Из тысячи жизней

Папенькин кабинет был полон сокровищ. Возможно, если бы папенька разрешал лазать везде, где хочется, все тайны сразу бы потеряли привлекательность, но ящики его огромного стола темного лакированного дерева с кровавым отливом запирались на ключ и притягивали магнитом. Остальные полки были открыты и Энни не интересовали. Все эти бесконечные ряды книг навевали тоску, а памятные медали и бронзовые фигурки (какие-то, она точно знала, остались еще от мамы, их отмыли от гари, а папенька их сентиментально хранил) она давно рассмотрела со всех сторон. Красивым казался только бар, грани графинов и хрустальных бокалов сияли при любом освещении – мерцающем электрическом, чаще свечном, потому что электричество на острове всегда было с перебоями, и особенно - в лунном свете. Но хоть папенька в Энни души не чаял, за игры в его кабинете ночью он вполне мог пожурить. Ночью он часто задерживался здесь сам. Энни знала – ему грустно. Он тосковал по ее маме, и иногда даже плакал. А может быть, ей это только казалось. Энни знала, что он справится, потому что у него была она, она знала, что он исполнит любой ее каприз, разрешит все на свете, если она только захочет. Правда, Энни всего хватало. Ей не нужны были фарфоровые куколки, которые раньше ей обязательно привозили в огромных коробках, с набором нарядов и миниатюрными расчесочками и лентами, не нужны были все эти платья – облака из розовых, персиковых и лиловых воздушных тканей. Они только мешали бегать по коридорам, а дурацким куклам так и хотелось раздробить их хорошенькие улыбающиеся личики. Она била их головой об углы и топтала каблучками, чтобы они не смеялись над ней и, только превращая хрупкие головки в крошево, успокаивалась и могла даже с ними поиграть в чаепитие или школу. С вдавленными носами и покрытыми трещинами лбами они становились не такими тщеславными и гордыми. Они становились похожими на Энни. К некоторым она привыкла, но новые, еще больше, еще красивее, ее сильно расстраивали, и, когда Энни устроила небольшой пожар, в котором лопались стеклянные глаза чистейшего голубого цвета и быстро обугливались шелковые нити волос, которых у нее самой никогда не будет, таких кукол привозить перестали. Энни больше любила людей. Особенно, если в больнице бывали дети, но это случалось крайне редко, она видела только двух мальчиков-подростков за всю жизнь. Но зато довольно часто как дети вели себя взрослые. Ей разрешали заходить к ним, к тем, которые были безобидными и всегда улыбались, пуская тонкие струйки слюны из уголка губ. Она показывала им своего любимого зайца, а они кивали в ответ, склоняя голову на плечо, где постепенно намокало пятнышко слюны. Мальчишки, конечно были интереснее, те двое, которые жили в соседних палатах дальнего крыла, но с ними играть было рано. Энни обещали, что когда их вылечат и сделают добрее, она сможет заходить к ним. Ей нравился один особенно, он не казался ей таким уж злым, скорее грустным. У него отросли до плеч гладкие черные волосы, и Энни мечтала, что когда ее пустят к нему, она сможет расчесывать их, заплетать или, может быть, даже сделать ему стрижку. Иногда, если она долго наблюдала за ним в квадратное окошко, он поднимал голову и смотрел в ответ – в и отличие от второго мальчика, всегда улыбался, когда встречался с ней взглядом. Зато второй был красивее. Он был рыжий и светлокожий, как розовый пупс. Он был постарше первого и всегда чем-то занят. Писал или рисовал на полу, ну в те дни, когда не принимал лекарства и не лежал на кровати без движения. Когда их выводили гулять в хорошую погоду, что случалось крайне редко, или когда отправляли в прачечную или душевые, он очень много двигался. Пытался общаться с другими больными, старался работать, иногда даже пел. Энни смотрела на него в душевых и он напоминал ей одну из ее красивых кукол в розовом платье – такой же гладкий и блестящий, хоть и ужасно смешной без одежды. И смотрел он на нее с таким же выражением превосходства, как та кукла, которой она растоптала лицо в конце концов. Другой мальчик, тот, что с черными волосами и смуглой кожей, тоже узнавал ее. Когда он не был особенно печальным, он всегда махал ей рукой в ответ. Со временем ей даже удалось с ним пообщаться. Она сунула бумажку в узкую щель в торце двери. Он заметил, и быстро спрятал записку. Ей нравилось, как он на нее смотрит – казалось, он всегда ей рад и ни разу на лице не было испуга, как у тех, кто видел ее впервые. Напротив, смуглый мальчик улыбался и с каждым разом их общения он переставал быть столь же грустным, как раньше. Энни боялась спрашивать о нем отца. Когда-то, когда ей захотелось подружиться с милой молодой женщиной (потрясающие золотистые кудри, которые, правда, потом отрезали под корень) папенька не только не дал разрешения хоть иногда приходить к ее двери, но вообще запретил ходить в то крыло здания. Энни боялась, что с этим мальчиком, который ей так понравился, произойдет то же самое. Его уведут в «то» крыло, а вернут только после выздоровления. Но чем больше они общались, тем меньше Энни хотелось, чтобы он выздоровел. Да, она сможет заходить к нему, сможет расчесывать волосы, но поговорить уже вряд ли. Те, кто выздоравливал от агрессии, больше не разговаривали. Они только смотрели, склонив голову на бок и пускали тонкую струйку слюны на плечо. Энни не смогла узнать, как его зовут. Он почему-то не помнил, и поэтому грустил. Тяжело, когда ничего не помнишь из своей жизни, - думала Энни. Но с другой стороны, если только поэтому он в больнице, значит, он не злой, и лечить его не будут. Он просто пытался вспомнить! Они общались записками по ночам, когда выключали свет. Энни отлично знала все коридоры и могла пройти всю больницу с закрытыми глазами и ей нравилось, когда холодный мерцающий электрический свет гас. Раньше она любила шутить, это было ее время: она надевала белый балахон из простыни так, что торчала только ее лысая головка и заглядывала к больным в окошки. Стояла и смотрела на них, пока кто-нибудь не просыпался и не начинал орать. Никто никогда не приходил на их крики ночью, если только орать не начинали все остальные – вот эти, с головами набок, могли подхватить крик и тоже начинали выть. Тогда весь остров оглашал многоголосый жуткий вой, леденящий кровь в жилах оказавшихся поблизости моряков. Энни тоже выла с ними – счастливо вторила общему хору, танцуя в балахоне в длинных холодных коридорах. Потом, когда появились эти мальчишки, она перестала, присматриваясь к ним. Не хотела пугать. А когда начала переписываться с одним из них, то это занятие показалось гораздо интереснее. А потом в ее жизни произошло и вовсе невероятное событие: тот второй мальчик, красивый, с рыжими кудрями, тоже просунул ей записку, когда ночью она пришла к его соседу. Энни очень обрадовалась, но даже не удивилась, что он вдруг признался ей в любви. Она ведь всегда знала, что она особенная. И достойна любви больше других, раз уж вместо лица ей досталась жуткая маска с расплющенным носом, вывернутой губой, а вместо красивой прически - мятый лысый череп. Она знала, что прекрасна в душе, и красивый мальчик тоже это видел, и поэтому влюбился. Жизнь стала такой интересной и наполненной смысла! Теперь у нее был и друг, с которым можно было поговорить на любые темы, и даже возлюбленный, красивый и тоже добрый! Она, конечно, чувствовала себя немного виноватой перед смуглым парнем, но ведь он тоже мог поспешить и признаться ей в любви первым. Зато у нее был для него подарок. Единственное, что он помнил – что у него была тетрадь. Очень важный дневник, который мог бы помочь ему все вспомнить, и Энни знала, где его искать. Она знала, что сможет достать ключ от папенькиного стола, ведь где еще прятать такую ценную вещь, как не в самом недоступном месте в больнице? А еще она знала, что станет еще счастливее, когда вместо белого балахона из простыни украсила свою голову полупрозрачной белой вуалью, сдернутой со старой куклы. Она будет прекрасной невестой, самой особенной, она будет звездой на этом острове! Она так себе нравилась, что вместе с тетрадкой отправилась к своему жениху – так теперь она называла рыжего мальчика, который ее любил. Спешила показаться ему такой красивой, прежде чем подарить прощальный подарок другу. Она теперь знала, как его зовут, ее друга! Она не хотела читать чужие откровения, но не смогла сдержаться, очень уж хотелось обрадовать его и обратиться по имени. Она прочитала всего страничку – он оказался таким важным, из знатного богатого рода! Наверно, папенька хотел его подлечить, прежде чем тот сможет сам узнать эту информацию и не нервничать, как иногда случается от больших потрясений с больными, и только поэтому прятал важную тетрадь! Но, может быть, этот момент уже настал, и она поможет ему сама? А папенька потом даже похвалит! Это был самый счастливый день в ее жизни – и это был последний день. Везде был огонь, очень больно, и больше всего огня досталось ее прекрасной головке, украшенной вуалью. Но боль быстро кончилась, когда пришло освобождение и прекрасный белый свет… Когда щелкнул выключатель на проигрывателе, Джойс не стал переворачивать кассету. Он вытер глаза, которые застилали слезы. Первый раз было проще – он не знал Алишу, незнакомая девчонка с огромным родимым пятном на лице, веселая, словно это пятно ее украшало, а не портило. Пятно было оттуда, из прошлого, и оно светлело на глазах после сеанса, делая ее еще радостнее. Так всегда происходит, если клиент видит ту жизнь, в которой получил травму, проявившуюся на теле в этом воплощении. Следы исчезают, когда травмы залечиваются. Если, конечно, люди хотят их залечить. Джойс не хотел – он нравился себе таким, каков есть, и его крошечное пятно у переносицы, яркое, но недостаточно темное для родинки, ему тоже нравилось. Впрочем, его было особенно незаметно за толстой оправой очков. Он знал себя, и свои задачи, знал, что проблемы со зрением всего лишь указывают на нежелание видеть очевидное. Его это вполне устраивало. И он никогда не проходил сеансы сам, и не собирался, чувствуя, что у подсознания всегда есть и другие пути общения с ним. А вот Алиша была тогда крайне потрясена произошедшим прямо на ее глазах, она наспех попрощалась и выбежала прочь. Но вернулась на следующий день и умоляла взять ее на работу кем угодно, чтобы быть рядом с местом, где происходят чудеса. Конечно, он согласился, ему давно нужна была помощница, и Алиша ему понравилась с первого взгляда, словно именно ее и не хватало рядом. И то неприятное чувство оцепенения, которое он испытал после сеанса с ней быстро растаяло без следа. Он и анализировать не пытался, что это было. И не вспомнил бы, если бы не прошлая жизнь миссис Хэнкс. И теперь ощущение было острее, словно нависшая сверху угроза. Опять предчувствие? Джойс привык доверять своей интуиции. Но не мог понять причины этих странных эмоций сейчас. Чьи чувства он уловил и прожил? Зачем они ему? Он ведь никак не связан с их жизнями! Тем более, с прошлыми. Оно давно умерло. Он знает о себе все. Он счастливый человек, который помогает людям и счастлив на своем месте. Возможно, у Алиши и Вероники и было что-то общее, то, что вызвало в нем тоску и неприятие. Что-то очень похожее было в их прошлых жизнях, но к нему не имело никакого отношения. Он не связан ничем ни с миссис Хэнкс, ни с Алишей. Девушка скоро выходит замуж, хотя с работы уходить не собирается. Она даже записала своего жениха на сеанс, почти сразу после проведения своего. Но у нее своя жизнь, и ни в прошлом ни в будущем к Джойсу никак не привязана.