Согрей, накорми... полюби.

      Антон торчит в гостях у Поза почти до вечера (и вообще-то в его планах было искать новую работу, но хроническая усталость его пересилила — может же он хоть один день побыть в шкуре беззаботного подростка? В шкуре Димы, у которого есть комната в бело-синих тонах, обставленная модной мебелью и техникой?.. У него на стене даже висит собственный плазменный телик — подарок от отца на семнадцатый день рождения — на нём просто охуенно играть в приставку, чем они и убивают время, почти не выпуская джойстики из рук. Для Антона поход к Позу всегда как маленький праздник (они по традиции едят пиццу, режутся в ФИФУ, а потом ещё в стрелялки, попутно разговаривая).       Разговоры — не самая приятная часть (для Антона уж точно). Обычно он предпочитает быть слушателем, потому что рассказать ему особо нечего. Он не занимается в секции по футболу (раньше, конечно, пытался, но пришлось бросить), не парится по поводу домашнего задания, предстоящих контрольных и ЕГЭ; не кадрит девчонок из параллельного класса (да даже из своего), не бегает по свиданкам и тусовкам, как все типичные парни его возраста (единственное, чем он похож на них — это половым созреванием и пристрастием к вредным привычкам).       Что же в действительности творится в его жизни? Да так, ерунда… Его всего лишь не пустили домой из-за того, что он потерял работу и остался без денег. Всего-то провёл три дня на улице в безуспешных попытках заработать хоть что-то. Уронил телефон в лужу, спасаясь от ливня, и, естественно, тот сдох, доводя Антона до суицидального состояния (он всё ещё с дрожью вспоминает, как стоял у супермаркета, замёрзший и голодный, начиная завидовать бездомным котятам — шансов выжить у них было больше. Он даже не мог заплакать: в глазах всё было серо и расплывчато, как будто он смотрел на мир сквозь грязное стекло. И когда ноги уже начали подгибаться от голода, а желудок скрутило в тугой узел, Антон решился на воровство: в таком состоянии перспектива быть пойманным полицией его не пугала. Там хотя бы покормят (ага, а потом на его так называемую «семейку» натравят органы опеки).       В супермаркете он встретил Арсения Сергеевича (сначала тот показался ему чёрствым мудаком, но вскоре он исправился).       Удивительно, как быстро они поменялись местами.       Антон даже не станет сопротивляться, если Арсений Сергеевич найдёт его, чтобы набить морду (хотя вряд ли он станет) — заслужил.       Диме он об этом, конечно, не рассказывает (по горло хватило и того случая, когда Позов разрешил остаться ему на ночь, даже поругавшись с родителями, которые были категорически против). Антон как сейчас помнит: вот он, боясь пошевелиться, сидит в комнате друга, а за дверью никак не смолкает ругань. Много же он о себе услышал в тот вечер — о том, что он опасен, о том, что его отец — алкоголик, а его сумасшедшая мамаша умерла от передозировки героином. О том, что Диме он не ровня, и ему лучше вообще никогда не переступать порог этой квартиры. Ещё они утверждали, что это Антон пристрастил Поза к курению, хотя всё было с точностью до наоборот: первую сигарету он выкурил гораздо позже, чем Дима (и надо было его предкам прийти из грёбаного театра так рано?.. Именно в тот момент, когда они сидели на подоконнике, слушали какой-то гангстерский рэп на такой громкости, что дрожали стены, и выкуривали по второй сигарете за раз).       Антон всё-таки остался на ночь тогда: Дима напугал родителей, сказав, что убежит из дома вместе с ним, и его голос звучал настолько убедительно, что сомнений не было — так и сделает. Антон был потрясён (в первый раз за очень долгое время почувствовав себя кому-то нужным. Не отбросом, не безликим существом, а человеком, ради которого стоит провести ночь на январской метели). Именно тогда Антон понял: Дима действительно его друг. Самый что ни на есть настоящий. Про которых пишут в книжках, и всё такое. И эта мысль почти заставила его разрыдаться в подушку, пахнущую сигаретами и еловым мылом.       Зато потом родители отыгрались на Диме по полной: посадили его под домашний арест на месяц, отобрав гаджеты и заставив целыми днями зубрить уроки (может, благодаря этому он впервые закончил четверть на круглые пятёрки). Но зато девчонку, которая Позу так сильно нравилась, увёл какой-то мажор из параллельного класса (Дима страдал о ней почти полгода после, каждый раз неосознанно напоминая Антону о том, что всё это, по сути, его вина).       Но он правда не хочет доставлять Позу проблем (и он не собирается ломиться к нему домой поздно ночью, ведь его родители думают, что парни больше не общаются. Они сильно разочаруются, если узнают, что всё не так. Что все вразумительные беседы с сыном оказались напрасны, и тот по-прежнему водится с этим «заразным мальчишкой». Да, может Антон и болеет чем-то (в квартире, в которой он живёт, не мудрено заразиться даже СПИДом). А ещё он не читает книги, прогуливает школу, да и ворует с недавних пор).       Но, можно подумать, у него есть выбор…. Если бы выбор был, никто не посмел бы назвать Антона испорченным или хуёвым (как будто человек — это пирог, который можно испортить).       — Тох… ты это… — мямлит Дима и ставит игру на паузу (смотрит на друга заранее извиняющимся взглядом).       — А? — Антон не отрывает глаз от экрана, но они слегка расширяются будто в испуге (сердце замирает в груди, точно загнанный в ловушку кролик. Как и он сам).       — У меня мама скоро с работы придёт.       Антон надеется, что не выглядит слишком огорчённым, откладывая джойстик и выдавливая из себя улыбку.       — А, да… Чего-то мы засиделись, — почёсывает затылок, глянув на настенные часы, стрелка которых уже перевалила за шесть вечера («у меня хорошо выходит быть непринуждённым?») — Время-то уже.       На самом деле, ему кажется, что прошло всего ничего (время всегда проходит незаметно, когда мечтаешь, чтобы оно остановилось — какой-то временной парадокс или вроде того). Нужно просто не быть такой размазнёй и смириться с тем, что его маленький праздник на сегодня окончен, и свалить в свою обитель (обитель боли и страха). Антон так и делает, вставая с кровати (и вообще-то он не заработал сегодня ни гроша, но у него ещё осталась заначка. Так что домой идти можно).       А потом Дима вытаскивает из шкатулки смятую тысячу рублей и протягивает ему со словами: «На вот, держи, тебе пригодится».       Антон смотрит на деньги как баран на новые ворота (они отчего-то его пугают, заставляют залиться румянцем вытянутое в недоумении лицо). Отшатываясь от Димы, отрицательно мотает головой.       — Нет, мне не нужно, — шепчет, словно в бреду (перед глазами мелькает сегодняшнее утро — он словно стоит рядом и видит свою тень. Тень осторожно встаёт с дивана, чтобы не потревожить спящего мужчину, стягивает с батареи постиранные вещи и торопливо одевается, думая о том, что же ей делать дальше: Арсений Сергеевич вряд ли разрешит остаться ещё на одну ночь. Закусывает губу, обводя комнату взглядом (тот, как назло, замирает на бумажнике, лежащем на тумбочке). Сердце в груди начинает биться сильно, пробивая рёбра, и Антон боится, что его загнанный стук может разбудить спящего мужчину (он лежит, отвернувшись лицом к стене и опираясь о неё согнутыми коленями). А дальше Антон помнит плохо, словно всё происходило в состоянии аффекта, и радужки его глаз застлала пелена (у него вроде как дрожали пальцы, и кожаный бумажник пару раз выскальзывал из них). Он даже не нашёл в себе сил посмотреть на вздымающуюся спину, выходя из квартиры бесшумно и с низко опущенной головой).       И сейчас он пялится на эту проклятую тысячу, зная: он её не достоин (ему тошно на бумажку даже смотреть).       — Да брось, я потрачу её опять на какую-нибудь хуйню, — Дима пытается запихнуть купюру Антону в штаны, но тот не даётся и всё повторяет как мантру: «Мне не надо, обойдусь, отстань». — Тох, ну почему ты такой долбоёб? Я же знаю, что она тебе нужна, — прикрикивает Поз, но и это не срабатывает.       — Забудь об этом, — отрезает Антон («знал бы ты, что твой друг — вор, так бы не настаивал». Значит ли это, что родители Димы правы? Он в самом низу социальной лестницы?). Сверлит Диму взглядом, хмурясь (становясь похожим на сердитого ежа, особенно с этой копной растрёпанных волос на голове). — Пойду отолью.       Дима к нему больше не пристаёт. Пожимает руку, когда Антон застёгивает куртку и мнётся на пороге. Спрашивает, придёт ли он завтра, на что тот отвечает, даже не задумываясь: нет (он не может позволить себе проебать сразу два дня подряд). Выходя на улицу, Антон суёт руки в карманы куртки и замирает, нащупывая в одном из них шершавую бумажку (ей оказывается та самая тысяча). Комкает её, чувствуя, как глаза начинают гореть то ли от ветра, бьющего по лицу, то ли от подступающих к ним слёз.

***

      Когда Антон подходит к знакомой пятиэтажке (сквозь призму его глаз она кладбище, где хранятся его кости и самые худшие кошмары), серые тучи застилают собой небо, опускаясь на плечи города (хорошо что не на плечи Антона, которые и так точно налиты свинцом: их обречённо тянет вниз, к асфальту). И вот Антон снова всего лишь невзрачная сгорбленная фигура, бродящая в полутьме.       Фигура поднимает глаза: почерневшее небо на секунду озаряет яркая вспышка, и Антон щурится, заслоняя лицо рукой (будто это чем-то ему поможет). За вспышкой следует глухой раскат грома (надвигающийся на улицу, подобно монстру), и первая капля дождя разбивается о надвинутый на голову капюшон. Антон быстро заходит в подъезд, прячась (если это затхлое место вообще можно назвать убежищем — от него хочется убежать в первую очередь. И так далеко, чтобы оно затерялось среди этого мира, как маленький островок на атласной карте).       Когда-нибудь Антон действительно убежит (он будет бежать очень быстро, подгоняемый ветром и собственными страхами. А пока они заперты в нём, как в сундуке, сросшись с его костями). А пока он взбирается на третий этаж, привычно игнорируя боль в сердце, биение которого ускоряется с каждой преодолённой ступенькой. (Страхи подобны лестнице, ведущей во тьму — Антон боится однажды раствориться в ней без остатка). За железной дверью со следами от подошв (в неё долбят ногами все, кому не лень) раздаётся тюремный шансон и пьяный гогот — от хриплого мужского голоса в жилах стынет кровь (леденеет и свёртывается, замедляя движение в сосудах). У Антона сердце бухается куда-то в желудок, но он твердит себе, вглядываясь в пелену перед собственными глазами: «Я не должен… не должен бояться каждый грёбаный раз».       Он не звонит в звонок, как делает это обычно. Просто дёргает ручку двери, обхватывая её влажными пальцами, и убеждается: она не заперта (как только парень заходит в коридор, в нос ударяет сбивающий с ног запах алкоголя вперемешку с дешёвым табаком и потом. Антон старается не вдыхать его. А ещё не привлекать к себе лишнего внимания).       «Я просто тень. Сделайте одолжение — лишите меня плоти, чтобы мне отныне не было страшно и больно».       Антона замечают сразу (как бы он ни пытался слиться со стеной). Мужики, собравшиеся на кухне за столом, смотрят на него, как на кусок мяса. Их взгляды, точно стальные цепи, стягивают руки, шею, плечи… и что-то глубоко внутри. Антон не видит: чувствует (так предельно чётко, что в ушах начинает стучать кровь, а сердце вот-вот пробьёт грудную клетку). Он просто хочет убежать в свою комнату и не высовывать из неё носа до утра.       Чертовски много хочет.       — Эй, — доносится до него грубый голос, перебивая пульсацию в ушах. — Почему твой отпрыск не хочет с нами поздороваться? Не уважает нас? — после чего следует глухой стук кулаком по столу, и Антон, не желая того, подпрыгивает на месте (он не в силах контролировать свои защитные инстинкты — в такие моменты он буквально полностью из них состоит). К горлу подступает тошнота.       Антон понимает, к кому обращается мужчина (и заставляет не дрожать себя, как испуганный кролик), когда слышит громкое и беспрекословное:       — Антон… А ну-ка подошёл сюда.       Обернувшись, видит его лицо (о нет, он не хочет… так не хочет в него смотреть). Оно щетинистое и опухшее, с выцветшими глазами, которые когда-то имели болотно-зелёный цвет (сейчас они заплывшие и больные, вселяющие ужас). Морщинистый лоб разрезает уродливый шрам (напоминание об очередном пьяном дебоше).       Антон плетётся к столу на негнущихся ногах. Голова низко опущена, не в силах держаться прямо.       — Садись, — приказывает он, жестом сгоняя Свету с табуретки рядом с собой. Та в ответ что-то ворчит, но ослушаться не смеет. Одаривает Антона странным взглядом, от которого мурашки бегут по коже (впрочем, он и так понимает, что ничего хорошего ждать не стоит).       Падает на табуретку (именно падает — ноги уже почти не держат). Наблюдает сквозь пелену в глазах, как перед ним ставят рюмку, которая тут же наполняется прозрачной жидкостью. Вести начинает уже от одного запаха водки («пожалуйста, пускай она хотя бы будет не палёной»), и мужики ухмыляются над ним, как по команде. Антон на них не смотрит: он смотрит поверх рюмки и уговаривает себя быть сильным. Чувствует, как шею обхватывает мозолистая ледяная рука (его рука). Пальцы давят прямо на пульсирующую жилку, и у Антона голова идёт кругом.       — Подними глаза на людей, — бормочет он в ухо.       Антон слушается (все эти лица вокруг него кажутся мордами монстров, преследующих его в кошмарах). Лица скалятся, обнажая свои жёлтые зубы (Антон в их глазах — марионетка. Он будет развлекать их и делать то, что те прикажут — он делает это сейчас и будет делать после. Унижая самого себя).       — Какой-то он хилый у тебя. И на педика уж больно похож, — у одного из лиц шевелятся губы (они растягиваются в гадкой улыбке, после чего с них срывается смех).       Смех поддерживают остальные лица, заглушая музыку, содрогающую стены. Антон смотрит на лица с расширенными от ужаса глазами, но взгляд отвести не смеет (он просто хочет, чтобы всё поскорее закончилось).       «Пожалуйста, Господи, если ты есть…»       «Пей давай, чего уставился?» — рычат на него со всех сторон, и под их натиском рюмка касается пересохших губ. У Антона трясутся пальцы и колени: он чувствует, как на одно из них опускается ладонь (она обдаёт холодом, поглаживая кожу сквозь тонкую ткань штанов). Наверняка на ней останутся синяки после… Всегда остаются как воспоминания о нём.       Антон пьёт. Чужая рука, тем временем, движется выше, и Антон готов содрать с себя кожу, лишь бы не ощущать этого. Горькая жидкость с трудом просачиваются в сжимающуюся глотку, так и норовя выплеснуться обратно через рот (Антон глотает — он умеет себя пересиливать). Внутренности жжёт: они как будто горят изнутри; Антон заходится в беспомощном кашле, чувствуя, как глаза сыреют от слёз. Он снова слышит смех, вокруг всё плывёт сильнее, и выносить это больше не остаётся никаких сил.       Прежде чем вскочить со стула, он встречается с ним взглядом (его тяжёлая рука давит на бедро, и в почерневших глазах мерцает опасный блеск. Антону он знаком, поэтому в голове набатом стучит лишь одно: «нужно скорее… Нужно скорее бежать»). Антон не чувствует своё тело, находясь рядом с ним так близко.       Бах — табуретка падает с грохотом, и он чуть не спотыкается о неё, убегая.       — Э… куда ты нахуй пошёл? — выкрикивает кто-то, но Антон не реагирует. Он не слышит ничего, кроме стука собственного сердца, отдающегося болью в рёбрах.       Врываясь в комнату, сбрасывает на ходу куртку, кроссовки и заваливается на кровать прямо в одежде. Тело трясёт будто в лихорадке — Антон накрывает себя с головой одеялом, но это не помогает (не создаёт даже жалкой иллюзии защищённости). За окном бушует гроза. Новая вспышка молнии мерцает так ярко, что просачивается даже через толстую ткань одеяла (если уж она смогла, то имеет ли смысл задумываться, сможет ли это сделать он?). Стать бы сейчас ливнем, агрессивно стучащим в стекло; ураганом, гнущим верхушки деревьев, или оглушающим раскатом грома (кем угодно, кто не поддаётся чужому влиянию).       Но он здесь, запертый в ловушке собственных страхов (вглядывается во тьму одеяла и пытается усмирить бешеное сердцебиение. Прижимает к нему ладонь, чуть сдавливая — сердце пульсирует и рвётся из груди. Оно — запуганная птица, ранящая крылья о жёсткие стенки. Телу жарко, ему холодно и беспокойно). И Антон внушает себе, что всё хорошо, ему нечего бояться… и что он не посмеет («он-не-тронет-тебя-не-тронет-нет»).       Антону даже удаётся вздремнуть (это происходит само собой, пока он лежит закутанный в одеяле, как в панцире, вслушиваясь в грубый галдёж, доносящийся с кухни. Как ни странно, сейчас он даже успокаивает («не посмеет… слишком много… много людей… нажрётся в усмерть и отключится прямо на столе»). Заставляет себя дышать (медленно и глубоко — да, вот так. Не зря он читал в интернете о панических атаках). Одежда липнет к телу, но Антон не собирается её снимать (так же, как и не собирается высовывать голову из одеяла). Он — черепаха (черепахи всегда спят и ничего не чувствуют).       Причин для беспокойства нет (и ему в любом случае некуда идти, так не проще ли просто расслабиться?) Панцирь его не спасёт, и страх, сдавливающий лёгкие жгутом — тоже.       Антон устаёт думать об этом (закрывает глаза, представляя волны, тёплые и безмятежные, ласкающие изнемождённое тело. Они такие кристально-голубые и вроде напоминают что-то… хорошее). Ему снится сон (если, конечно, хаотичные блики, дразнящие изнанку век, можно назвать сновидениями). Пульс возвращает свой размеренный ритм, тело перестаёт дрожать… Антону нравится быть черепахой (солнечные лучи пригревают, и он даже находит в себе смелость высунуть часть лица из панциря. Ту, которая отвечает за функцию дыхания).       Однако в панцире черепахи быть ему приходится недолго.       Из убежища выталкивает чужое прикосновение (и вообще-то оно не настолько ощутимое, но Антон дёргается, как током ушибленный, словно знал… ждал этого. Нет. Боялся: боялся слишком сильно и в какой-то момент перегорел от собственного страха. Но теперь он снова с ним — тот бурлит в каждом сосуде, разгоняясь до предельной скорости). И зарыться обратно в панцирь уже не получится: от него остались лишь жалкие обломки.       Антону страшно даже пошевелиться, когда ладонь поглаживает его сгорбленную спину через одеяло (он просто смотрит во тьму перед собой и дышит рывками). Сердце как ужаленное подпрыгивает к горлу, застревая в нём, и клокочет, клокочет, клокочет… (боже, ещё немного, и Антон его сблюёт). Парень чувствует, как кровать прогибается от тяжёлого тела — оно жмётся к нему, и весь мир вокруг словно вырубается (кто-нибудь, можете включить его обратно и перемотать до счастливого финала?). Остаётся лишь гул собственной крови в ушах, и те горят. Ягодиц касается что-то твёрдое, трётся о них, и Антон пытается закричать (не может: мешает клокочущее в нём сердце и онемевший язык).       Антон вскакивает. Только он не позволяет сделать ему даже вдоха, прежде чем наброситься, точно дикое животное (придавливая обратно к кровати всем своим тучным телом). Антону кажется, что он сейчас задохнётся — судорожно глотает ртом воздух, как выброшенная на сушу рыба, и в панике отворачивает голову (чтобы не видеть его, не чувствовать на своём лице зловонное дыхание). В глазах всё расплывается.        — Тише… — бормочет он непривычно ласково, пробираясь ладонью под ткань толстовки, и Антон не может поверить, что это правда происходит с ним. Снова. Лицо горит и, кажется, его сейчас вырвет. — Куда поскакал, зайчонок? Мы только начали.       — Отъебись нахуй, — рычит, выпуская клыки (они ещё маленькие и неострые, как у детёныша). Кусается, брыкается, что-то кричит, пока сухая мозолистая ладонь затыкает ему рот, пару раз больно заехав по зубам. — А-а-а… помог… — мольба о помощи приглушается подушкой, в которую он тычет его лицом, сдавливая заднюю часть шеи. Перекрывая такой необходимый сейчас кислород.       — Заткнись, — хрипит, слюнявя языком покрасневшую ушную раковину, заламывая тонкие руки назад и прижимаясь стояком к прогнувшейся пояснице. Перемещает пальцы с шеи на загривок светлых волос, оттягивая их на себя, заставляя слезящиеся глаза подняться к потолку, а хрупкую шею чуть ли не переломиться. — Думаешь, ты кому-то нужен? Думаешь, кто-то придёт спасать тебя — мелкого крикливого ублюдка? — насмехается, хочет сделать как можно больнее и в моральном, и в физическом плане. — Лучше тебе быть послушным мальчиком, не то затолкаю свой хуй так глубоко в глотку, что потом гланды вырезать придётся.       У Антона комната в глазах кружится и сужается до малюсенькой точки. Он словно кукла, ёбанная марионетка, которую гнут, ломают, делают её грязной и непригодной для дальнейшего существования. Одним движением переворачивают на спину и смотрят в упор, неожиданно нежно гладя по щеке (только от этого хочется блевать ещё сильнее, и широко распахнутые глаза наполняются крупными слезами). Они беспомощно скатываются по лицу, и он улыбается, смотря на них.       — Ну же… поддайся мне. Я же знаю, какая ты, на самом деле, ёбаная шлюха. Весь в свою мамочку,  — от последней фразы внутри словно что-то ломается (какой-то очень важный механизм, отвечающий за желание бороться). И Антон закрывает глаза, думая: «пошло оно всё к чёрту». Он просто сделает всё, что нужно, а потом позволит поезду переехать своё измученное тело. Почти бесшумно всхлипывает, повернув голову к незанавешенному окну (за ним всё так же хлещет ливень, настойчиво просясь в дом).       Перед глазами всплывает осунувшееся лицо матери — он надеется, что сейчас она это видит и так сильно сожалеет, что оставила его («ма, как ты могла? Во что ты превратила мою жизнь?»)       — Хороший мальчик, — шепчет он, оставаясь довольным покорностью своей игрушки. — Просто умница, — утыкается носом ему в шею и вдыхает запах вспотевшей кожи. Антона трясёт — он уже почти рыдает, глотая собственные слёзы, чувствуя их солёных вкус, а ещё привкус железа на языке (кто-нибудь превратите его в бесчувственный кусок пластмассы, и тогда он сможет это пережить). — Ты даже пахнешь, как когда-то пахла она, — бормочет он в восхищении, шаря руками по худому дрожащему телу. — Её тоже силой сначала брать пришлось, но потом ей понравилось… ей понравилось настолько, что она стонала подо мной, как последняя сука. Слышишь? — он сжимает мокрое от слёз лицо, заставляя смотреть себе в глаза. — Бесполезно сопротивляться.       Антон смотрит в ответ абсолютно неосознанным взглядом, словно уже давно находится в другом мире (его лицо беспомощное и покрасневшее, а нижняя губа кровоточит). Пульс почти не бьётся под слоями кожи, которую хочется содрать с себя, как латексный костюм. Жмёт, храня на себе следы от его прикосновений. К чёрту её. И к чёрту тело, которое всё равно ему не подвластно.       Антон отключается от реальности на какое-то время (он даже не понимает: на секунду, минуту или час). Чувствует, как что-то твёрдое и влажное тычется ему в рот, и плотно сжимает губы, зажмуривая глаза. Толстые пальцы настойчиво давят на челюсть, причиняя ужасную боль, но нет… Он не сможет, пускай его лучше убьют. Агрессивно мотает головой, мычит, извивается, тем самым ещё сильнее раззадоривая своего мучителя.       — Соси, блядь! — приказывает он, пока Антон отчаянно давит в себе рвотный рефлекс, отворачивая лицо.       И стонет от увесистого удара, отдающегося резкой болью в губах и челюсти (морщась, чуть ли не скулит, как побитая дворняга). Поднимает затравленный взгляд на обидчика, лицо которого искажено в злобной гримасе.       — Ты думаешь, я, блядь, пошутил насчёт члена глубоко в твоей глотке? Хочешь проверить?       Антон не хочет (конечно же нет).       — Пожалуйста, не надо, — умоляет, не узнавая собственного голоса: настолько жалко он звучит. — Прошу, оставь меня в покое.       — Сначала отсоси, а потом оставлю, так и быть, — скалится он, снова направляя свой толстый, истекающий смазкой член к лицу Антона.       Он зажмуривается. Его тошнит от запаха, вида, и глотка предупреждающе сжимается, вот-вот готовая извергнуть содержимое желудка («боже, неужели это действительно происходит? Как ты мог допустить такое?»).       Только Антон успевает подумать об этом, как глаза ослепляет яркая вспышка света. Он щурится, заслоняя лицо от члена, который всё ещё тычется ему в рот и теперь виден как нельзя отчётливо. Протестующие мычит, начиная вырываться, отталкивая от себя тяжёлое тело (вот оно — второе дыхание).       — Какого хуя? — он замирает, отстраняясь от Антона (его шеи касается острое лезвие ножа).       Антон захватывает ртом воздух, уставившись на Свету, стоящую за спиной своего законного мужа (подобные браки заключаются уж точно не на небесах).       — Довольно, — отчеканивает она, держа нож у его пульса, как настоящий киллер-убийца. — Отъебись от него, или я вызываю ментов. Хочешь в тюрьму? Знаешь, что там с такими, как ты, делают? Конечно, знаешь.       — Что, блядь, на тебя нашло? — он медленно оборачивается, уставившись на неё разъярённым взглядом (однако Света и бровью не ведёт — лезвие ножа теперь приставлено к выпирающему кадыку). — Убери ёбаный нож.       — Ты не будешь трахать его, когда я здесь, — выдаёт она стальным тоном, и он ухмыляется.       — А тебе-то что? Неужели жалко малыша? — бросает ехидный взгляд в сторону Антона, который забивается в самый угол кровати, мечтая лишь об одном: чтобы всё это поскорее закончилось. — Да брось, дай мне как следует с ним развлечься, — широко улыбается, становясь похожим на психопата (обнажая свою истинную сущность).       — Иди проспись, ты не в себе, — отрезает Света, с достоинством выдерживая его стеклянный взгляд, обращённый к ней после. Она уже не угрожает ему ножом, но своей позой показывает, что, если что, готова напасть снова (она умеет постоять за себя, и первый раз в жизни Антон чувствует, что благодарен ей).       Света никогда раньше его не защищала (не распускала руки, но когда их распускал он, не вмешивалась). Наблюдала за ними так, будто ничего страшного не происходит. Но он и не приставал к нему так при ней (до сегодняшнего дня). Это, к слову, бывает совсем не часто, и ещё никогда не заканчивалось изнасилованием (Антону всегда удавалось сбегать из дома), а наутро он уже всё забывал (он никогда не пытался его изнасиловать, будучи трезвым). Антон не знает, что это, почему на него иногда находит подобное, но каждая из этих попыток заседает глубоко в памяти (как раковая опухоль, о которой, даже если захочешь, не забудешь).       Но сегодня всё как-то по-другому. Антон действительно поверил, что это произойдёт (он и сейчас верит, чувствуя себя так, словно его уже изнасиловали). На этот раз всё зашло слишком далеко, и у Антона даже не хватает сил, чтобы сказать себе: «Беги, пока есть шанс» (он не может разглядеть его своими ослепшими от слёз глазами).       — Хочешь, чтобы я пошёл проспался, сучка? — он не на шутку заводится, хватая Свету за горло и одним резким толчком прижимая её анорексичное тело к стене. Нож из её рук выпадает, соприкасаясь с полом. Но в её напряжённом лице не читается беспомощности или страха — ни один мускул на нём не смеет дрогнуть. И, чувствуя её силу (она не Антон, совсем не похожа на этого нежного кролика), цедит сквозь зубы: — Тогда отсоси, чтобы меня успокоить. Не позволяешь трогать его, — Антон непроизвольно дёргается, не в силах отвести глаз от разворачивающейся перед ним сцены, — будешь отдуваться сама. И, поверь мне, мало тебя не покажется, — ухмылка искажает его озлобленное лицо.       Света молча смотрит на него, с презрением щурясь.        — Что уставилась? На колени… живо!       — Ублюдок, — выплёвывает, опускаясь голыми коленями на жёсткий пол.       — Ещё раз вякнешь, и будешь свою кровь от пола оттирать, — он хватает её за чёрные засаленные волосы и тянет вверх, от чего с женских сухих губ срывается протестующее шипение (того и гляди откроет пасть и намертво в руку вопьётся), — и его тоже, — поворачивает голову, хмурясь затихшему в углу Антону.       Он опускает глаза (жмурит их, ощущая на веках влажность слипшихся ресниц). У него болит сердце, и тело по-прежнему бьёт дрожь (Антон бессмысленно обнимает его руками). Пытается не смотреть, не думать, не чувствовать, но в уши настойчиво лезут непристойные звуки, и Антон закрывает рот ладонью, чтобы не блевануть. Он чувствует, как на него смотрят (пристально и плотоядно), и ему кажется: ещё немного, и он просто задохнётся в этой комнате, стены которой будто хотят сомкнуться вокруг и заставить умереть от недостатка кислорода.       И Антон находит в себе силы бежать. Не глядя, хватает кроссовки, куртку, не вслушиваясь в то, что он гневно кричит ему вслед. Ноги ватные и совсем не хотят идти — Антон спотыкается на пороге комнаты, но не падает, успев ухватиться рукой за железную вешалку. Одевается уже в подъезде, лихорадочно ловя ртом воздух (почти захлёбываясь им, ведь ему мало). Нужно ещё и ещё…

***

      Город встречает так и не закончившимся ливнем (и вроде Дима говорил что-то о прогнозах синоптиков, вещающих о том, что ливень начнётся вечером и будет продолжаться всю ночь, но Антон слушал его вполуха — корчась от усердия, пытался забить гол непробиваемому вратарю). Сейчас буйство природы застигло его врасплох — ледяные капли воды хлещут с неба наперегонки с порывистым ветром, и Антон тщетно пытается уберечь от них лицо (капюшон осенней куртки справиться с этим не способен; каждую секунду слетает с головы). А о кроссовках, которые промокли насквозь сразу, как ступили на асфальт, уже и говорить нечего.       Но не то чтобы Антона это волнует.       Он бежит. Бежит подальше от места, где он испытал так много боли, и стены которого знают о нём слишком много (поэтому и пытаются убить). Бежит, потом переходит на быстрый шаг и снова ускоряется, разбрызгивая лужи и чувствуя, как в кроссовках булькает вода. Антон не знает, сколько это продолжается, прежде чем в беспамятстве забредая на детскую площадку, позволяет себе рухнуть на скамейку (она ледяная, и её лёд пробирает до самых костей). Обтирает влагу с глаз и лица (будто это имеет смысл) и с отчаяньем во взгляде смотрит на окна многоэтажек, в большинстве из которых горит свет. И думает: «Там тепло, есть пуховое одеяло, горячий чай и телевизор». А у самого зуб на зуб не попадает: настолько продрог (безжалостный ливень всё бьёт и бьёт по лицу, отчего потемневшие от воды волосы липнут ко лбу и на глаза). Хорошо, хоть гроза успокоилась.       Антон просто сидит. Сидит неподвижно и размышляет о том, что будет с ним, когда пройдёт полчаса, час, два… (Возможно, он упадёт в обморок от обморожения или захлебнётся водой). В раскалывающейся от боли голове слово «смерть» сейчас звучит как нельзя заманчиво, и Антону серьёзно не хочется никуда идти, искать себе убежище… («Как же всё заебало!»). Ну сдохнет он, и что? Можно подумать, кто-нибудь расстроится.       Если только Позов (в памяти всплывает его пухлое добродушное лицо), и в голове проскальзывает мысль, которую Антон тут же обрубает на корню (он не пойдёт к нему ни за что. Его родители будут злиться, и в конечном итоге пострадают все. Ему глубоко плевать на его предков, но Дима по его вине мучиться больше не будет («забудь, просто смирись и околей насмерть под дождём»). Но вообще-то он уже мало что соображает, чувствуя, как конечности начинают неметь. Зачем-то вспоминает про чёртовы сигареты в кармане («жалко, блин, будет, если промокнут». Словно в гробу они будут ему так сильно необходимы). Но покрасневшими пальцами в кармане пачку всё же нащупывает (они отказываются сгибаться, но ничего… Заставит, сука). Подушечки пальцев касаются чего-то ещё (проклятой тысячи, которую Дима втихую запихнул ему в карман).       Антон замирает: в голову врывается маниакальная идея, от которой сердце подпрыгивает в груди и пускается вскачь (непослушный пульсирующий мячик). Он тут вроде как умирать собрался, а украденные деньги хозяину так и не вернул. «А если эта тысяча у него была последней? Что тогда?» — Антон чувствует себя психом, задавая себе эти вопросы и сам же на них отвечая. Внезапно ощущает острую необходимость извиниться, раскаяться, пообещать, что больше никогда так не будет… Он, блядь, не вор. Ему правда жаль, но как Арсений Сергеевич поймёт это, если Антон ему не объяснит? Так и будет таить на него злобу, пока его образ окончательно не сотрётся из памяти (или уже стёрся?).       Он просто отдаст ему деньги и уйдёт (и вовсе не осмелится попросить его о помощи, нет-нет-нет, она ему даже не нужна).       И вот уже стоя напротив смутно знакомой двери (даже и не помня толком, как возле неё оказался), надавливает на звонок окоченевшими пальцами (весь мокрый, замёрзший, с облепившими лицо волосами и взглядом бездомного щенка). Тяжёлая дверь распахивается спустя промежуток времени, медленно и с настороженным скрипом — из проёма высовывается уставшее лицо, и кристально-голубые глаза смотрят на ночного гостя с откровенным недоумением. Уже через секунду дверь открывается шире, представляя больному взору высокую фигуру в длинном домашнем халате. Из коридора льётся яркий свет, и Антону завидно (пиздец как).       — Шастун? — Арсений Сергеевич даже неверяще протирает глаза, словно перед ним стоит не человек, а посланец из другого измерения. — Ты, должно быть, шутишь…       Но Антону вообще не до шуток (он даже не задумывается о том, откуда Арсений Сергеевич знает его фамилию — он о ней вроде не распространялся). Силится не разрыдаться перед ним как девчонка, еле шевеля онемевшими от холода губами:       — Прошу… Я не знаю, куда мне ещё пойти.