Пятая
30 января 2020 г., 21:28
У Арсения болит голова (может, из-за учеников, которые ведут себя сегодня по-особенному раздражающе, а может, дело в нём самом: в руинах его мозга, проектирующего подавленное состояние). Как бы там ни было, у него с трудом получается делать заметки в ежедневнике, не давя на ручку с усердием, способным проткнуть даже столь плотный лист бумаги (как будто специально созданный для нервных учителей). Придерживая голову рукой (по ощущениям это даже не голова, а целый булыжник), он чувствует на себе пристальный взгляд в районе обнажённого лба (все волосы с него, служащие чёлкой, Арс удручённо убрал своей пятернёй, чтобы поток лёгкого ветра, скользящий в приоткрытую форточку, хоть немного обдувал кожу — она горячая, как обычно бывает при температуре).
— Какой-то вы сегодня, Арсений, бледный и уставший. Не выспались? — подмечает его состояние Марина — учительница химии (к слову, являющаяся обладательницей пристального взгляда, без стеснения разглядывающего лицо коллеги). А глаза у неё выразительные, тёмно-карего цвета, вызывающие ассоциации с горьким шоколадом.
Их магию трудно игнорировать, да Арсений в общем-то и не собирается. Одаривает сидящую напротив Марину вымученной, кривоватой улыбкой и замечает, как в радужках её глаз сверкает что-то опасное (заговорщицкое, понятное лишь им двоим. По крайней мере, Арс надеется на это: они не могут палиться, ведь в учительской находятся не одни).
— Неудачное утро, — бормочет, заторможено моргает, смотря перед собой.
— Одиннадцатый «Б» уже успел испортить настроение? — Вера Ивановна переводит на него сочувствующий взгляд, скрывающийся за внушительной толщины стёклами очков (одному богу известно, сколько лет она уже торчит в этой школе, преподавая математику — по статистике самый нелюбимый предмет среди учеников). Вообще-то она женщина хорошая, но любит смотреть на молодых преподавателей вроде него с высоты прожитых лет (и это кажется само собой разумеющимся, но чувство дискомфорта, придавливающее плечи в такие моменты и ощущающееся мешком кирпичей, хочется стряхнуть). — Эх, ну и намучаетесь вы ещё с ними, особенно ближе к весне, — нагнетает, будто Арсению хочется думать об этом, — когда придёт пора экзаменов, — от слова «экзамены» левый глаз непроизвольно дёргается («ну спасибо за поддержку»). — Все мы через это проходили и будем проходить, — подытоживает Вера Ивановна и утыкается обратно в тетрадь, зачёркивая что-то красной ручкой.
Более внимания она на него не обращает, но Арсению многого и не надо — он корчит такую гримасу, словно ему в рот насильно запихнули лимон. Учитель физкультуры, стоящий чуть поодаль, у окна, прячет в ладони смешок — вот кому действительно не стоит волноваться насчёт экзаменов и подопечных, которым предстоит их сдавать (у него нет подопечных как таковых: тот просто преподаёт свою дурацкую физкультуру и радуется жизни). Арсений знает, что такое экзаменационная пора (и благодарен всем богам, что его предмет хотя бы не является обязательным для сдачи), но на прошлом месте работы его никогда не назначали классным руководителем (а тут ещё сразу выпускной класс — получите, распишитесь).
Арс не боится (он никогда не бегал от ответственности, и сейчас не собирается). У него хорошо выходит вправлять подросткам мозги и нудно читать морали о подготовке к экзаменам, будущем, и всё такое. Но только не нужно, сука, напоминать ему об этом, словно в его жизни без того мало огорчений.
Удостоив Веру Ивановну самым несчастным взглядом из своего арсенала (благо он находится на самой поверхности фантомного сундука), Арсений зарывается ладонью в густые пряди волос, процеживая их через пальцы как через сито (у всех свои способы снятия стресса).
И один из способов расслабления сейчас сидит напротив, покусывая кончик простого карандаша (облизывает коллегу взглядом, напоминая собой хищную кошку). Время будто на секунду останавливается (и Арсений замирает вместе с ним): острая шпилька медленно скользит вверх по его ноге, и Марина улыбается (играть с людьми — её истинное призвание). Арс стреляет в неё прищуренным взглядом и зыркает по сторонам (кажется, коллеги не заметили её маленькой шалости, сосредоточенные на своих делах).
— Арсений Сергеевич, я думаю, вам не помешает снять напряжение, — наблюдает, как расширяются её зрачки, поглощая радужку глаза. Марина слегка наклоняет голову вбок, сохраняя непроницаемое выражение лица (но между тем носок её туфли уже достигает бедра, находясь в опасной близости к паху). — Хотите… — закусывает полную красную губу, и узкие брюки Арсения бесстыдно топорщатся в районе ширинки, — чаю? Мой муж привёз из-за границы прекрасный успокаивающий чай, — говорит она уже громче, обращаясь скорее ко всем, чем к нему одному.
Арс с трудом удерживается, чтобы не закатить глаза к потолку. Если он это сделает, они наверняка выкатятся из орбит (обязательно было упоминать о муже, соблазняя другого? Вести себя как лицемерная сука?).
Но глаза всё равно закатываются (от давления грубым носком туфли на полувставший член) — рот Арсения слегка приоткрывается в беззвучном стоне (который так и застревает в глотке). Арс одёргивает себя (он не может позволить ей выиграть) и бросает на Марину предупреждающий взгляд. Она улыбается и складывает губы трубочкой в примирительном жесте.
— Не отказался бы… — Арсений смотрит на неё в упор, — от чая (голубые глаза темнеют на пару оттенков).
— Вот и славно.
Не может понять, что отзывается в нём сильнее (разочарование или облегчение), когда Марина нехотя убирает ногу и встаёт из-за стола. Она уже подходит к электрическому чайнику, когда до её ушей доносится звонкое: «Я бы тоже не отказался». Учитель физкультуры смотрит на неё с игривым блеском в глазах (и Арс замечает, как её собственные леденеют. Они обдают холодом улыбающегося мужчину, пытаясь выбить его за пределы игры, чётко очерчивая допустимые границы).
— Конечно, — цедит, почти не разлепляя губ. Одаривает улыбкой такой же искренней, как и она сама («жалкое зрелище»).
Марина нагибается за чашками, и да — физрук пялится на её зад. Арсений и сам пялится (хотя чего он там не видел?..).
Вместе с чашкой с дымящейся в ней зеленоватой жидкостью он получает записку (лежащую свёрнутой на блюдце). Она горячая и влажная (какой будет Марина совсем скоро); Арс осторожно развёртывает бумажку под столом (чувствуя себя учеником, развёртывающим шпаргалку).
Надеюсь ты понял, что я имела в виду не чай.
О да. Он понял.
***
Марина снимает обручальное кольцо перед сексом (они трахаются уже месяц, и она всегда делает это). В один из таких моментов Арсений может не сдержаться и спросить (ничего личного), перестаёт ли она быть от этого меньшей сукой. Но пока он этого не делает (усмехается, запихивая обратно в глотку своё любопытство). Марина клянётся, что любит мужа (что она не гулящая, не нимфоманка, а Арсений просто открывает в ней что-то новое. Ей не хватает этого («не хватает, чтобы кто-нибудь её хорошенько отымел»). И она из тех женщин, которые всегда получают то, чего хотят. Арсений трахает её в кабинете химии на столе. Они всегда занимаются этим в школе (её стены — это своеобразные границы, выхода за которые не существует). Его всё устраивает — с границами он на «ты». Одной рукой расстёгивает пуговицы на белоснежной блузке, открывая взору полную грудь (выпирающую из кружевного бюстгальтера, винный цвет которого сексуально контрастирует с белой бархатистой кожей). Арс облизывается, словно изголодавшийся котяра, цепляясь взглядом за родинку в виде сердечка (он так любит её. Любит сильнее, чем её обладательницу). Арс не выносит долгих прелюдий, к тому же время поджимает (до конца урока где-то полчаса, а им ещё нужно успеть привести себя в порядок). Всё, что он себе позволяет — это помять упругую грудь через ткань лифчика и запутаться ладонью в темно-каштановых кудрявых волосах (они мягкие, словно шёлк). Но Марина течёт и без этого (ластится к нему, утыкаясь носом в плечо). Она любит, как от мужчины пахнет («кофе и мятой» — сказала она в их первую встречу). Запустив руку ей под трусики, Арсений убеждается в том, что в них мокро. Улыбнувшись уголками губ, ласкает её там, без труда нащупывая пальцами клитор, надавливая на него (и чувствуя, как острые ноготки впиваются в его предплечья). Марина захватывает ртом воздух, выгибаясь на столе (жмётся к Арсению ближе, тянет за собой, нетерпеливо вырывая пуговицы рубашки из петель). Арс входит в неё одним резким толчком (внутри тесно и горячо — глаза непроизвольно закатываются от удовольствия). Марина жмурится, кусая губы (пытается сдержать стоны, ведь она — порядочная женщина. Никто не должен узнать, чем она тут занимается за спиной у мужа). Она такая податливая и жадная, и Арсений не уверен, трахают ли её дома вообще. Смотрит на её перекошенное лицо (олицетворение бесстыдства), ловит беззвучные стоны и не думает (определённо нет), что в его руках она кукла. Красивая. Сексуальная. Превращающая живое подвижное сердце в бесформенную дыру. И она не стягивается обратно до пульсирующего органа, когда всё заканчивается (когда Марина кончает со стоном, заглушаемым грубой ладонью). Смотрит на Арса пару секунд, прежде чем податься вперёд и поцеловать (коснуться своими красными губами с размазанным контуром — его). Арсений отшатывается от неё, как от призрака. Хмурясь, смотрит в упор (чувствуя на губах липкую влагу). — Прости, — улыбается Марина будто бы виновато. — Как-то само собой получилось. Но… это ведь всего лишь поцелуй? — вглядывается в его застывшее лицо всё с той же улыбкой. — Да, — Арс пытается улыбнуться в ответ (всё, о чём он может думать — это как бы поскорее стереть отпечаток её губ со своих. Морщится от того, что не может сделать это прямо перед ней: ещё подумает, что ему противно). Потом он курит в открытое окно, усевшись на подоконник (ещё одно из безумий, за которое его могут выгнать из школы). Почти вгрызается в фильтр сигареты (дыра внутри всё ещё остаётся дырой и словно только увеличивается в размерах. Арсений заполняет её дымом: дыра такая же жадная, как и Марина). На женщину он даже не смотрит, но ясно представляет, что она делает сейчас: застёгивает пуговицы на блузке, заправляя ту обратно в юбку, поправляет волосы, подкрашивает губы и, наконец… кольцо. По её пальцу оно скользит привычно и без промедлений. — Опять куришь… Репутацию прилежного учителя не боишься испортить? — на плечо опускается тёплая ладонь (Арс сбрасывает её… по инерции. Определённо поэтому). Её заливистый голос забирается в каждую клетку — по краям дыры распространяется зуд. — А ты? — кривит губы в ухмылке, сбрасывая пепел из окна (главное, чтобы не на голову директора). Брови Марины ожидаемо ползут вверх. Она смотрит на него так же, как смотрит на своих учеников, когда хочет, чтобы они перед ней объяснились (строго и испытывающе, но тут ведь нечего объяснять). Арсений пытается подавить улыбку, пряча её в кулаке («прямо святая невинность, боже»). — А что я? — Марина сверлит взглядом (наверняка мысленно прикидывая, хватит ли у него смелости озвучить то, что крутится на уме). «Не боишься быть такой безнадёжной сукой?» — думает Арс, но вслух произносит: — Да забей, — отмахивается, высовываясь из окна. Затылком чувствует победную ухмылку Марины и тушит окурок о бетонную стену, едва не обжигая себе палец (то, что она лгунья — её проблема, а не его. Пускай радуется. Только непонятно, чему). Звонок с урока прорезает уши как раз в тот момент, когда Арсений закрывает окно. Марина пару раз брызгает освежителем воздуха, хотя в кабинете и не пахнет дымом (в нос ударяет дешёвый цитрусовый запах, и Арс пытается не вдыхать его, наспех застёгивая рубашку). Они выходят из кабинета по очереди: сначала Марина, потом он. Школьный коридор заполняет звонкий гул учеников (они как стая пчёл, повылетавших из своих ульев; среди этих пчёл Арсений замечает сына Марины). Ему всего семь, он учится в первом классе, и заботливая мама всегда встречает его после уроков (как и сейчас). Наклоняясь, улыбается ему самой милой улыбкой и ласково взъерошивает русые волосы. Мальчик смеётся, обнажая почти беззубый рот (и, конечно, он никогда не узнает её «маленький секрет»). Арсений прислоняется плечом к стене (перекатывает во рту слюну, чувствуя себя змеёй, из пасти которой вот-вот прыснет яд). Он хочет развидеть это: эту до боли в зубах приторную картину, обратная сторона которой — ложь. Как забавно, что всё в этом мире построено на лжи. Так забавно, что внутренности словно стягиваются в узел, а затем… тук-тук («кажется, я снова чувствую своё сердцебиение»). — Э… Арсений Сергеевич, — мямлит нежный голос у него над ухом. Еле ощутимо вздрогнув, он переводит взгляд на его владелицу (Оксана Суркова смущённо переминается с ноги на ногу, смотря на чужие губы). Голубые глаза сужаются в немом вопросе. — У вас тут… — девочка указывает на свою нижнюю губу, — след от помады, — улыбается, пока Арс думает: «Да ёбанный в рот». Но выражение его лица остаётся таким же невозмутимым, как и прежде. — Хорошо. Уже позже, с мылом оттирая красный след от помады в туалете, Арсений всё ещё ощущает на губах жжение и вкус… её вкус. Воспоминание об этом заставляет сплюнуть в раковину вязкую слюну (в очередной раз убеждаясь, что поцелуи — самый глупый и бесполезный из способов проявления чувств).***
Позов отдаёт Антону свой старый смартфон (и вообще-то он ещё почти как новый, экран правда поцарапан, но всё в миллион раз лучше, чем было до этого). Дима шутит, что теперь он может зарегистрироваться в соцсетях (на кнопочном даже не было доступа к интернету). Может быть, девушку себе найдёт, нужно его только сфоткать в правильном ракурсе, чтобы красивым вышел. Антон через силу улыбается (прячет глаза, пытаясь скрыть поселившуюся в них тоску) — хотел бы он иметь девушку, друзей, хобби там какое-нибудь интересное. Только вот на всё это банально не остаётся сил — к тому же, кто захочет возиться с вечно чумазым асоциальным парнем, у которого в кармане нет ни гроша? Ещё и живёт в неблагополучной семье, а значит — кровь в нём течёт дурная (кому захочется марать такой своё ДНК?). — Ты когда в школу-то придёшь? — спрашивает Позов, когда они вместе курят за школой (Антон вообще не был уверен, что Дима придёт — стоял как придурок, согревая своим дыханием руки-ледышки, и затравленно озирался по сторонам, опасаясь встретить кого-нибудь из одноклассников или, ещё хуже, из учителей. Уж тогда бы ему не поздоровилось). Но Позов здесь (этот очкастый чудик стоит рядом, вселяя спокойствие всем своим видом). С этим бесформенным красным рюкзаком, спортивной сумкой и дурацкой шапкой с помпоном (особенно нелепо она выглядит в контрасте с дымящейся сигаретой между его губёшек). — Не знаю, — мрачный взгляд с опустившимися на глаза бровями устремлён вдаль, касаясь бледно-голубого неба. Одна только мысль о возвращении в школу пускает предательскую дрожь вниз по позвоночнику (или это всего лишь ветер, проскользнувший за шиворот куртки). — Надеюсь, что никогда, — выдаёт чуть позже, выпуская из ноздрей струйки прозрачного дыма (отчего тут же сгибается в приступе кашля). — Про тебя уже учителя спрашивают, Тох, — Позов смотрит на друга щенячьим взглядом (мол, это случилось, и тебе светит полная беспросветная пизда). А Антон не волнуется (он из этой пизды и так не выходит) — губы трогает саркастичная ухмылка. — Ага. А прошёл-то всего месяц, — глубину глаз на секунду озаряет озорной блеск, растворяясь так быстро, словно его и в помине не было (света для них катастрофически не хватает. Поэтому они сливаются с пожухшей травой). — Ты же знаешь, как они мечтают от тебя избавиться. Ты один из тех, кто портит репутацию школы, и всё такое, — выдаёт Позов в лоб будничным тоном (он и не думает, что Антона это может как-то задеть). А у него от этих слов внутри что-то обрывается (конечно же, виду он не подаёт, держа воображаемую маску как можно ближе к лицу). А, может быть, он мечтает быть хорошим: учиться на четыре и пять, как Дима, чтобы учителя отправляли его на олимпиады там всякие и называли гордостью школы (а не позором). Но он по шею в болоте — оно всё тянет и тянет куда-то вниз («может, к маме?» Хотел бы он её увидеть — хотя бы одним глазком). — Знаю, — Антон с обидой хлюпает носом. Бросает на асфальт тлеющий окурок и придавливает его грубой подошвой ботинка. — Поэтому и не хочу идти туда. Они так смотрят… будто бы я мусор какой-то, — роговицу глаз жжёт, и парень быстро-быстро моргает (смигивая горячую влагу). — Да никто на тебя не смотрит, — слетает на выдохе. У Димы лицо такое жалкое (и ему абсолютно не веришь). — Тебе это кажется, — успокаивающе треплет друга по плечу (только это не успокаивает ни на йоту). Антон весь съёживается, буравя взглядом пыльный асфальт (пытаясь выточить себе яму, в которую можно будет без промедления ёбнуться). — Ну хочешь, я скажу этим пидорам, чтобы они вообще на тебя не смотрели? Антон тут же хмурится, смотря на друга исподлобья, как затравленный зверёк (ему ненужно это: не нужна защита, не нужно такое обращение, словно он не может сам за себя постоять). Он не боится своих одноклассников — просто тошно. Вот и всё. — Забей, короче, — агрится, сдерживая в себе глухой рык. — Я не вернусь. — Да блядь, мудень ты упрямый, — тут Дима не выдерживает — подходит к Антону вплотную и толкает его кулаком в грудь (с таким забвением, что друг врезается спиной в бетонную стену здания). Позов встаёт на носочки, чтобы была возможность смотреть этой дылде в глаза (они у него стеклянные, точно у наркомана), и трясёт его за воротник куртки, — походи в школу хотя бы неделю, чтобы проблем с опекой не было, — Дима кричит (но в его голосе больше обеспокоенности, нежели злобы). — У нас вообще-то новый классный теперь, и он грозится, что обратится к кому следует, если ты в ближайшее время не объявишься. Он уже звонил опекунам твоим, только трубку никто не взял, — его частое дыхание обжигает Антону лицо (на котором словно даже мелькает проблеск осознания). — Ещё бы они взяли трубку, эти номера не действительны даже, — ворчит Антон (за что и получает от друга смачный щелбан). Дурак потому что. — Ты меня, сука, слышишь вообще? Хочешь обратно в детдом? И вроде просто три слова, а под дых бьют так, что аж почва из-под ног уходит (и дышать приходится рваными толчками, чтобы не захлебнуться в приступе безысходности). Антон меняется в лице, становясь похожим на запуганного ребёнка — даже губы поджимает от досады, потому что ответить ему и нечего (все связные мысли как вышибает из головы). И тогда он вжимает голову в плечи, принимая поражение. — Да всё, блин, — хрипит, старательно пряча взгляд (он чувствует себя открытой книгой, когда Дима смотрит на него так, будто знает обо всём, что творится в его душе. И Антон готов сделать, сказать, что угодно, лишь бы, сука, отпустило, — успокойся, — вздыхает, прикрывая веки (под ними пляшут расплывчатые тени). — Я приду. — Обещаешь? — Позов прищуривается, скользя недоверчивым взглядом по его лицу. Но Антон не смотрит — жмурится, как только родившийся на свет котёнок, и жмётся ближе к стене. — Ага. И он действительно пытается поверить в собственные слова.
