Жрица придуманных богов

По убедительной просьбе Матэра, что была сродни приказу, мы перебрались в город. Правда, были и оставшиеся. К примеру, моя мать. У неё было много причин не идти. Во-первых, она не могла оставить отца, а переезд он бы не пережил. Во-вторых, Матэру она не верила. И хоть его видела, но считала младшим божеством славянского пантеона, которое хочет приковать всё внимание к себе. В-третьих, она до сих пор с суеверным ужасом боялась города, считая, что предки не могут ошибаться в своей оценке, что правильно, а что неправильно было в ушедшей цивилизации. Мы с Женькой и Софьей поселились на первом этаже самого необрушенного дома. Квартира была большой и просторной. Места хватало всем. В день переезда мы всей компанией заседали на кухне. Пили чай с мелиссой. И говорили о том о сём. — Я в перенесённых вещах нашла исписанную тетрадь. Там в начале один почерк, а под конец другой, — отпивая из чашки сказала я. То, что я сказала, взволновало моих собеседников. Сонька во все глаза уставилась на меня, не в силах поверить в выданную мной информацию. А Евгений чуть не свалился со стула, пытаясь представить, как этого кого-то, умеющего писать, не прибила мама. — Ты считаешь тетрадь принадлежит кому-то из нашей семьи? — вскинулся Женя. — Наверное, это отец. Больше некому. Ну, не мать же, в самом деле! Представляешь, что мама бы ему сказала? Что гангрена у него из-за того, что он умеет писать. Да, это в её стиле. Она всегда считала, что боги нас наказывают даже за мельчайшие проступки. А тут такое!.. — Ладно, — засобиралась я. — Мы с Матэром будем проводить генетический эксперимент. С этими словами я ушла. Не в силах больше говорить на ту тему, что сама же подняла. Встретились мы с Матэром в лаборатории. Мой бог был одет в белый халат, волосы убраны под шапочку. В руке он держал колбу, в которой плескалась жижа небесно голубого цвета. Её-то он и набирал в шприц. Меня неприятно поразило то, что шприц был немаленький, а так как я — главная лабораторная мышь, то скорей всего, эта жижа окажется в моём организме. — Я надеюсь, ты мне эту гадость колоть не будешь, — боязливо, но с надеждой на лучшее спрашиваю я. Матэр перевёл свой взгляд с препарата на меня и как-то нехорошо улыбнулся. Может, он ещё и садист? Я не прописывала эту часть личности бога Тьмы и материального мира. Оно могло само допрописаться. Доиграть из имеющихся фактов, как будет угодно матушке судьбе. Да и развитие характера, растущее из условий окружающей среды помноженной на влияние социума, никто не отменял. — Буду. Эту. При чём внутривенно. Я содрогнулась. Как представлю, что эта пакость попадает в моё тело, так ужас берёт! — Благодаря ней хоть не добиваются летального исхода? — с опаской интересуюсь я. Если даже на съедобные продукты у разных организмов исключительно своя реакция, то что уж говорить про подобные случаи. А вдруг Матэр чего-то не учёл? И не смертельный препарат меня убьёт, только потому, что у меня с ним какая-нибудь несовместимость. — Эвтаназию провожу лишь с полного добровольного согласия пациента, — успокаивает меня Матэр. Я долго пыталась въехать, что же такое эвтаназия, но вскоре сдалась не в силах видимо это уразуметь. — А для чего это? — киваю на колбу я. — Улучшает регенерацию тканей, — пояснил он. Вроде, в этом нет ничего плохого. Одни плюсы. Хотя… мои сомнения не спешили развеиваться. — Давай руку. Я протянула ему правую. Он перехватил меня за запястье. Чуть выше локтя наложил жгут. А потом сделал инъекцию. Вену и прилегающую к ней территорию обдало жаром. Я, буквально, чувствовала, как во мне протекает эта «гадость». Меня передёрнуло. И все ощущения, как рукой сняло. Только после этого Матэр вынул иглу. Никаких видимых изменений я так сразу не почувствовала. Но видимо ещё рано. Организму нужно время перестроиться. Сколько на это уйдёт? Неизвестно. — Из-за побочных эффектов может вырасти хвост. Ну, или между пальцами образуются перепонки. Если появятся жабры, сразу уведоми меня. И, вообще, докладывай мне о всех странных ощущениях, — начал распоряжаться Матэр. — Что вырасти? Что образуется? — я не на шутку испугалась. Чем дальше в лес, тем третий вылез. — Хвост и перепонки, — как ни в чём не бывало повторил он.

***

У нас проводился общегородской ликбез. Так как миссионеры работали исправно, наблюдался существенный прирост жителей. Обычно технически неподкованных, а таких было большинство, инструктировал Матэр, но сейчас он был занят. Его подбешивали изнасилования, и связанный с ними отток «паствы» и он решил, что пора с этим что-то делать. Так что с безграмотными пришлось работать мне. Я уже как только не объясняла, что техника, как таковая, не зло, но многие стояли на том, что было вбито в их головы с детства. После очередного урока, проходившего четыре часа, я никакая вернулась домой. В прихожей меня встретила Софья. — Ужасно выглядишь, будто ночей пять не спала, — признала она. Взглянув в зеркало, протянутое ею, я не смогла с ней не согласиться. Оттуда на меня смотрел какой-то красноглазик с мешками под глазами, в которых впору было собирать картофель. Кудрявые волосы до плеч засалились и свисали по бокам от лица жирными сосульками. Если ко всему этому прибавить то, что я ещё немного горбилась, то можно было смело заключать, что мной уже можно пугать маленьких детей, говоря, что, если те не будут спать, к ним придёт эта тётя и на личном примере покажет, что такое вынужденная бессонница. Когда подруга проводила меня на кухню и стала рассказывать мне новости, я спала чуть ли не сидя. — А знаешь, что Женька удумал? — под конец домовых сплетен спросила она. — И что же? — Он по наущению Матэра хочет создать коммуну, — выдала, как на духу Соня. — Что я теперь должна буду с ним предметами личной гигиены или там нижним бельём делиться? Последнее предположение Софьи, было из разряда о насущном. Брат брал своими загребущими ручонками всё, что видел и выпускать, раз полученное, не собирался ни при каких обстоятельствах. Чем бы это ни было и кому бы не принадлежало ранее. Какая, спрашивается, коммуна при таком строителе-собственнике во главе? — Успокойся, предметов личной гигиены это точно коснуться не должно. Или мы обе сможем смело говорить о том, что брат у меня — больной на всю голову. Это не коммуна — это уравниловка получится. Там при адекватной организации обобществляются только ресурсы, имущество, как частная собственность и прочее. До настолько личных вещей, которые к тому же могут способствовать передаче сонма невероятно неприятных заболеваний, точно не дойдёт хотя бы потому, что своя шкурка всегда ближе — кто захочет заразиться? К тому же всегда следует учитывать психологию коммунаров. Для кого-то любимый плюшевый мишка интимней, я извиняюсь, трусов. Мне больше интересно другое… Это серьёзно предложил Матэр? Вот уж от кого не ожидала! Просто там же не только материальные ценности общие, но и власть как таковая тоже у группы, а не у одного человека. Все решения принимаются лишь сообща. Одеяла на себя не потянешь, хотя и всеобщего равенства, как такового, тоже может не быть. Как-то не стыкуется это с Матэром. Или?.. ну ладно, из материи он может для себя создать всё, что душа пожелает, хоть планету, хоть звезду. А власть? Уж не ревность ли это? Ну, вроде как, чтобы человеческий авторитет не оспаривал божественный. Тогда он и его воля будут непререкаемы. А что, отлично устроился!.. Я даже не знала, делать ли мне с этим что-нибудь или же не делать. Потому как… в замысле, как в таковом, я ничего плохого не увидела. А вот что из этого получится? Кто его знает? Увидим — поглядим. — А братцу передай, что, если он нацелен на уравниловку, то я на него Матэра натравлю. Тому, ой как, не понравится, что его идеи воплощаются таким образом, который только отпугнёт подавляющее большинство неофитов! Софья кивнула. Мои слова её успокоили. Ей хоть часто и была не по вкусу моя излишняя разговорчивость. Она желала, чтоб окружающие люди сокращали свои речи до смысла, а не растекались мыслью по древу. Но, однако, при этом даже с той водой в моём ответе Соня могла почувствовать себя лучше, поскольку она понимала, раз я начала так разоряться, в стремлении объяснить всё: важное и не важное, то я стараюсь ей эмоционально помочь. А этого уже много. Умела она радоваться таким мелким и незначительным деталям. Мы ещё немного посидели за чашкой чая. Его я могла пить вёдрами, временами начиная процентов на восемьдесят только из него и состоять. И волнение Софьи от столь душевной атмосферы домашнего уюта постепенно сошло на нет окончательно. Я часто и допоздна гуляла одна, любуясь на полуразрушенные части города. Мои ноги были привычны к длительным прогулкам, так что я не уставала. А смена впечатлений от изменений маршрутов, заставляла мысли менять привычный ход. Это помогало думать. Как-то раз в мою ночную прогулку, а совершать моцион меня тянуло под сенью звёзд, их созерцание навевало мысли о вечном, меня поймал Матэр. Я от радости встречи аж завиляла хвостом. Да-да, этот побочный эффект у меня вылез. Он как и все остальные части тела был непокрытый шерстью, так редкие волоски, подобные тем, что встретишь на руках или ногах, могли быть замечены пристальным взором, но не более того. И, наверное, потому меня ни разу не посещали мысли о том, что я какой-то мутант. Хвост был, как бы это странно не звучало, вполне человеческим. Ни у какой живности такого хвоста я не видела. Матэр что-то говорил о человекоподобных обезьянах, но он же только говорил, а не показывая их мне. Так что в сложившемся я видела только плюсы. Раны заживают, как на собаке. Мимика работает выразительней, вон ради этого я даже дополнительную часть тела отрастила! Как говорится, у всего есть положительные стороны. — Я, кстати, выяснил, кто у вас дома писать умеет, — без приветствия начал Матэр. Он считал, что все эти расшаркивания, в лице: «здравствуйте» и «до свидания» ни к чему не ведут, и потому при близком знакомстве могут быть опущенными. Матэр видел в них лишь проявление никому ненужной вежливости, потому сам он ими пользовался лишь при дистанционном общении, чтобы не потерять лицо и не портить впечатление при знакомстве. В других же случаях все эти танцы с бубнами вокруг этикета он предпочитал опускать. — И как же ты это сделал? — с интересом осведомилась я. Мыслей без прямого на то разрешения он читать не мог. Какие тут возможны окольные пути, я пока не представляла. А так, да, сравнительно недавно я показала Матэру ту тетрадь, как выяснилось, со стихами. И тот решил найти того человека, которого можно привлечь к проведению ликбеза. А то мы с Матэром зашивались на ниве просвещения в одиночку. — Пришёл к тебе домой, а она пишет, — Матэр сказал это так, как будто это было что-то совсем незначительное. — Мама? — мой голос был полон неверия. Вот уж от кого не ожидала нарушения негласных правил этой жизни, так это от неё!.. — Да, она пишет стихи. Но вот уж вряд ли даст кому-то их почитать. Она же и думает, что у неё такая непутёвая дочь, шляющаяся по городам, из-за её греха. Да и в болезни твоего отца тоже скорей всего винит исключительно себя. Мать в нашем селе была единственной, кто не перешёл в новую религию. Хотя Матэра она видела. Но всё равно сказала, что с какой верой родилась, с той и умрёт. Порой её консерватизм зашкаливал так, что превышал все мыслимые и немыслимые в обществе нормы, как оказалось соседствуя с изредко прорывающейся тягой к хоть каким-то прогрессивным инновациям. — Я вообще-то не по этому вопросу. Мне вновь нужна подопытная мышь, — перевёл тему, на более его интересующую Матэр. — То есть теперь я — мышь! — возмутилась я. Меня задело не столько само название, сколько тон бога материального мира. Вы можете надо мной смеяться, с радостью от души похохочу вместе с вами, можете меня не замечать, тогда не ждите внимания и к себе, но высказываться обо мне пренебрежительно — не смейте! — Когда мы договаривались о помощи в моих экспериментах, ты вроде против не была, — нахмурившись, ответил Матэр. — Тогда я мышью не была. — Была. Просто я это тогда ещё не успел обозначить. И вообще, на что вы жалуетесь, дама-гражданка? Кто меня таким создал? — попытался оправдаться Матэр. Я хотела было ему возразить, но подумала, что это бесполезно. Ну, не пускаться же в объяснение того, что мне чрезвычайно плохо удаётся доводить мысль до своего логического завершения, и потому я придумала уловку, что мир прорабатываю не только я, но так же и сами законы той вселенной, в которой находится этот мир. И даже не завершённое моё творение будет жить и получит свою концовку, благодаря логике самой жизни на основе тех изначальных, заданных мною данных. Всё это Матэр и так знал. Раз уж он не принял это во внимание без моей помощи, то вряд ли примет с ней. Я глубоко вздохнула и подумала, что Матэр будет крыть все мои аргументы на любые темы, тем что это я его сотворила, до конца моих дней. Будто когда я его создавала, я знала, что встречу его в реальности! — Так что ты там удумал? — мне даже самой стало интересно. Вот уж кто был на выдумки горазд, так это — Матэр. — Хочу геномодифицировать человека, — не замедлил с ответом он. — Опять? — Не опять, а снова, — нравоучительно возразил Матэр. — И что тебе теперь не нравится в человеке? — со смешком осведомилась я. — Хотя с тем же успехом могу возразить, что я, как подопытная мышь, уже не вполне человек после твоего первого эксперимента надо мной. У меня были подозрения, что не нравится ему многое, если не сказать всё. А нравится только то, что нынешнее состояние людей рождает не паханое поле для всякого рода экспериментов, нацеленных на улучшение того, что есть. Главное, чтобы эта его тяга к новаторству в области генетики не завела человечество в обратную сторону, поставив его на путь ведущий к деградации и вырождению. Хотя и то, что мы имеем на данный момент — ужас, мрак кромешный и чуть ли не тьма египетская. Наверное, именно потому мой бог молчал перед очередным ответом настолько долго, словно ему и сказать-то нечего. Пауза в разговоре затягивалась. Какая до боли знакомая манера! Мне на неё долго жаловалась мать. Я же не могу так просто высказать всё, что думаю, мне, как воздух необходимо, что бы человек некоторое время помучился, ожидая ответа. И теперь я впервые испытала на себе действие своей же чудодейственной манеры речи. Если честно, вымораживало. Неужели я настолько же долго храню интригу? — У меня есть задумка, как избавиться от изнасилований. О, как! Однако. Немного неожиданно, хотя я уже и знала, что ему эта тема очень не нравится. Всё равно от мужчины как-то в новинку получать не в лучшем случае сочувствие и советы по пристойному поведению, а прямое решение проблемы. Если идея стоящая, то можно побыть и лабораторной мышью. Были у меня догадки относительно того, почему Матэр этим занимался. Во-первых, насилие в проявлениях физической любви он приемлет только по обоюдному согласию. Если человек не способен уломать партнёра на секс, грош цена этому человеку, по мнению Матэра, конечно. Во-вторых, у нас в городе началась серьёзная проблема с этим самым сексуальным насилием. Людей появлялось много и разных, у некоторых из них не было ни царя в голове, ни стоп-крана на ручниках. Что мягко говоря, способствовало оттоку женского населения на историческую родину. А Матэр их уже начал считать своим ресурсом, как ему всю лафу какие-то маргиналы обламывают. А в самых извращённых случаях эти же маргиналы не способны довольствоваться противоположным полом, начиная переключаться и на свой и «хорошо», когда хотя бы соответствующего возраста, что в принципе порой относилось ко всем. — И как же? — задаю вполне ожидаемый вопрос я. Что бы Матэр ни придумал — это должно быть интересно. Уж таким я его создала. Вечный искатель новшеств и улучшений. Да он даже обыденным вещам способен найти оригинальное, нетривиальное применение. — Я хочу на половые губы женщине добавит зубки, способные откусить член насильника. Полностью это проблему, конечно, не решит. Изнасиловать может и женщина. Да и геи среди таких людей встречаются. Но количество изнасилований резко снизится. Потом, в случае удачи, можно тем же самым озаботиться и для окончания прямой кишки. Однако! Вот это Матэр отжёг! Но задумка явно стоящая. Я в этом, однозначно, участвую. — Проводи эксперимент, — говорю я. — За такое и умереть не страшно. — Смерть во имя науки — благородная смерть, — вторил мне он. Интересно, а что бы он мне сказал, если бы на кону была его кончина? Это, разумеется, маловероятно, но всё же? И да, сказал бы он такое моей матери! Для неё любая смерть — ужасна. Уж где-где, а здесь она благородства точно не найдёт. — Кстати, зубки в перспективе могут стать ещё одной дополнительной эрогенной зоной. Прикольно вещает. Погладил зубик — кто-то возбудился. В общем, Матэру удалось таки меня заинтересовать, так что согласие на эксперимент я дала.