотя… кого тут просить?» — Не удосужив тело Молибогова даже презрительным плевком, Алекс отправился в душ.       Минут через шесть Шелфаст освежился и вышел. Василевский закончил говорить по телефону, прикрыл простынёю Молибоговский срам, но Лев и сам уже начинал приходить в чувство.       — Сейчас вас обоих осмотрит врач. Я бы на месте Алексея палец о палец не ударил.       — Как вы здесь… кха… оказались? — Алекс сбросил в пакет остатки еды, убрал в бар спиртное. Его шатало и мутило.       — Считай, что по Божьей воле, Саша. Иначе тебя бы здесь не стояло, а папочка Лёвы думал, куда деть твоё тело. — Шелфаст сглотнул тошноту и не менее мерзотное на вкус осознание. Лучше бы Андрей не был таким снисходительно добрым, а просто влепил пощёчину. Алекс хотя бы чувствовал боль, а не пустоту внутри.       — Ни ты, ни Лев, ни Старик не получите Шанхайский филиал. С этого момента наши пути расходятся. Проект на ГастроМилк — моё последнее обязательство.       Лев родился в рубашке по папиному спецзаказу: челюсть не сломалась, но три зуба оказались в плачевном состоянии, лицо отекло, как при флюсе, а на скуле красовался живописный кровоподтëк. Алекс получил, выражаясь языком судебной медицины, странгуляционную борозду или следы удушения. Военный врач, повидавший многое, вышел из ступора, а потом долго и пристально смотрел в глаза Лëхи с намëком, что всё будет доложено дяде Гене, а дальше пусть он и разбирается.       — Полицию бы вызвать, чтобы посмотрела на такой предновогодний шабаш, — с нажимом повторил он, убирая свои инструменты.       Алекс полез было за портмоне, но Романов осадил взглядом, словно снял с ветки белку выстрелом.       — Только достань деньги… Я сам полицию вызову! — прошипел Лëха, едва не притянув Шелфаста за грудки. — Это мировой врач, которого взятками никто никогда не оскорбляет. Опусти глаза в пол и сделай вид, что тебе стыдно.       Дядька довольно усмехнулся в усы, нацарапал на бумажке название мазей и обезбола, погрозил пальцем Романову и ушёл. Василевский тоже встал из кресла.       — Ну что ж, братцы-кролики, поубиваете ли вы друг друга до конца ночи, мне всё равно. Мне интересно, как вы завтра будете существовать в этом состоянии при людях.       Молибогов в тоге из простыни, не похожий на древнегреческого сенатора, а скорее, — на вора укравшего эту простыню, смотрел на Дракона в упор. Создавалось впечатление, что Лев пытался обвинить Андрея во всех своих бедах и промахах. Но Василевский скрестил клинки взглядов без раздумий, выиграл дуэль и заставил соперника отвести глаза.       Романов, проводивший врача, скуривал около стоянки уже вторую сигарету, когда показался Андрей с чемоданом. Лëха сделал последний тяжок, поморщился и поманил Василевского взглядом.       — Ну вот и конец командировки, господин Василевский. Завтра день Ху. Ты готов?       Дракон улыбнулся.       — Я сейчас не хочу о работе. Мне бы пожрать и поспать.       — А добрые традиции в душе? — Романов взялся за края длинного Андреевского шарфа и бережно укутал шею тремя витками. — Поехали, обсудим?       Дракон закатил глаза. Лёху не сбивали со своей орбиты такие чудовищные события, как там в гостиничном номере на третьем этаже… Он не размешивал в одном бокале две Вселенные, сбросив в ночь нервное напряжение, успокоившись и теперь умиротворяя Андрея. Василевский даже позволил открыть перед собой дверь авто. Забота иногда чертовски важна и приятна!       Кот в этот вечер не давил. Видел, в каком состоянии пришли оба хозяина. Василиск бы и корм себе положил сам, если б мог, а так терпеливо дождался еду и не ворчал, что перегрели — сидел, скучившись, и дул на миску.       Когда 31 декабря приходится на середину рабочей недели, локомотив разгоняется так, что невольно забываешь о волшебной полуночи и наступлении Нового года. Наконец, на перекуре ты, наблюдая, как вся администрация чешет домой, в три часа дня приходишь в себя. И остаётся только надеяться, что праздник дома по-любому приготовят и без тебя!       Романов и Василевский ни на что подобное не надеялись. Даже круглосуточный магазин рядом с заводом заботливо предупредил, что сегодня работает до 23:00. Лëха в обед туда точно смотался, потому что глаз его довольно блестел. Для пищевого производства остановок на праздники нет. Продукция вырабатывается каждый день и разливается по банкам и бутылкам. Поломки на розливе молока с самого утра изрядно подпортили настроение работягам. В цехе, где трудился мастером Романов, кипели последние приготовления к запуску нормализатора. Наладчики ждали, когда освободят ёмкости, чтобы пустить туда пробные партии молока через чудо-аппарат. Но новогоднее чудо не торопилось стучать в двери. Все дамы производственного департамента не находили в сумочках совесть, чтобы слинять домой с уже закупленной едой, которую вчера не доготовили. Пришёл Савельев и всех милостью своей отпустил, пожелав счастливого Нового года. Молибогов морщился и старательно покашливал в медицинскую маску, Алекс натягивал выше ворот водолазки. Василевский смотрел на часы, а потом на Романова. Лëха понимал, что выше головы не прыгнешь, и единственное, что остаётся — ждать.       Когда розлив перестал сбоить и бодро заработал, стало понятно, что Новый год участники проекта встретят в цеху, едва успевая запустить нормализатор. Молибогов, зажав ухо, ушёл в коридор подальше от производственного гула говорить по мобильному. Алекс, больше похожий на тень, стоял около двери операторской как наказанный, не решаясь просто войти и присесть. Все так увлеклись первым вытеснением по трубам, что никто сразу не понял, почему Романов, искрящий улыбкой словно бенгальский огонь, начал всех хлопать по плечам:       — С Новым годом, с новым счастьем!       А Василевского незаметно схватил за руку и рванул в уютно гудящий полумрак. Дракона никогда так бесцеремонно не ловили. За колонной, прижатый к прохладной стене, Андрей потерялся в золотистых глазах, а Лëха просто вжался поцелуем в губы крепко, колко, своровав выдох и подарив вдох.       — Чуешь, Артурович? — Романов дал подышать чуток. — Пахать нам весь следующий год и обжиматься в укромных уголках! — И снова объятия, и печати на губах, и сердцебиение где-то в горле.       Андрей вырвался вовремя. Молибогов уже стоял рядом с Савельевым, сложив руки, как на похоронах. Дракон внутри Василевского оскалился, но сдержался.       — По ком звонит колокол, уважаемые? — Андрей деловито пробежал глазами по показаниям на дисплее.       — Константин Маркович ждёт, чтобы вы его набрали, — хрипло произнёс Молибогов.       — Не терпится поздравить дружный коллектив с праздником? — Андрей бодро прошагал в коридор и позвонил Старику.       — Здравствуй, Андрюша, — раздался обманчиво по-отечески мягкий голос. — Как же ты меня расстроил, дорогой. А ведь я до последнего считал, что ты закончишь проект в срок или выявишь виновных по горячим следам. Руководителям недопустимо так упускать ситуацию, Андрюша. Ты — стержень, ты — ось, вокруг которой вертятся люди, и не просто так, а эффективно.       — Я вас не понимаю, Константин Маркович, — Дракон оборвал жёстко без грамма вины в голосе. — Через два с половиной часа я вышлю последний отчёт по проекту.       — Андрюша, это постфактум твоего провала, время истекло.       — Константин Маркович, время — самый главный предатель. Вы думаете, что уверены в каждой минуте, в каждом часе, а потом оказывается, что в одном месте его не хватило, тогда как в другом есть ещё шесть с половиной часов.       — Андрюша, я не любитель шарад, ты же знаешь…       — Знаю. Как знаю и то, что проект должен быть завершён до 23:00 по московскому времени. Разве я не прав? — Андрей, даже находясь за тысячи километров, совершенно отчётливо увидел, как окаменело лицо Старика, не допускающего таких досадных промахов, не прощающего их себе. — Потерпите два с половиной часа, и сможете выпить бокал любимой кислятины за мой успех и Наступающий год Дракона. У вас что-то упало? Надеюсь не разбилось. До связи!       — Восхищён, Андрей Артурович! — Савельев протянул руководу руку, а ещё месяц назад был готов её незаметно помыть после приветствия. А метрах в трёх от них ослепительно гордился Романов, беззвучно произнося: «Шикарен, шикар-р-р-рен!». Молибогова больше не замечали. Обходили как законсервированное оборудование, нерабочее, которое пока было жалко выбросить. Алекс, видимо, хорошо читал по губам и глазам, поэтому стал мрачен и безжизнен. Он словил болезненную судорогу, поднося к уху гудящий сотовый — не нужно быть провидцем: звонил Старик.       — Константин Маркович, я пытался, я ему говорил, но Лев… Это моя вина. Нет, это моя вина. И я соглашусь с любым наказанием… — Алекс медленно пошёл прочь, всё ещё отыгрывая кусочки доверия и земли, не горящей под ногами.       Молибогов же зашёлся в приступе надсадного кашля. Но никто не поспешил справиться о его здоровье. Для людей вокруг, объединённых общим интересным делом, ставшим без пафоса делом чести, была дорога и празднична каждая новогодняя минута.       — Поздравляю, коллеги! — громогласно объявил Андрей через два часа. — Для меня было неожиданной честью работать с вами. С Новым годом! И прошу меня простить за то, что проект затянулся за полночь.       Усталые люди немного растерялись, но потом развели руками: какие счёты, начальник, дело-то — общее!       — Андрей Артурович, я греть машину. Давай быстрее, добивай главного Дракона отчётом и вниз! Нам надо ещё кое-что успеть в эту ночь, — Романов заговорщически подмигнул в приоткрытую дверь.       — Я не задержусь! — впервые Андрей испытал такое удовлетворение от результатов работы, даже стало легче плечам. Этот этап он прошёл. Теперь можно было дать себе выдохнуть.       Вернулись под утро. Домой хотелось нереально. Ощущение себя победителями окрыляло и придавало сил, но на пороге, сняв доспехи и крылья, два мужика просто захотели спать. Запах смолистой хвои и мандаринов взбудоражил уже на первых минутах. Толкаясь плечами, взрослые люди как дети рванули в гостиную. Там стояла маленькая пушистая ёлка, оттаивала всеми лапами, искрила, наспех прикрытая потоком серебряного дождика. На столе ждала корзина с мандаринами, бутылка шампанского и сырно-мясная нарезка.       — Са-а-аныч, ма-а-ам! — с улыбкой протянул Лëха, блаженно нюхая мандаринку, очищая, бросая в рот половинку, а вторую поднося Андрею.       — Дай кусок мяса! — Дракон съел фрукт, поискал глазами хлеб и тут же подцепил ломтик буженины с тарелки.       Романов открывал шампанское. Чтобы сделать по глотку. На счастье. Василевский вынул из шкафа-горки два фужера, сходил за полотенцем на кухню — протереть. С подоконника сверкнули две фары глаз. Андрей погладил котяру между ушей. Василиск будто охранял их берлогу.       — Где пропал? — позвал Лëха и хлопнул пробкой. Дракон застыл у окна. Снаружи смотрела ночь, которая больше не скалилась, не холодила одиночеством, не сулила мнимый оплаченный покой. Новая ночь пестрила огнями, взрывалась смехом и криками, зажигала звëзды. Люди на этом краю земли не собирались спать. Во дворике очередная группа молодёжи готовилась пулять по балконам фейерверки… Василиск даже не вздрогнул от шипения и свиста первой петарды, лишь затарахтел под рукой Василевского.       — Ну ты чего? — Романов уже обнимал сзади. — Романтичный Дракон! Давно не был в такой атмосфере праздника?       — Давно. Такое чувство, что никогда. — Андрей ощутил горячую большую ладонь на животе, а вторую — на сердце. В шею прилетел влажный поцелуй.       — Ты же был маленьким. Как же ты не помнишь? — Губы прихватили ухо. — Родители записку оставили. Велели отсыпаться, а завтра ехать к ним.       — Они тебя позвали, а не нас. — Андрей накрыл руки Лëхи своими. — Сейчас не лучшее время делать признание о нас. С таким фейерверком надо быть осторожнее.       — Мне тоже нелегко, Андрюх. Но начинать Новый год с недоговора — не хочу. Это как раз тот случай, когда расставить точки над «ë» — честно! Кулак у Саныча тяжёлый, правда…       Василевский усмехнулся, зная наверняка: на лице у Лёшки точно такая улыбка.       — Давай, чтобы выдержать удар этого кулака, поспим для начала? — Лëха отошёл, но вряд ли стелить постель. Точно: сзади призывно булькнуло. Романов поднял со стола два фужера с игристым золотом. Андрей сглотнул — только сейчас ощутил, как сильно пересохло во рту.       — Давай за нас? Чтобы не стоять на месте. Не ждать, пока проблемы собьют с ног.       Василевский взял свой бокал, легонько стукнул о край Лëхиного.       — За новых нас!       На телефон Романова одна за другой приходили смски. Андрей понимал, сколько людей притянул к себе его мужик, не заставляя эффективно вращаться вокруг, а просто быть, работать, веселиться, идти одной дорогой. Василевский принял только две: от мамы и Старика.       «Нам будет тесно в этом мире, Андрюша, ищи себе новый в Новом году!»       Мама ограничилась шаблонным стихом на каждый год. Десять лет она уже проживала во Франции, обрастая прононсом и европейской чопорностью.       «Андрэ́, береги себя и мамину безбедную старость. Спасибо за жемчуг, он божественно подошёл к праздничному наряду!»       Василевский снова улыбнулся. Интересно, как шутит мама Лëшки, как злится отец… Как они будут жить дальше, когда узнают, что их сын…       — С Новым годом! — мужчины выпили и крепко вжались друг в друга.       Жизнь удалась, когда просыпаешься и не боишься открыть глаза. На твоём теле тяжесть чей-то конечности, из-под которой не хочется выбираться, ибо пригрелся. Дракон мог поклясться, что час назад и рука, и нога Лëхи были на нём, но сейчас…       — Романов? — хрипловато позвал Андрей. Уснули голыми. Это… ничего чистого в доме не было или не искали? Василевский улыбнулся. Лёха обещал, что замёрзнуть не даст, обнял и уснул, баюкая своим сопением Дракона. — Вернись, я всё прощу!       На кухне что-то громыхнуло. Будто из неосторожных рук выскользнула эмалированная миска. Дракон натянул домашние штаны, в которых спал три ночи, и пошёл ругать и кормить кота. На кухне витал запах крепкого спиртного и закуски. За столом со взглядом Тараса Бульбы сидел Саныч.       — Доброе… утро, — продавил Андрей и поискал глазами хотя бы адского Василиска. Но мудрое животное слиняло из кухни.       — Какое оно доброе?! У меня был сын…       — Он и сейчас есть. Где, не подскажете?       Из туалета раздался нестройный голос Лëхи:       — Андрюха, беги! Он не ф… ффф… духе…       Пьяными были и отец, и сын.       Дракон мотнул головой: вести диалог всегда нужно на равных. Он налил в стопку водки, выпил залпом, заел грибком, налил вторую — замахнул под темнеющим взглядом Саныча.       — И лезет же в тебя русская водка?! Прилетел вóрог… А я-то думал… Челове-е-е-ек… И у Лëхи моего появился настоящий друх… Эх… Мне тоже наливай… Хотя не-е-ет! Отдай! Не приму из твоих рук! — Саныч, едва не опрокинув стол, перехватил запотевшую бутылку.       — Я его породил, я его и …       — Зачем его? — Алкоголь уже слегка ударил в голову, добавил к храбрости. — Давайте уж сначала меня.       — У-у-у… Дракон! Что в тебе такого есть, чего моему Лёшке в жизни не хватало?! — Саныча передёрнуло и он выпил очередную стопку. Андрей последовал за ним.       — Михаил Александрович, а давайте обсудим? В моей семье была только мать. Поэтому не стесняйтесь в выражениях — всегда хотел узнать, каково это: по-мужски, с отцом. Лёх, ты там долго сидеть собрался?       — Я… не хочу, чтобы батя… Браз… Брал… Бр-р-р… грех на душу. Я крепкий, но ни-и жилез-з-зный.       — Ал… ик… сей, Андре-е-ей, Сэр-гей… Ей-ей-гей! Говорил я Танюхе, назовём сына Сашкой или Витькой, без намёков! — не унимался Саныч, разрывая славянскую душу в клочья.       — Лёша — хорошее имя. И мне нравится ваш сын… — пьяному реально море по колено!       — А?! Ничего не слышу!!! Срама такого не слышу! Лучше молчи, Андрейка, пока сильнее не напьюсь. Не ждал я на старости лет, такого замеса… В моей… — ик! — правильной ячейке общества — два таких паразита!       Дверь туалета распахнулась. «Принцесса» вышла умытая, держась за стеночку.       — Андрей, его не перепить.       — Да где уж вам?! Голуби! Тьфу ты, мать моя Гвардия! Как жить-то теперь? Ну давай! Добей батьку! Пока я вам не вдарил! — Саныч яростно растирал грудину, словно там нестерпимо горело. — На похороны мои даже не собирайся — не пущу! Нету у меня сына…       — Правильно… — Андрей осоловело поднял глаза. — Теперь их у вас… вроде как два…       Лëха добрёл и сел между Санычем и Василевским. Дракон по глазам понял: тщательно отрепетированная в туалете речь — смылась, и сейчас мужик собирался говорить экспромтом. Наконец Романовы встретились глазами.       — Я тебе всегда правду говорил, бать. Мог бы сейчас промолчать. И втихую жить с тем, кого выбрал. Сердцем. Принял. Если тебе невмоготу и смотреть на меня противно — значит так. Но сказал тебе я, а не сплетни в форточку залетели. Не то чтобы мне легко об этом говорить… ни хрена не легко… язык заплетаец-ца…       — Лучше б отсох! — Саныч налил три стопки. — Жить где собираетесь? Где ж такую срамоту люди-то не заметят, не разглядят. В Амстердаме, разве что…       — Дай, водку закушу… Не — в Амстер-р-рдам не поеду… Там… нет дяди Гены…       Андрей подсел ближе, подпëр плечом:       — А в Шанхай?       — А что в Шанхае? Гейши! Гей-ши! — зарычал своё Саныч.       — Бать, тебя конкретно на филологию пробило, смотрю. — Лёха мрачнел.       — Гейши в Японии, Михаил Александрович. — Андрей сложил башню из хлеба-сыра-колбасы. — Лëша, ешь!       — Сам ешь… — Романов-младший начал загрызать досаду.       — У-у-у-у, в каком месте мы с матерью тебя упустили, Лëха?! Вроде за сестрой донашивать не заставляли, на танцы не отдавали… на балет не водили… Я маму сколько раз при тебе целовал?!       — И дядю… Ик! Гену тогда… на шашлыках…       — Это не считается! Это троекратный пролетарский! Ты попу с пальцем не скрещивай! Тьфу!       — Хватит! — вдруг резко и глухо произнёс Алексей, прозвучало как хлопок из пневматики. — Хватит нас принижать. Хватит пить и хоронить.       Карие глаза отсверкивали не золотым, а красным. Позорить Лёха никого не собирался. Не кутëнок он маломесячный, чтобы тыкать его носом в одну и ту же лужу целый час: кто это сделал?!       — Я не извиняюсь, что такой. И что мне до одури понравился взрослый костлявый курящий мужик, а не молоденькая девушка. Ты либо принимай, либо отказывайся. Полагаю, выбираешь второе. Тебе так будет не легче, а проще. Я просто свалю с твоих глаз.       Дракон увидел боль намного сильнее, чем от удара кулаком. Острая боль, как при ампутации без наркоза. Наверное, после этого Принцессы и бегут из дворца, туда где светит солнце, и родителям за них не стыдно. Андрей сжал руку Лёхи под столом.       — Михал Саныч, он теперь не один. А чудя вдвоём, мы доказали, что сила!       Саныч медленно раскачался и встал, но не рубить взглядом буйны головы с плеч.       — Думаешь… Проще отказаться? Сразу видно, что ты ещё не отец, Лëша. Мать там… для тебя красоту наготовила, как ты любишь. И друга твоего… велела пригласить. Это… Без цветов с одной правдой нельзя к ней… Надеюсь, хоть один цветочный уже открыт… — мужик укупорил остатки водки, убрал в холодильник её и закуску.       — Сил одеться хватит, Сила? — Саныч потëр лоб. — Вот мы от Таньки получим, что назюзюкались…       — Не мы, а ты… — Лёха поднял глаза. — Бать, не надо себя заставлять.       — Если завтра случится война, то я буду проклинать себя, что ссорился с тобой вместо того, чтобы отмечать Новый год. Одевайтесь! Пешком пройдёмся до «Райского сада», чтобы там от нашего перегара хризантемы не повяли. Мама, кстати, любит белые игольчатые, как снежинки…       — Я помню…       — Я по-о-омню, — поддразнил Саныч. — Ты два кило родился. Курëнок за три пятнадцать, а вырос вон… каким… Мы с мамой гордились тобой каждую минуту! — он подбоченился на Василевского, — что б вы знали, пан вельможный!       Дракон поднялся, за ним — шатко, но не валко — Лёшка. Боль затихала где-то на границе вдоха. Время готовило свои инструменты и хирургические, и реанимационные, и те, что подкручивают винтики в голове. Не ища истину в вине, мужчины нашли её в простом разговоре по душам. При этом — остались собой, сложили мечи, вынули зеркала, заглянули в них поглубже. И решили не портить женщине праздник!