Третья
22 декабря 2019 г., 18:05
Арсений пытается расслабиться (поверить в происходящее). Прикрывает глаза, чувствуя дрожь в собственных ресницах, и со вздохом припечатывается лбом к дубовой поверхности шкафа (буквально минутой ранее он искал в нём подходящую одежду для Антона. Для незнакомого ему подростка, который сейчас принимает душ в его ванной: Арс слышит приглушённый шум воды, раздражающе щекочущий ушные перепонки).
Арсений надеется, что пацан не опаснее дворняги, и что где-то в куртке у него не припрятана пушка или складной нож. Хоть он выглядит безобидным, это ещё не значит, что так оно и есть на самом деле.
«Что с ним вообще делать?» — Арс чувствует себя блудным папашей, которому всунули в руки свёрток с грудным ребёнком и пнули под зад (он сам себя пнул и лишился равновесия).
Да ебать, он даже котят бездомных никогда домой не притаскивал, а тут человек (состоящий из костей и плоти, и неизвестно, что у него на уме; кто его родители, где он живёт и чем болеет). Может он спидозник или скрывается от полиции — чем больше предположений, тем сильнее Арс начинает загоняться.
У него всегда было паршиво с доверием.
Скрепя сердце Арсений возвращается к поиску одежды, в конечном итоге останавливая выбор на серых штанах и такого же цвета футболке. Кладёт аккуратно сложенные вещи поверх полотенца и, неловким движением пятерни пригладив чёлку, направляется в ванную.
Прежде чем войти, предусмотрительно стучит. С минуту мнётся на месте, так и не услышав ничего, кроме всплесков воды, и дёргает дверь (хорошо, что Антон не додумался её запереть).
Оказавшись внутри, видит, как мальчик вздрагивает и заторможено поворачивает голову. Встречается с его отсутствующим взглядом и бормочет:
— Я принёс тебе одежду, — кладёт её на стиральную машинку и пытается не пялиться на костлявое тело Антона так откровенно.
Мальчик вроде как и не смущён собственной наготой. Слабо кивает в ответ и снова смотрит перед собой, на кафельную стену. Неподвижно сидит, подперев колени к груди, склонив к ним подбородок и обнимая себя руками. Капли воды из установленной выше душевой лейки разбиваются о его распаренную кожу, русые волосы облепляют лицо, и Антон беспомощно жмурится, глотая ртом воздух. Арсений замечает на его сгорбленной спине несколько синяков — они почти потеряли свой цвет, но всё равно выделяются на фоне бледной, почти прозрачной кожи — и тут же скашивает взгляд на барабан стиральной машины, заполненной грязной одеждой («только не ввязывайся в это болото ещё глубже»).
Насыпав порошка в специально отведённый отсек (немного сверх нормы: рука неудачно дёрнулась), запускает стиралку. Чувствует себя латентным педофилом, краем глаза косясь на мальчишку, цепляясь взглядом за его хрупкую на вид шею, плечи, выпирающие позвонки и сдерживая себя от того, чтобы не заскользить чуть ниже: к впадинке между ягодицами. Отметив про себя болезненную худобу мальчика, спрашивает:
— У тебя всё хорошо? — потому что состояние Антона действительно настораживает — он всё так же сидит, весь скукожившись, пока по его плечам и спине хлещет горячая вода (от неё исходит пар, обволакивая кожу Арсения сквозь слой одежды, которая уже стала влажной).
Арсу кажется, что мальчик был бы не прочь прямо сейчас утопиться в этой самой ванне, и невольно осматривает комнату на наличие острых предметов («мне стоит спрятать бритвы, или я просто схожу с ума?»).
Антон всё ещё нем как рыба, словно горячий душ отнял у него способность издавать какие-либо звуки. Всё, на что он способен — это открыть веки и пару раз моргнуть, подтверждая своё нахождение в этом мире.
Арсений закатывает глаза: «Нашёл же себе проблему на голову».
— Ты не стесняйся, — продолжает он монолог в надежде, что его всё-таки слушают, — бери всё, что требуется… мыло там, шампунь… — Арс очень надеется, что мальчик не болеет ничем, что передаётся воздушно-капельным путём или через вещи (его аж передёргивает от мыслей об этом). Со вздохом достаёт из шкафчика новую зубную щётку и кладёт на стиральную машинку, — ну… я пошёл, не захлебнись тут, — криво усмехается, понимает, каким долбоёбом выглядит, и прикусывает обратную сторону щеки, заставляя себя заткнуться.
Как же он ненавидит гостей.
***
Арсений меняет постельное бельё (оно с какими-то уродливыми цветочками и хуй вообще знает, как у него оказалось). С угрюмым видом выправляя углы у пододеяльника, он может думать только об одном: этой ночью ему придётся делить с Антоном единственный в однокомнатной квартире диван (который, к слову, уже разложен в предвкушении). «Блядь», — ничего другого на ум и не приходит. У него ведь даже нет раскладушки или матраца, чтобы можно было лечь на полу (да он сам бы лёг — личное пространство важнее комфорта; да оно и есть тот самый комфорт, сильно необходимый для Арсения). И сейчас комфорт собирается нарушить мальчик. Ему ещё нет восемнадцати, и он едва его знает, и Арс не хочет придавать этому никакого сексуального подтекста. И вообще, Антону ведь тоже не придёт в голову ничего такого? Будто бы он специально постелил им вместе, чтобы была возможность его полапать? Особенно после того, как он пялился на него в душе. Пиздец. Расстилая простынь, Арсений чувствует подступающую к горлу тошноту. И как горят уши. («надеюсь, он хотя бы не храпит; и не попытается задушить меня ночью подушкой, боже». Почему в его мыслях эта ночь представляется такой криповой?). Он и не помнит, когда в последний раз спал с кем-то в одной кровати. Ни после секса, ни просто потому что не оставалось других вариантов. Как вообще можно нормально спать, когда тебе кто-то дышит в затылок? Это кому-то может нравиться? Арсений обессилено плюхается на разложенный диван и растирает лицо ладонями. Он бы в эту же минуту отрубился до самого утра, но в его ванной моется какой-то левый пацан, а ещё его ждёт целая стопа непроверенных тетрадей. У одиннадцатого «Б» физика завтра первым уроком, и он просто обязан «обрадовать» их оценками за недавнюю самостоятельную работу. Арс уже представляет себе их кислые лица и своё — самодовольное. Потому что слушать надо на уроках, а не всем классом в онлайн-дурака залипать (чтобы самим ненароком в них не оказаться). Кстати, да… Проверка тетрадей — лучший способ отвлечься. Можно без укора совести самоутверждаться за счёт учеников (ведь никто не виноват в их лени и нежелании учиться), внутренне злорадно хихикать при виде очередной ошибки и зачёркивать её красной ручкой. Обычно учителя ненавидят эту муторную работу, но Арсений является исключением, получая от проставления плохих оценок какое-то странное удовлетворение. Ох уж это сладковатое чувство мести — сначала один из школьных заводил срывает ему урок, а потом получает жирную парашу в тетради (и абсолютно заслуженно, а не потому что бесит своим поведением). Перед разъёбом Арсений традиционно заваривает себе чай с листочком мяты: успокаивает и настраивает на нужный лад. Поджимает губы, понимая, что чашки сегодня будет две — Антон только вышел из душа и, наверное, будет не прочь составить ему компанию. Бубня себе под нос что-то невразумительное, достаёт из кухонного шкафчика другую кружку, идентичную своей и, как можно заметить по слоям пыли на ней, уже явно заскучавшую в одиночестве. Тщательно промывает её с моющим средством и придирчиво осматривает — такая чистая, что аж блестит. На пороге кухни как раз вырисовывается её будущий обладатель. С раскрасневшейся от душа кожей и мокрыми волосами, с которых всё ещё стекают редкие капли воды. Одежда, которую парню одолжил Арс, буквально на нём висит (но кого это в данный момент волнует? Они ведь не на показе мод). — Я наливаю нам чай, — Арсений ставит мальчика перед фактом, зная, что на вопросы тот отвечает неохотно. В таком случае он не будет больше его ни о чём спрашивать. — Хорошо. Антон усаживается за стол и молча наблюдает за тем, как Арс разливает кипяток по чашкам (под пристальным взглядом это делать не так легко, и Арсений выругивается сквозь зубы, чуть не ошпарив себе палец). Этот вечер побивает все рекорды по неловкости, а ведь впереди ещё целое, блядь, чаепитие (если это вообще можно так назвать). О чём они будут говорить? И необходимо ли это? Они могут просто забыть о существовании друг друга? Арсений старается быть не таким странным, выдавливая из себя улыбку и ставя на стол перед Антоном вазочку со сладостями. Будет, чем занять рот. Им ведь необязательно общаться?***
Лучше бы они говорили. Тогда бы Арсению не пришлось слушать несмолкаемое чавканье и швырканье Антона, втягивающего горячий чай губами, точно пылесос, и сметая конфеты одну за другой. И куда в него столько влезает? Арсений пытается сосредоточиться. Массируя подушечками пальцев виски, исправляет неточности в решении, но желанного удовольствия от этого не получает. Только не когда рядом сидит отвлекающий фактор, вылупившись на него во все глаза. Не переставая чувствовать на себе его взгляд, Арс выдыхает и разминает затёкшую кисть руки. Бросает на Антона предупреждающий взгляд (более тяжёлый, чем хотелось бы, но не суть). Просто невозможно выполнять свою работу, когда над душой кто-то сидит. И смотрит. А ещё издаёт чавкающие звуки на всю кухню, отчего невольно хочется зашить ему рот. — Тебе не надоело тут сидеть? — Арсений сдаётся, с шумом опуская на стол ручку (он терпеливый человек, правда, но всему есть предел). — Иди телевизор посмотри, что ли. Антон кивает, вытирая тыльной стороной ладони влажные губы (в уголках испачканные шоколадом и крошками от печенья). — Ладно, — уже вставая из-за стола, бросает взгляд на наполовину опустошённую вазочку. — Можно? — дотрагивается до неё кончиками пальцев и закусывает губу в ожидании. Арсений думает о том, что если бы он поглощал сладости в таком же количестве, как Антон, то уже давно покрылся бы прыщами и весил под сто килограммов. А потом вспоминает, при каких обстоятельствах они познакомились, и снисходительно улыбается (вряд ли мальчику дают дома хоть малую часть из того, что он с огромным удовольствием слопал). — Конечно, бери. Я всё равно не особо люблю сладкое. Антон ярко улыбается и пулей вылетает из кухни (едва ли ему самому было всё это время интересно наблюдать за тем, как Арсений муторно проверяет тетради). Арс усмехается, больше не чувствуя навязчивого давления в грудной клетке. Такое бывает, когда кто-то вторгается в его личное пространство — он не может нормально существовать в такие моменты (и он вовсе не псих, ему не нужно лечиться или что-то вроде того). Его не смущают люди, он может спокойно с ними контактировать, но только если это общение не переходит личные границы (о которых имеет понятие лишь он сам). Вновь пытаясь углубиться в работу (теперь это сделать куда проще, однако звуки переключающихся каналов за приоткрытой дверью кухни всё равно отвлекают). «Почему он, блядь, не может остановиться на чём-то одном?» — какофония бессвязных обрывков начинает действовать на нервы. Арсений ловит себя на мысли, что хочет выбросить этот тупой телевизор в окно — всё равно он почти его не смотрит — но усилием воли заставляет себя успокоиться. Делает глоток уже остывшего чая, вкус которого противно оседает на языке, и утыкается взглядом в исписанный (отвратительным корявым почерком, черкатнёй и рисунками гениталий на полях) тетрадный лист. Усмехаясь, смотрит на обложку, чтобы выявить создателя этих «гениальных» творений. И ни капли не удивляется, когда видит фамилию своего «любимейшего» ученика. Хотя нет, удивляется (тому, что в этот раз он написал в настоящей тетради, а не, как обычно, в наспех вырванном листе, в который будто табак заворачивали). «Ну что, Макаров, думаю, очередная двойка в журнале тебе особой погоды не сделает. А я хоть настроение себе подниму». Губы Арсения дёргаются в мстительной ухмылке.***
Шлёпнув в стопку других тетрадей последнюю на сегодня, Арс, зевая, потягивается на стуле. Бросает взгляд на настенные часы, стрелка которых лениво ползёт к цифре десять, и потирает глаза, сонные и покрасневшие. Думает о том, что пора бы уже в душ и спать: завтра будильник начнёт трезвонить в грёбаные семь утра, и ему нужно быть готовым к этому. Рассуждает так, как и в любой другой вечер, но резкое осознание, что в квартире он сегодня не один, снимает всю сонливость как рукой. Глаза непроизвольно закатываются к потолку («да чтоб его…»). Арсений нарочито долго намывает грязные чашки губкой — дерёт их так, как не драл ни одну женщину в своей жизни. Он успокаивается лишь тогда, когда бедняги начинают жалобно скрипеть от стерильной чистоты, и вешает их на специальное приспособление. Вздыхает и с удручённым видом смотрит на приоткрытую дверь (из отверстия льётся слабый свет от работающего телевизора — другого освещения в комнате нет), и, заходя в неё, Арс окидывает взглядом спящего Антона (уснувшего прямо на краю разложенного дивана, свернувшегося клубком и в детской манере подмявшего одну ладонь под щёку). Другая рука безвольно свисает с дивана, и пульт вот-вот выпадет из ослабевших пальцев (Арс осторожно забирает его, чтобы не разбудить мальчика). Пускай он лучше так и дрыхнет, а цветные блики, отражающиеся от экрана телевизора, продолжают играть на его умиротворённом лице (Арсений чуть-чуть, совсем немного на него засматривается). Оно кажется абсолютно безобидным и вроде вселяет спокойствие. Ну что этот несчастный подросток может ему сделать? Разве что разбросать по дивану фантики от конфет, которые привыкшему к порядку Арсению придется собирать (что он, к слову, сейчас и делает, подавив в себе мини-истерику и пытаясь не быть ворчливым мудаком). А ещё Антон может сопеть и немного пускать слюни из приоткрытого рта… Ну ему хотя бы снится что-то приятное (по крайней мере, Арсу так кажется). Осознавая, что смотрит на мальчика дольше, чем допускают его моральные принципы, Арсений содрогается. Он не может пялиться на него, спящего и беззащитного, словно какой-то педофил: это странно. Арс наскоро принимает душ. Он просто не в состоянии наслаждаться горячими струями воды, думая о мальчике, спящем на его диване; и о том, что скоро нужно будет лечь вместе с ним, позволяя нарушить границы. Чёртовы границы. Они преследуют Арсения всю сознательную жизнь, и порой он сам их ненавидит. Смотрит на Антона как на проблему (каковой он и является). Мальчик всё так же крепко спит и видит в гробу загоны человека перед собой («или что он там видит во сне?»). Убавив громкость звука на телевизоре до минимума (Арс не собирается спать рядом с мальчиком в полной темноте — не тот уровень доверия), берёт с кресла плед (и делить с ним одно одеяло — тоже). Затаив дыхание, пробирается на свою половину, к стене (диван, как назло, прогибается и скрипит под ним, словно Арсений весит ёбаную тонну). Он мысленно материт мебель на чём свет стоит и, оказавшись на своей законной территории, тихо кряхтит, пытаясь отыскать удобное положение для сна. Тесно. И Арс никак не может смириться с мыслью, что его и мальчика отделяют считаные сантиметры, накалённые до предела (это слишком мало, чтобы можно было почувствовать себя комфортно… Слишком близко, слишком странно). Арсений пялится на сгорбленную спину не моргая. Её обладатель мирно сопит и совсем не ворочается на своей половине (лишь его тело слегка вздымается от размеренного дыхания, и да, Арс вдруг думает, что может к этому привыкнуть. Он даже чувствует себя расслабленным, растворяясь в любимом запахе ментола, исходящем от светло-русых волос, хоть и непривычно чувствовать его от кого-то, помимо себя). Отяжелевшие веки постепенно смыкаются, предвкушая пелену сна, но тут происходит непредвиденное — промычав что-то под нос, Антон переворачивается на другой бок. Арсений замирает, рассматривая лицо мальчика со столь близкого расстояния. Он всё ещё спит, шевеля во сне губами и морща нос — свет от экрана телевизора позволяет Арсу увидеть это (лучше бы не видел). Растрёпанная чёлка рассыпается по лбу, на щеке — нечёткий след от ладони, и для Арсения всё это — перебор. Он ощущает кожей лица тёплое дыхание с запахом конфет, и горячая волна, поднимающаяся к грудной клетке, его пугает. И то ли Арсений чувствует жар от тела рядом, то ли его бросило в жар самого, только вот плед как будто наполняется свинцовой тяжестью и давит, вынуждая каплям пота проступать на похолодевшей коже. Сердце рвётся куда-то к горлу, посылая сигнал SOS, когда в глубоком сне Антон с недовольным хныканьем отдирает одеяло и комкает его в ногах, оставаясь в одной футболке (которая, к слову, предательски задирается, открывая вид на выступающие рёбра и редкую дорожку волос, которая тянется к низу живота). Так некстати к Арсению приходит осознание, что он не предложил мальчику никаких трусов, и скорее всего, тот спит без них вовсе. Арс нарекает себя извращенцем, мечтая выжечь всё, что сейчас увидел, вместе с глазами. Это так грязно… да, он чувствует себя грязным, ведь разбушевавшаяся кровь приливает прямиком к его члену. У него ёбаный стояк на несовершеннолетнего мальчика, и Арсений орёт в себя так громко, что если бы в нём был встроен прибор для воспроизведения звука, его крик услышала бы вся улица. Выбив одним выдохом из себя весь воздух (не будучи против сдохнуть прямо на месте), Арс рывком переворачивается лицом к стене (оно пылает так, будто на нём разжигали дрова) и гипнотизирует взглядом стену, изо всех сил игнорируя каменный член, упирающийся в ткань боксеров (требуя кому-нибудь срочно присунуть, но Арсений скорее его оторвёт, чем дотронется до Антона хоть пальцем). Жмурит глаза, прогоняя наваждение («это всего лишь адреналин, кипящий в крови»). Вспоминает о всех педофилах, которых когда-либо показывали в новостях, и борется с отвращением, застрявшим словно кость поперёк горла.
