Четвёртая
16 января 2020 г., 11:46
Арсений не помнит, как вырубается, и что ему снится — въевшаяся в память трель будильника заставляет его со стоном продрать веки и уставиться в стену перед собой (белые обои с незатейливыми геометрическими фигурами собирают глубоко в глотке сухой комок. Возвращают Арса к прошлому вечеру, сохраняя на шероховатой поверхности отпечаток его осоловелого взгляда и учащённого дыхания, рвущегося наружу рваными толчками — сейчас оно тоже учащается, окончательно выбивая всю дрёму из натянувшегося, точно струна, тела).
Поёрзав, Арсений переворачивается на другой бок. Не знает, что и думать, обнаружив на соседней стороне лишь уже успевшую остыть подушку (Арс дотронулся до неё щекой, чтобы проверить свою догадку) и смятое в клубок одеяло.
Не знает, что и чувствовать: злость на неблагодарного мальчишку, по-тихому сбежавшего из квартиры и даже не поблагодарившего его напоследок, или облегчение, ведь если очень постараться, можно поверить, что всё случившееся с ним вчера — всего лишь сон, плод его богатого воображения. Нет и не было никакого Антона, как и не было неоднозначной реакции на него, когда пришлось сжимать свой стояк через трусы и шипеть, прожигая стену взглядом (мечтая, чтобы она действительно загорелась, чтобы языки пламени разбегались по обоям причудливым узором).
Арсений не думает об этом («это всё мне просто почудилось», — внушает, пытаясь надурить самого себя). Арсений просто хочет начать новый день, а всё, что было вчера, так и останется тем, что было вчера (уже случившимся и ставшим незначительным).
Арс медленно принимает сидячее положение. Осматривает комнату, словно пытаясь убедить себя в НЕсуществовании Антона — воришки булок, любящего лопать конфеты и смотреть тупые передачи по ТВ (если это просто сон, то почему в голове так много деталей?). Взгляд цепляется за висящую на спинке стула спальную одежду (его одежду). А батарея, на которую он повесил постиранную (не его), теперь пуста.
Проклятье… Арсений точно не сможет внушить себе, что произошедшее было сном.
***
Утренние процедуры начинаются с обыденного умывания. Холодная вода приятно пощипывает лицо, разгоняя кровь по бледной от недосыпания коже. Отражение в зеркале хмурится, потирая трёхдневную щетину и вглядываясь в уже ставшие родными мешки под глазами (однако сегодня они выглядят как-то по-особенному пугающе, оттеняемые насыщенно-голубым цветом глаз). Арсений полностью расслабляет мышцы лица, придавая ему эффект маски. Наполняет лёгкие глубоким вдохом и медленно, точно в замедленной съёмке, растягивает губы в фальшивой улыбке. Перевоплощаясь в того, кем его знают. Кем он является подавляющую часть своей жизни. Дальше всё по накатанной: почистить зубы, заправить постель, распахнуть плотно занавешенные шторы, впуская в комнату лучи осеннего солнца (такие же блеклые, как и его настроение). Но по утрам обычно всегда так — ему радуются только те, кто ждёт наступления следующего дня (Арс будет не против, если быстротечное время замрёт хоть ненадолго, избавляя от ненужной суеты). А пока оно всё так же превращает ночь в день — солнце возвышается над горизонтом в преддверии утра, в котором Арсений заваривает крепкий кофе, неторопливо выкуривает сигарету на балконе и пытается уцепиться взглядом за снующих людей (как хорошо, что он отрезан от них). Как хорошо, что это утро такое же, как и все остальные. Арсений остаётся доволен своим внешним видом (как и всегда), оглядывая себя снизу вверх в зеркале в полный рост. Он знает, что красив — нужно быть слепым, чтобы не заметить, как сексуально сидит на нём черная приталенная рубашка, контрастирующая с бледной кожей и голубыми глазами. Он бы сам себя выебал, чёрт. Закусывает губу, расстёгивая несколько верхних пуговиц и расправляя воротник. Любуясь на себя по утрам, Арс часто думает, что ему нужно работать моделью, а не учителем физики в какой-то задрипанной школе (но потом вспоминает, какие акулы плавают в этом бизнесе и мысленно содрогается: он не хочет, чтобы ему по локоть откусили руку. Он точно не сможет выносить этих пиявок, норовящих пробраться ему под кожу). Ещё несколько минут провозившись с причёской (зачесав чёлку набок и придав растрёпанным после сна волосам надлежащий вид), Арсений накидывает поверх рубашки чёрный пиджак и берёт с тумбочки свой бумажник. Вот тут-то мифический Антон и даёт о себе знать (только жаль, что тысяча рублей, стащенная им, является вовсе не мифической, а кровно заработанной и вообще-то по-настоящему нужной в суровых реалиях Москвы. Арсений даже не сомневается, что пропала она по вине, как стало понятно теперь, в корне лишённого совести мальчишки, ведь вести счёт деньгам мужчина умеет. Он прекрасно помнит, сколько было в бумажнике, и было огромной ошибкой оставить кошелёк на тумбочке, буквально перед носом ворюги. И как Арс мог так оплошать? Знал же, что к таким, как Антон, доверия нет, а бумажник (о котором, к слову, нужно было позаботиться в первую очередь), спрятать забыл). Сам виноват, в какой-то мере. Эти оборванцы только и думают о том, как обдурить и обчистить по-тихому дураков, подобных ему. Блядь. Память тут же прошибает его тихая, словно извиняющаяся фраза: «Я не собирался красть кошельки, если что». Не собирался. Тогда почему в его бумажнике не достаёт грёбаной тысячи? Чем больше Арсений думает об этом, тем сильнее стучит кровь в его ушах, пока невысказанные проклятья клокочут где-то в горле, сжимая стенки, заставляя ярость закупоривать сосуды и бурлить в них, как в кипящей лаве. Арсений точно въебёт этому пацану, если увидит. И плевать на этику, плевать, что он учитель. Этот сукин сын заслужил.***
«Чем я заслужил это дерьмо?» У Антона дрожат пальцы рук, сжимающие в своих тисках бумажные банкноты (цепляющиеся за них, как за спасение). Губы сухие и потрескавшиеся: Антон облизывает их, но язык оказывается почти таким же сухим, словно в его рту уже тысячу лет не было влаги. Смотрит на железную дверь перед собой (она всегда его так пугает, потому что не знаешь, что ожидает за ней, кто её откроет в этот раз). Антон не чувствует пульса под ледяной кожей, давя подушечками пальцев на дверной звонок (внутри всё скукоживается так сильно, что тяжело дышать). Ему никогда не открывают с первого раза, заставляя ждать, мучиться. Давая шанс бежать, пока не поздно (только вот ему некуда, а так бы он с радостью). Гробовую тишину подъезда разбивает щелчок замка, и дверь со скрипом распахивается, представляя взору Антона помятое после очередной попойки лицо с заплывшими свинячьими глазами. Света. Хоть она и отвратительна, парень рад видеть именно её. Пока у неё есть деньги, к Антону она не лезет и вообще большую часть времени ведёт себя так, словно его не существует. Света стоит, уперев руки в бока (от неё разит дешёвым пивом, табаком и мочой — Антон пытается не дышать, находясь рядом. Беспомощно хмурится и шагает в квартиру, однако путь ему ожидаемо преграждают). — Деньги вперёд, — хрипит Света прокуренным голосом, подставляя сухую ладонь с синими паутинками вен (они пугающе выделяются на фоне болезненно-бледной кожи, и Антон медленно кладёт в неё влажные пять сотен). — Это всё, что есть? — смотрит на него в упор, сканируя взглядом. Грудную клетку жжёт, и Антон кивает. Глаз не отводит. Знает, что нельзя, иначе Света поймёт, что половину он оставил себе. Обычно она всегда распознаёт его ложь, но сейчас он должен постараться (ему нужны эти деньги, они ему так блядски необходимы, и он не отдаст всё этой твари, чтобы она могла купить себе очередную бутылку водки). — Это действительно всё, что ты смог заработать за четыре дня? Мудак. — В следующий раз постараюсь заработать больше, — Антона тошнит от самого себя, от того, что он позволяет вести себя с собой как с рабом. Он морщится от собственных слов и агрессивно смаргивает подступающие слёзы. Перед этой сукой он плакать точно не будет. — Ты всегда мне так обещаешь, а в итоге приносишь жалкие копейки, — Света машет деньгами перед лицом Антона (он поспешно его отводит, чтобы не чувствовать смрадный запах у неё изо рта; половина зубов в нём уже сгнила, и он даже боится представить, во что они превратятся окончательно хотя бы через десяток лет). — У меня нет больше денег, — выдавливает обречённо, на секунду забывая про припрятанную заначку в левом носке. Стоит и ждёт. Света всё так же буравит его взглядом, бубня о том, какой он мудак и как ему не повезло родиться на свет (вообще-то она безобидная, не считая то, что может не пустить его в квартиру или выпроводить из неё в любое время суток, угрожая тем, что пожалуется ему). Наконец она отступает, освобождая проход. — Последний раз тебя жалею, ублюдок, — выплёвывает напоследок и скрывается за дверью своей комнаты (хлопает ей так сильно, что у Антона звенит в ушах). Он усмехается: вот бы у него тоже была в комнате дверь. Ей можно было бы пафосно хлопать; отгораживаться с её помощью от других жильцов. Но он её выбил однажды, и теперь его комната — ёбаный проходной двор. Антон убеждается в этом, обнаруживая на разворошённой кровати пустые банки от пива и пепельницу с окурками, половина из которых валяется прямо на одеяле. Какой же пиздец. В его комнате опять тусовались какие-то алкаши. Антон сбрасывает верхнюю одежду прямо в комнате (он даже приделал для неё специальную вешалку) и приступает к уборке срача. Под кроватью обнаруживается ещё больше мусора. Сложив его в пакет и без зазрения совести выбросив из окна (там всё равно свалка, и не по его вине), Антон отряхивает постельное бельё от пепла и заправляет кровать. Сил на полноценную уборку он не находит, думая, что сойдёт и так. Бесполезно быть брезгливым, живя в дыре, где собираются главные алкаши района. Антон завешивает отверстие, где должна находится дверь, чёрной простынёй. Она даёт ему хоть какое-то ощущение личного пространства, даже если, по сути, и не может защитить от вторжения Светы, её неадекватных дружков или его. Порой Антону кажется, что от него не защитит даже пуленепробиваемая стена. Он обречённо вздыхает, доставая из внутреннего кармана куртки ещё не распакованную пачку сигарет (она даже обмотана прозрачной плёнкой), и совесть начинает давить где-то в районе рёбер. Он ощущает это давление физически, открывая форточку нараспашку и заваливаясь на кровать. Затем он достаёт заначку из носка. Медленно расправляет четыре сторублёвые купюры, пытаясь не думать о том, каким образом они ему достались. Но один лишь взгляд на них в нём словно что-то убивает («ворованное, не твоё»). Антон знает, что поступил подло, знает, что Арсений Сергеевич (странно, но он запомнил, как того зовут) будет разочарован, заметив пропажу. Он был добр к нему, разрешил остаться на ночь, хоть и вёл себя так, словно пожалел об этом. У него дома светло, уютно, и вкусно пахнет. Постель такая чистая и мягкая, а в одеяле — словно в облаке спишь. Антон очень давно не чувствовал себя в безопасности, но вчера это действительно случилось (сейчас его жизнь снова ничтожна, как эта комната, эта квартира, эти люди, что окружают изо дня в день). Блядь — жгучая влага на лице. Антон шмыгает носом и быстро стирает её, словно кто-то может заметить его слабость (он не может пускать слёзы, как какая-то девчонка; не будет этого). Арсений Сергеевич хороший, но у него есть собственная квартира и работа. Ему не нужно бояться, не нужно каждый день искать себе средства для выживания («разве эта проклятая тысяча сделает его бомжом?»). Арсений Сергеевич счастливчик. Он хорош собой, умён и независим. Он не будет думать о таком, как Антон (плюнет и пойдёт дальше). Щека потирается о жёсткую ткань подушки. Веки слегка смыкаются. Антон представляет, что до сих пор в квартире учителя, что спит в его кровати безмятежным сном (и его никто не обижает, никто не говорит о том, какой он мудак). Никто не лезет к нему грязными спидозными руками, не просит денег и не выплёскивает на него свою злость. Антон почти чувствует тепло рядом и запах чужой кожи (чистой, к которой совсем не противно прикоснуться, даже наоборот… хочется этого). Слабо улыбается. А потом до ушей доносится отборный мат из коридора. Света кричит, чтобы он снял ёбаную простыню, иначе придёт он и затолкает паршивый кусок ткани глубоко в зад Антону. Тот рычит в подушку и показывает ей фак. Через минуту в ванной комнате включается вода («наконец-то эта свинья решила помыться»). Он стонет, перекатываясь с бока на спину («почему я не могу жить так же, как Арсений Сергеевич?»). Берёт пачку сигарет и отрывает от неё плёнку (они ассоциируются с учителем, и Антон не хочет вспоминать о нём каждый раз, когда будет их курить). Закуривает прямо на кровати (ему уже просто поебать на всё). Затягивается так сильно, что начинает свербить в носу («интересно, чувство стыда можно выкурить?»). Улыбается улыбкой психопата, пуская дым на пожелтевшие обои (их уже не спасти, а его ещё можно). Нашаривает на подоконнике ржавую кружку и стряхивает пепел в чай, уже покрывшийся коркой из плесени. Антон думает, что ему нужна новая работа. Прошлую он потерял, так как забегаловку, в которой он работал посудомойщиком, закрыли за несоблюдение санитарных норм (на кухне обитало полчище тараканов; ещё нужно что-то объяснять? Антону было плевать на тараканов, ведь ему платили за работу хоть какие-то деньги. Благодаря им он хотя бы мог ночевать в своей комнате, а не на улице вместе с бомжами). Предыдущие четыре дня поисков никакого результата не дали, и Антон так и остался бы на улице, если бы на пути не подвернулся Арсений Сергеевич («простите меня»). Как бы там ни было, Антон чётко понимает: он не сможет найти работу, пока не раздобудет новый телефон (чтобы звонить работодателям и выслушивать, как девяносто девять процентов из них вежливо его посылают). Старый Nokia допотопных времён сейчас покоится в кармане его куртки, абсолютно не фурыча (он бы сдох рано или поздно, и случайно уронив его в лужу, Антон ускорил процесс. Конечно он бы предпочёл видеть его функционирующим, ведь лишней тысячи на новый просто нет). Антон бросает окурок в кружку (тот беспомощно шипит, плавая на поверхности) и со стоном откидывается на подушку. В задумчивости кусает губы, вслушиваясь в приглушённый шум воды. Он думает, что стоит рискнуть и поторопиться, пока Света принимает душ. Встаёт на ноги и вороватой поступью подходит к соседней комнате. Дверь открыта, и Антон заходит внутрь (тут же замирает, стараясь не дышать): на кровати спит голая женщина (её тело дряблое, и сиськи отвратительно свисают. Он кривится, переживая, что увиденная картина может нанести ему психологическую травму; у него ведь и так с женским телом отношения не очень). Против воли обводит её брезгливым взглядом (и не зря, ведь тот цепляется за телефон, валяющийся на полу около кровати). На цыпочках подходит к нему (хотя эта женщина вряд ли проснётся, даже если он будет стоять перед ней с бубном) и хватает. Сердце рвано бьётся в груди, и Антон прикладывает к нему экран телефона словно в попытке заглушить этим. Выходит в коридор и, стекая по поверхности стены, в конечном итоге оказываясь на корточках, набирает наизусть заученный номер (единственного человека, который может ему помочь. Которому не плевать — Антон на это очень надеется). Слышит длинные гудки, кусает грязные ногти и внутренне умоляет, чтобы Позов ответил на неизвестный номер (но этого не происходит, и Антон чертыхается себе под нос, чуть не швыряя телефон в стену). Через секунду набирает сообщение, в котором пишет, что будет ждать Диму за школой после шестого урока, и очень просит его прийти.***
Когда Арсений переступает порог кабинета физики с журналом под мышкой, все ученики тут же понимают: сегодня своего классного лучше не злить. Замолкают и нестройно встают из-за парт, удостаиваясь ледяного взгляда голубых глаз, которые мучительно медленно обводят всех присутствующих. — Садитесь, — бубнит Арс, шлёпая журнал на дубовую поверхность стола (на нём виднеется лёгкий слой пыли, и Арсений пытается вспомнить, кто вчера был дежурным в его классе. Почему никто, сука, не удосужился протереть стол?). Словно вдогонку собственным мыслям из его рта вылетает возмущённый чих (Арс не успевает сдержать его рукой, поэтому слюни долетают до первых парт). Больше всего достаётся Оксане Сурковой, старосте класса, испуганно вылупившейся на него своими глазищами. — Б-будьте здоровы. Арсений не извиняется: у него аллергическая реакция на пыль, и эти оболтусы осведомлены об этом — он сам предупредил, когда вынужден был стать их классным руководителем (это был намёк на то, что в кабинете нужно убираться тщательнее, но, очевидно, дошло не до всех). — Перекличка, — резким движением руки Арс открывает журнал сразу на нужной странице. Торопливо сбрасывает с языка уже выученные фамилии, напрягая слух, чтобы расслышать сонное мычание учеников из глубин кабинета. Проставляет в ячейках соответствующие отметки, застопорившись на одной-единственной фамилии (как и в другой любой день). Смотрит на неё почти обречённо и вздыхает. — Шастун, — может быть, на этот раз произойдёт столь долгожданное чудо. — Нету его. Нихуя. — Я не удивлён, — не без сарказма в голосе произносит Арсений, рисуя напротив его фамилии очередную н-ку (самую жирную в списке). — Мне даже любопытно, он игнорирует исключительно мои уроки или не посещает школу вообще? — Болеет он, — выкрикивает с третьей парты Позов, поправляя за дужку свои соскользнувшие на нос очки. Арсений фыркает. Он вообще-то не собирался делать этого, но фырканье вываливается изо рта, подобно леденцу со вкусом лакрицы (он ненавидит лакрицу). Наводит на Диму скептический взгляд, выражая им всё своё недоверие. Затем снова смотрит в журнал. Шастун Антон. «Антон» — это имя вызывает не самые приятные ассоциации, застревая в подкорке мозга («ещё один… Люди с этим именем рождены для того, чтобы создавать мне проблемы?»). Арса не волновали прогулы ученика до того, как он был назначен классным руководителем одиннадцатого «Б» (назначен он был буквально неделю назад), но сейчас он действительно несёт за это ответственность (Арсений совсем не горит желанием нести ответственность за кучку подростков, у которых в голове «ветер полем пролетал». Но такова участь всех преподавателей, и ничего тут не поделать). Ему придётся разобраться с этим Антоном, кем бы он, блядь, там не был и чем бы не болел. У Арсения сердце бьётся быстро и тревожно, когда он думает об этом (что-то вроде плохого предчувствия, но он никогда не разбирался в сигналах своего организма). Он будто собирает пазл в голове, следуя зову интуиции (она нашёптывает ему то, о чём он не хочет слышать). Арсений одёргивает себя прежде, чем ученики сочтут его странным, и начинает урок.
