Жрица придуманных богов

Проснувшись, я любила поваляться в постели. Мне необходимо было проанализировать то бред, что мне снился. Какие-то летучие розетки, какие я видела в домах в городе, из которых потоком вытекала вода. Взрывающиеся чайники, разлетающиеся по квартирам кусками керамики и обливающие всех присутствующих кипятком. В общем, полная несуразица. В довершению к этому я не могла нормально проснуться. Я начинала пробуждаться во сне раз по двадцать и с нетерпением думала, когда же это закончится. Я кусала себе руки, чтобы убедиться, что не сплю, но это не помогало. Боль была какая-то нереальная, будто я себя кусаю сквозь слой ваты или хоть бы одежды. Выходило, что я просыпаюсь, рассказываю свой сон матери, она превращается в чёрта и я понимаю, что продолжаю спать. После просыпаюсь вновь. И как было сказано выше, так раз по двадцать. Так что я просто валялась в кровати из-за напряжения сна. Говорят, что осознанные сны — хорошо, это — метафора пробуждения сознания. Однако, мне подобное радости не несло, а наоборот заставляло отчаянно желать пробуждения. Но всё это было маловажно, ведь и вчерашний день можно было посчитать осознанным сном. Уж больно он был сказочным и нереальным. Встреча с лично тобой придуманным богом, материализация кружки с кофе. И это только в первую очередь всплывающие события недалёкого прошлого. Уже, встав и придя на кухню воды попить, я поняла, что вчера всё же реально. На табурете рядом с печкой сидел Матэр. А проверяя не сон ли это, я закусила внутреннюю сторону щеки так сильно, что начала сочиться кровь. Как оказалось ни Матэр, ни мой брат не ложились. И, если бог тьмы и материального мира легко обходился без сна неделями особенно в состоянии мании, то Женя едва заметно клевал носом. Но от переизбытка впечатлений утверждал, что спать его не тянет. Они говорили о чём-то непонятном, что-то вроде: повышенного содержания радионуклидов в почве области после техногенной катастрофы. Женька явно не понимал, о чём говорит Матэр. Да, что там Женя, даже я плохо представляла, что такое радионуклиды. А брат, вообще, существо тёмное. Он и о розетках, снившихся мне, ничего не слышал. Зато было заметно, что Матэр присел на любимую лошадку и совсем не замечает непонимания собеседника. Если электричество было давно забытой технологией то, что уж говорить об его терминах. Мы пользовались керосиновыми лампами, благо не свечами. Всё же иногда человек не поступиться удобствами и это — хорошо, не то бы нас ждал полный регресс. — Ты проспала всю ночь и пол дня. Мать боялась, что призраки ввели тебя в кому, выпив твои жизненные силы до дна. Но я не волновался, Матэр сказал, что была твоя реакция на стресс. И я подумал, что он — бог, он должен знать, как дела обстоят на самом деле, — как я вошла в кухню, начал Женя. Да, недаром Матэр вчера отметил, что брат у меня чересчур доверчивый. Сам он с репликой Евгения прервал свою лекцию, окинул меня взглядом и произнёс: — Выглядишь измученной. Плохо спала? Или дело в излишней длительности сна? — спросил он лекарским тоном. Матэр, как бог, покровительствующий естественным наукам, неплохо разбирался в медицине. И далеко не околовсяческие знания по психиатрия у него имелись. В вечной борьбе с ыльтами, имея биполярное расстройство они явно были не помехой. — Не то слово, — ответила я, сдувая со лба волосы. — Сны меня, конечно, посещают!.. Я не собиралась пересказывать тот бред, что увидела при отдыхе от активной мозговой деятельности, но, по-моему, по тону моего излишне эмоционального ответа, можно было многое понять. — Это работа подсознания, — объяснил странное поведение моего организма Матэр. — Но при должном влиянии на биохимию мозга можно убрать сновидения. Он говорил это, как нечто само собой разумеющееся. Будто ничего сложного тут не было. Я же только вновь поразилась тем колоссальным масштабам знаний, что имелись у него в наличии. — Правда? Ты можешь это сделать? — удивляюсь его заботливости я. Я, конечно, помнила, что прописывала его, весьма и весьма, заботливым тираном. Но полное соответствие отведённому ему авторскому я продолжала меня удивлять. — Я во многом обязан тебе, — он естественно намекал на то, что именно моё сознание его породило. — Так что я это сделаю — обещаю. Но не сейчас. На данном этапе развития фармацевтики это невозможно. Но со временем, когда паства увеличится, а люди вернутся к познанию мира… почему бы и нет? Я могу многое, но моё сознание ограничено моим бытием и другой взгляд на проблему будет, весьма, кстати. Я кивнула, понимая, что боги этого мира во многом ограничены. Сколько бы не знал Матэр, уровень его доступа к сведениям о мире не превышает уровень дозволенный существованием. Он не всеведущий, пускай и стремиться стать таковым. Не то чтобы наш разговор был окончен, а говорить мы с ним могли похоже вечно, но в нём образовалась пауза. Её поспешила заполнить моя мать, вошедшая в кухню секундой ранее. — Доченька, я так волновалась!.. — она порывисто меня обняла. Вот уж кому-кому, а ей рассказывать о моих трудностях со сном было явно противопоказано. И без того понятно, что она скажет. Проснуться мне мешали злые духи, которых я на хвосте притащила из города. — Ладно, я к вам не надолго. Чайку выпить и всё. Отцу опять плохо. У него жар, — мать выглядела измождённой, видно и у неё ночь была бессонной — не отходила от постели отца. Когда она ушла, и мы вновь остались вдвоём, Матэр решил с подвигнуть нас с Евгением на подвиги: — Так первая жрица будет проповедовать слово моё? В нём проснулись диктаторские замашки. Призыв был сродни приказу. Но ни одного из нас это не напрягло. Всё-таки, как бог, он был нас по своему статусу иерархически выше. — Ну как бы… я могу убедить только Софью. Проповедовать будет Женя. — Ладно, и так сойдёт. Но как только будет отстроен храм имени моего, ты будешь в нём службы вести, — и не моргнув глазом, выдал Матэр. Я поперхнулась воздухом. На ум приходили какие-то кровавые жертвоприношения, включающие в себя чуть ли не каннибализм и расчленёнку. — И что я буду делать? — побледнев поинтересовалась я. Картины, нарисованные моим воображением, мне активно не нравились. А Матэр был очень воинственно настроенным товарищем. Так что религиозные войны нам явно светили. И если с язычниками можно было просто договориться, расширив их арсенал богов, то православные нас точно не поймут. Для них Бог — один, все остальные — демоны, лишь претендующие на божественность в обход милости Творца. — Преподавать. Мой храм — храм науки. Я покровительствую естествознанию и техническим предметам. Йиддэ — гуманитарным. У меня отлегло от сердца. Всё оказалось куда проще, чем я думала. — Хорошо. Я согласна. Но учить меня этому будешь ты сам, — не стала ломаться я. — По рукам. В принципе, я так и планировал. После того, как мы обговорили этот момент, Матэр потянул нас к моей подруге Софье. Жила она с родителями и гражданским мужем на краю деревни в доме двух этажей, смотрящим окнами на восток. Я понимала, что мне её дома будут не рады, ибо у её родителей был страх, что она уйдёт от Игоря, своего текущего партнёра, ко мне. Да, она была лесбиянкой и встречалась с мужчиной, лишь под давлением матери с отцом. Хотя нет, пожалуй, вру. Дело было не только в этом. Она просто привязалась к нему, как к человеку и в большей степени хотела быть ему другом, а не женой. Она любила девушку из соседнего поселения, которой на данный момент — раньше-то они встречались — до неё дела не было. Так же она была не против сексуального общения со мной. Я же в подобном не видела смысла, меня не привлекали ни мужчины, ни женщины. В моём понимании секс был чем-то нужным лишь для деторождения. Сама бы я сексом занималась лишь в том случае, если бы захотела малыша. А этой погони за удовольствием я не понимала. В двадцать первом веке сказали бы, что я — асексуал. Когда я просветила Матэра о положении вещей в доме Сони, тот нахмурился: — Вот потому и произошла катастрофа, что люди не хотели принимать друг друга такими, как они есть. — То есть, дело не в технологиях? — Нет, конечно. Они развязали войну. Ядерную войну, унесшую за собой миллиарды жизней и чуть не стёршую человечество с лица Земли. Прошло не мало времени, прежде чем человек эволюционировал и приспособился к текущему положению вещей. Ядерная зима это — не шутки. Ваши недалёкие предки ходили ещё в костюмах ОЗК и противогазах. Война это — грустно. Мы от неё так и не отказались. Допустим, велись боевые действия против православных фанатиков, чей главный лозунг звучал как: «Православие или смерть!». Но положили начало вооружённому конфликту не мы. А сопротивление всегда лучше оккупации. Не была я пацифисткой. — Ну, тогда надо проповедовать не только веру в тебя, Йиддэ с Великим Оно, но и и то, что война — это плохо, — ни капли не задумываясь произнесла я. — Конечно, нужно. Ты думаешь, я бы об этом забыл без тебя? — удивляется Матэр. — Нужно, чтобы люди понимали, что даже, если тот же гомосексуализм — болезнь, как считалось в двадцатом веке, то не нужно создавать больным людям дополнительный стресс. Оставьте их в покое. И дайте им жить так, как они того хотят. Всё равно с собой они поделать ничего не могут. Он не лечится, разве что полностью забивается либидо. Чую Матэр понравится Соне. Она как-то раз слёзно умоляла отца принимать её такой, какая она есть. Тот был ярым гомофобом и считал, что у неё просто мужика нормального не было. А как кто-нибудь всё же доставит ей удовольствие, так она за ним будет бегать, как пёсик. Сейчас ситуация в семье была особо напряжённой. Софья разругалась с Игорем вдрызг и даже хотела кинуться на него с ножом. Благо папа остановил её, не дав совершить преступление. — Ты говоришь, что её родители недолюбливают тебя, но ты же сама к сексу относишься холодно. Как ты её отобьёшь? — недоумевал Матэр. — Я люблю её платонической любовью. К тому же я не состою в отношениях с парнями, хоть и не являюсь девственницей. Секс у меня был с обоими полами, но я не увидела в нём ничего привлекательного. А к её странностям, — в деревне она была такая одна, — я отношусь с пониманием. Всё это уже преступление. Бог тьмы и материального мира вздрогнул: — Ничего не измениться к лучшему, пока люди не начнут относиться терпимее к выбору других людей. Нельзя навязывать человеку несвойственное ему поведение. Нельзя таким образом насиловать человека. Несмотря на произнесённые слова, в душе он так не считал. Он был тем ещё тираном, любившем надевать овечью маску. Просто были моменты, которые контролировать он не стремился. А было то, в чём бы он не предоставил свободу ни за что. — Это хорошо, что ты так считаешь. Но пока мы не распространим своё мировоззрение среди большого количества людей — ничего не изменится, — сказала я. — Ладно, оставим это пока, — решает он, понимая, что делить шкуру не убитого медведя пока рано. — Ты будешь убеждать её сама или это будет делать Женя. — Её — сама, тем более это разговор не в такой уж большой компании. Я боялась больших скоплений людей. В их присутствии я начинала заикаться и терять мысль. Общесельские сборища для меня были адом. Хотелось сбежать куда подальше, а ещё лучше оказаться дома в тепле и уюте, под одеялом прячась от всего мира. И как я буду преподавать? Или Матэр, как отец, будет держать меня за ручку? Ну да ладно, что-то я слишком забежала вперёд. Или классы делить на человек пятнадцать? Мысль, как всегда не хочет останавливаться, продолжая свой чудовищный процесс. Чтобы как-то прерваться, я постучала в калитку.