Согрей, накорми... полюби.

      В планах у Арсения на вечер не числилось ничего криминального: заварить кружку чёрного чая и, накрывшись одеялом, глянуть одну из сопливых мелодрам, круглыми сутками крутящихся по ТВ (и вообще-то он не ценитель подобного, но иногда находит что-то вроде меланхолии, являющейся побочным действием бушующей за окном непогоды). Бывает забавно наблюдать за главными героинями, которых, в большинстве своём, изображают наивными и тупыми как пробки, и Арсений радуется, что у него хватает ума не влюбляться в подобных им (не влюбляться вообще).       Планы Арсения были невинны, как глаза у новорождённого ребёнка, но внезапный звонок в дверь умудрился всё испортить (Арс прислушивается, не доверяя собственным ушам: за дверью кто-то жмёт на звонок робко и коротко, будто заранее извиняясь за своё вторжение. И Арсений хмурится, поднимая взгляд на движущуюся стрелку настенных часов — какого придурка могло притащить к нему в такой ливень, да ещё и в десять вечера?). Учитывая, что друзей у него нет, нежданный гость не внушил абсолютно никакого доверия (Арс даже думает ему не открывать, как ни в чём не бывало помешивая дымящийся чай маленькой ложкой, но в конечном итоге любопытство его пересиливает).       Неохотно шлёпает к двери и, заглядывая в глазок, застывает — ох, ну и «сюрприз» его ждёт за ней, просто с ума сойти можно (Арсению на секунду кажется, что он уже сошёл — одним словом, бредит). Отодвинув щеколду, приоткрывает дверь, просовывая в образовавшуюся щель голову (убеждаясь в том, что глазок не обманывает).       Чёрт — напротив действительно стоит Шастун (эта длинная палка, у которой хватило наглости и тупости заявиться после того, что он учудил). Стоит, смотрит на Арсения своими несчастными глазами весь мокрый и дрожащий (с его волос и куртки капает вода, а зубы клацают друг о друга с противным скрежетом). Перед глазами жирным флешбэком всплывает их первая встреча (Антона словно вытолкнули к нему из прошлого), но на этот раз Арс не намерен его жалеть. С какой это стати? Ему хватило и одного раза.       Арсений даже трёт глаза костяшками пальцев, чтобы избавиться от нежелательного образа (но ничего не происходит: Антон всё ещё здесь, тяжело дышит и нервирует одним своим присутствием).       — Шастун? Ты, должно быть, шутишь… — по-другому Арс сложившуюся ситуацию объяснить не может — к нему посреди вечера припёрся промокший насквозь мальчишка, которого он едва знает, и который, к слову, не так давно в наглую воспользовался его доверием (и теперь он от него что-то хочет?). Всё, что Арсений может дать ему сейчас — волшебного пинка под зад, чтоб не повадно было.       Антон не догадывается о его намерениях (размыкает посиневшие губы и невнятно просит):       — Прошу… Я не знаю, куда мне ещё пойти, — его голос дрожит, чуть ли не срываясь на плач (лицо перекошено в испуганной гримасе).       У Арсения в горле застревают все ругательства, которые он силится высказать в лицо Шастуну (вместо этого он сверлит его взглядом, гулко сглатывая). Кривит губы, чувствуя, как всё-таки не слетевшие с них слова оседают горечью на языке. Крепко стискивает зубы, и желваки на выступающих скулах вздуваются от напряжения.       — Серьёзно? — произносит на выдохе. На лице застывает язвительное выражение — оно читается абсолютно во всём, начиная от кривой усмешки и заканчивая антарктическими льдами в застывших глазах. — Ты ещё смеешь просить меня о чём-то? Твоя наглость просто не знает границ, — фыркает, скрещивая руки на груди. Ему даже интересно, какое оправдание придумает Антон («придумает ли?»).       — Простите, — Шастун с трудом разгибает пальцы, сжатые в ладони (на ней лежит скомканная тысячерублёвая купюра). Он шмыгает забитым соплями носом, и не поднимая глаз, протягивает бумажку Арсению (тот не спешит её принимать — хмурится, отчего между его бровей образуется складка). — Я не хотел, честно… Как-то само собой получилось… — Антон всё же решается и виновато смотрит в растерянное (уже даже не сердитое) лицо напротив. — Вы ненавидите меня? — Арс поражён, насколько его глаза кажутся невинными сейчас (а ещё они слезятся и излучают вселенскую усталость). Сам не замечает, как раздражение постепенно сходит на нет, сменяясь чувством, которое он предпочёл бы никогда не испытывать (особенно к тому, кто однажды уже предал его доверие). Но он чувствует: чувствует эту щемящую грусть, заставляющую сердце тяжело сжиматься.       Прислоняется головой к дверному косяку и не моргая смотрит на Антона (он под его взглядом почти не шевелиться, понуро опустив голову и стирая воду с лица, стекающую с потяжелевших волос). Арс не горит желанием снова впускать его в квартиру, но одна важная вещь не даёт поступить иначе (эта вещь не является жалостью или чем-то вроде того: Арсений не запрограммирован на это, и плевать он хотел, если со стороны может показаться по-другому).       — Знаешь… — заискивающая ухмылка против воли касается губ, и Шастун смотрит на неё исподлобья (светлые брови сдвигаются на переносице), — я вдруг понял, что мне сказочно повезло… — ловит на себе недоумённый взгляд и продолжает всё с той же ухмылкой, — ну, что ты пришёл ко мне сам, и мне даже не пришлось бегать за тобой, — отходит от двери, приглашая затаившегося мальчика пройти в квартиру. — Давай… заходи уж, раз припёрся. А потом поговорим.       Однако Антон, вопреки ожиданиям, с места не движется. Нелепо вытянув шею, вглядывается в лицо напротив, словно пытаясь выявить в нём какой-то подвох (зрачки вяло бегают по нему, уже не способные на что-то большее).       — Ну и? — Арсений вопрошающе приподнимает бровь. — Мне долго ещё ждать?       Когда Шастун, наконец, неуверенно переступает порог квартиры, запирает дверь на щеколду и оборачивается, окидывая шатающегося из стороны в сторону подростка неодобрительным взглядом (он решает оставить все вопросы на потом и для начала сделать всё возможное для того, чтобы Антон не проснулся наутро с больным горлом и температурой).       — Раздевайся, — заявляет строгим тоном, и Шастун поднимает странный взгляд, которому Арсений не может найти объяснение (да он и не пытается, предпочитая не зацикливаться на мелочах). Этот мальчик сам по себе какой-то чудной (так просто заявился к нему на порог, хотя, по сути, они друг другу никто). А Арс и ведётся — похоже, в этой квартире ненормальных всё же двое.       Пальцы у Антона настолько замёрзли, что не могут толком обхватить собачку молнии, чтобы спустить её. Арсу волей-неволей приходится ему помочь. Он подходит достаточно близко, чтобы почувствовать неровное дыхание, щекочущее лицо (почему-то отдающее спиртом или водкой, что, так-то, одно и тоже). Арсений аккуратно тянет застёжку вниз, и звук расходящейся молнии разрезает повисшую в воздухе тишину. Стягивает куртку с дрожащего безвольного тела и откладывает её в сторону, чтобы потом повесить на батарею просушиться. Она настолько промокла, что с неё аж вода падает, с глухим звуком ударяясь о ворсистый ковёр.       А вот с обувью дела обстоят сложнее: Арс чувствует, как горит его чёртово лицо, когда он вынужденно садится на корточки и принимается развязывать узлы на шнурках промокших насквозь кроссовок (в них шмыгает вода, и Арсений в шоке, что вообще занимается подобным). Ноги у Антона ледяные и сырые, пахнущие затхлостью (ему не противно; он лишь думает о том, что на ноги в срочном порядке нужно надеть шерстяные носки). Помогает Шастуну вылезти из кроссовок, придерживая его тощие ноги за лодыжки, пока тот неловко балансирует, пытаясь найти равновесие.       — Спасибо, — мямлит Шастун, чуть покачнувшись. Отстраняется и обнимает себя руками. — Дальше я сам могу.       Арсений не настаивает (он как бы и не собирался помогать снимать ещё и штаны с толстовской — это уже чересчур). Он пропускает Антона в комнату и отворачивается, когда тот начинает стаскивать с себя одежду. Тот пыхтит и стонет, потому что узкие штаны предсказуемо липнут к телу и избавиться от них не так уж и просто, как может показаться на первый взгляд. Арсений открывает шкаф и ищет в нём что-то просторное и тёплое (это обязательный пункт). Спустя какое-то время слегка поворачивает голову в сторону копошащегося за спиной Антона и спрашивает:       — Ты там разделся уже? — и вообще-то Арс уже видел его голым, когда тот мылся, но то было вынужденной мерой. Сейчас же пялиться на него как какой-то извращенец совсем ни к чему, тем более Антону наверняка и без этого неловко. Поэтому, слыша в ответ тихое «да», Арсений, не глядя, протягивает ему одежду (тёплые домашние штаны, вязаный свитер и двое носков — одни простые, другие из овечьей шерсти). Антон покорно надевает всё предложенное, ещё и укутывается пледом до самого носа, в то время как Арс включает фен на полную мощность и направляет на всё ещё сырые волосы горячий поток воздуха (он обдувает их, параллельно согревая лицо — на нём выступает бледный румянец). Волосы быстро сохнут, спадая на лоб пушистыми прядями (если хорошо принюхаться, на них всё ещё можно почувствовать аромат ментолового шампуня). Антон довольно жмурится, подставляет лицо и ладони, напоминая собой котёнка, а все котята вроде… милые, что ли? Ещё бы Арсений стал задумываться об этом. И вообще, эти бесполезные комки шерсти его не интересуют.       Арс отдаёт Антону свой чай (тот самый, который собирался выпить до того, как в дверь позвонили). Он, конечно, малость подостыл, но всё ещё горячий — как раз то, что доктор прописал (точнее, Арсений). Шастун молча принимает тёплую кружку из его рук, обхватывая ладонями (дополнительное тепло). Сам он сидит на разложенном диване (у Арса не было утром времени, чтобы сложить его в исходное положение), согнув ноги в коленях и подложив под спину и шею несколько подушек. Арсений смотрит, как мальчик болезненно морщится, сделав первый глоток. Высунув кончик языка, проводит им по кровящейся нижней губе, словно только сейчас понимая, что она ранена (Арс наконец обращает на неё должное внимание, хотя заметил след от удара сразу, как открыл дверь).       — У тебя губа разбита, — объясняет. Непроизвольно облизывает собственную губу, следя за тем, как это делает Антон (в его глазах мелькает непонятная Арсу тревога — мальчик шмыгает носом и прячет взгляд. Ёжится и сильнее кутается в шерстяной плед, будто бы пытаясь почувствовать себя в безопасности).       Но Арсений вроде не страшный, и в его планы не входит причинение какого-либо вреда: он просто хочет выяснить, что происходит с этим странным подростком (почему он предпочёл дом незнакомого ему человека собственному?). Не может же быть всё настолько плохо. Арс вздыхает — голубые глаза наполняются несвойственной им печалью, которую он тщетно пытается сморгнуть (но это предательское чувство опускается на грудь тяжёлым булыжником и придавливает к полу. Ну прекрасно — теперь он чувствует себя неподъёмным грузом).       Шаркает на кухню и достаёт аптечку с верхней полки (в ней приходится покопаться, чтобы найти нужные вату и перекись водорода). Антон за это время совсем теряет связь с миром, уставившись в одну точку и через силу отхлёбывая чай (морщась и облизывая раненую губу при каждом глотке). Арсений неодобрительно качает головой, наблюдая за этим (и чувствует себя невидимкой, потому что мальчик не смотрит на него в ответ). Он будто вообще не замечает его прихода, и такая отстранённость заставляет Арса озадаченно приподнять брови («в какой из параллельных вселенных он сейчас находится?»).       — Антон, — от касания ладони к растрёпанным волосам Шастун испуганно дёргается (а вместе с ним и кружка в его руке, чудом не выплёскивая из себя содержимое. Хорошо, что чай уже успел остыть и его осталось не так много, иначе бы мальчик сам обжёгся и обжёг бы его в придачу). — Чёрт… — сипит Арсений, не узнавая собственного голоса (глотка непроизвольно сжимается). — Что с тобой? — недоумённо заглядывает в широко распахнутые глаза и читает в них иррациональный страх. Антон лишь часто моргает и жмётся ближе к стене. — Ты боишься меня? — спрашивает с недоверчивым прищуром, и Шастун отрицательно мотает головой.       — Н-нет, — заикается, громко сглатывая. Длинные пальцы неуверенно мнут край пледа. — Вы просто так резко до меня дотронулись.       Арсений сканирует его взглядом и думает, что с мальчиком точно что-то не так: он нервный и зашуганный, и этому непременно есть какая-то причина. Только вот как её узнать и не спугнуть при этом подростка? (Ведь тот явно не горит желанием делиться своими проблемами. Однако пришёл почему-то к нему — этот факт до сих пор не укладывается в голове, заставляя её раскалываться на части). И вообще, Антон обязан ему всё рассказать, ведь он, в конце концов, находится в его квартире — Арс должен иметь представление о том, с кем её делит.       — Ладно, больше не буду, — «а ты взамен больше не отключайся от внешнего мира и не пугай меня своим отречённым лицом», — так и крутится у Арса на языке, но он его вовремя прикусывает. — Позволишь мне обработать губу? — произносит вместо этого, указывая на баночку перекиси и вату в своей руке. — Иначе занесётся какая-нибудь инфекция, твоя рана будет гноиться, и ни одна девчонка не захочет целоваться с тобой.       Ладно — последняя фраза явно была лишней. Антон втягивает голову в плечи и хмурится, ещё глубже забираясь в свою скорлупу. Арсений невольно задаётся вопросом, целовался ли тот вообще хоть раз в своей жизни. По его враждебной реакции можно подумать, что нет, но Арс не жалеет его или что-то в этом роде: кому вообще может быть приятен такой бесполезный обмен слюной? Ну да — разве что переполненным гормонами подросткам, к коим Антон, по сути, и относится.       — Антон? — окликивает мальчика Арсений, подозревая, что тот снова погрузился в свои мысли (как ему кажется, похожие на пугающий водоворот. И как часто его придётся оттуда вытаскивать? Не то чтобы он готов к этому).       — Хорошо, — бубнит Антон, почти не разлепляя губ. Усаживается на диване по-турецки и смотрит на него исподлобья (этот взгляд сковывает, но Арс всё равно садится напротив и не моргая рассматривает хмурое, но в то же время смущённое лицо).       Касается подушечками пальцев шершавого подбородка и слегка поднимает его вверх, чтобы получше рассмотреть рану на губе (он чувствует задушенное дыхание в районе скулы, чувствует дрожь, исходящую от чужого тела, и учащённое биение сердца. И, кажется, его собственное тоже начинает вести себя странно: щекочет рёбра, подобно порхающей крыльями птице), и Арс сглатывает, против воли заглядывая в застывшие глаза (в который раз не понимая, почему они смотрят на него с такой опаской, будто подозревая в чём-то плохом).       — Сейчас может немного щипать, — бубнит, неловко смазывая вату перекисью и дотрагиваясь ей до раны. Антон дёргается и шипит, болезненно морщась — Арсению приходится опустить ладонь на его плечо, придерживая (а ещё неосознанно поглаживая его через плед). Шастун, как ни странно, сразу успокаивается: притаившись, прикрывает глаза и старается не издавать никаких звуков, кроме приглушённого пыхтения.       — Кто тебя так? — спрашивает Арс словно невзначай, неосознанно прикусив губу (ведь, на самом деле, этот вопрос крутился у него на языке довольно долго). Замирает, изучая внимательным взглядом лицо напротив, пытаясь словить на нём хоть малейшую тень изменения.       Но таких стараний даже не требуется: лицо Антона точно открытая книга, каждая эмоция на котором отчётливо проявляется благодаря подвижной мимике (и вот его уже перекашивает от бесполезных усилий скрыть свои истинные эмоции: губы в растерянности приоткрыты, бегающий взгляд старательно избегает контакта с пытливыми глазами Арсения, а слипшиеся ресницы неестественно подрагивают, напоминая взмахи раненых крыльев). Кончик языка быстро пробегается по верхней губе, облегчая её сухость.       — Никто, — мямлит, повержено опуская взгляд. Из груди против воли вырывается сдавленный вздох (и не только у Антона). — То есть… с другом посрался, вот и всё, — каждое слово срывается с его губ с таким усилием, словно они весят тонну.       Арсений усмехается, прикусывая обратную сторону щеки, чтобы не ляпнуть колкое: «Не думал, что у тебя есть друзья». Наверное, это прозвучит грубо и обидит Антона (да, скорее всего, и Арс не станет говорить этого, даже понимая, что Шастун снова ему врёт). Он-то наивно предполагал, что в этот раз всё будет проще, а оказалось наоборот: он даже не может толком наорать на пацана (не может, и всё тут, будто его голосовые связки заржавели и больше не способны выдавать ничего, кроме хрипящих звуков).       — Хорошо, — не переставая укоризненно усмехаться, Арсений встаёт на ноги (он мог бы поклясться, что слышит облегчённый вздох за спиной) и кладёт перекись водорода на полку рядом со внушительной стопкой книг. Использованную вату бросает в урну, стоящую у рабочего стола (присаживается на его край и смотрит в окно, собираясь с мыслями). Дождь всё так же барабанит по толстому стеклу — Антон всё так же не вылезает из толстой, как это стекло, скорлупы, отбивая мерный ритм по чужим нервам («ну сколько, блядь, можно?»). — Только знаешь… не очень-то вежливо обманывать человека, который помог тебе… — выдаёт Арс настолько спокойным тоном, насколько хватает его выдержки (и какой бы железной она ни была, Шастун, похоже, имеет способность переплавлять ту в сгустки нервов). — Даже несмотря на то, что делать это ему, вообще-то, и не стоило, — возможно, последняя фраза Арсения — это слишком (но серьёзно — почему он должен замалчивать свои мысли, лишь бы не ранить ими этого мальчишку? Он не хрустальная ваза — не разобьётся. Разве что от собственного вранья).       — Н-но… я правду говорю, — Антон пытается выглядеть возмущённым. Ключевое слово «пытается» — повернувшись, Арс буравит взглядом его растерянное, покрытое румянцем лицо и широко-распахнутые глаза, совсем не умеющие врать (наверное, они просто не созданы для этого).       Арсений с тяжёлым вздохом закатывает глаза к потолку. Скрещивает руки на груди и усаживается на столе поудобнее, чтобы ненароком с него не свалиться (из-за такого, как Антон, это сделать и немудрено).       — Шастун… — произносит на выдохе, уставившись на мальчика, как на ошибку человечества, — ты не можешь просто сидеть и врать мне в лицо, полагая, что я какой-то недалёкий дурачок, — Антон удостаивает его взглядом, полным недоумения. — Или ты издеваешься надо мной? Так, что ли? Пришёл весь такой бедный и несчастный, мол, пожалейте меня, Арсений Сергеевич, а я в ответ на вашу доброту навешаю вам на уши отборной лапши, — Арс чувствует: его заносит. Прорывает, как сгнившую плотину, и контролировать это становится всё сложнее.       — А… откуда вы знаете мою фамилию? — глупо моргая, наконец задаёт вопрос Антон, который Арсений, сам того не осознавая, ждал (и мысленно готовил на него саркастичный ответ). На его лице даже мелькает тень улыбки, ведь мальчик выглядит поистине удивлённым и заинтересованным.       — Да так… — набрасывая на себя спесь самодовольства, Арс закидывает ногу на ногу и складывает руки в замок. Слегка склоняет голову вбок, и уголки его губ взлетают в предвкушающей ухмылке, — есть у меня один ученик… тоже Антоном звать. И, видишь ли, он знатный прогульщик, — Шастун дёргается, неестественно вытягивая шею, и его глаза становятся размером с две пятирублёвые монеты. Лицо, шею и уши заливает лихорадочный румянец (Арсений едва обращает на это внимание, невозмутимым тоном продолжая). — За всё то время, что я преподаю в новой школе, он ни разу не явился на мой урок. И вообще-то меня это не сильно волновало: ну не ходит и не ходит, не мне же за него потом экзамены сдавать, — усмехается, смотря на растерянного мальчика почти с издёвкой (который в шоке смотрит на него в ответ, с усердием грызя ноготь на большом пальце). — Но недавно мне пришлось взвалить на себя обязанности классного руководителя, а как ты, наверное, знаешь, классные руководители обязаны контролировать прогулы своих учеников. И угадай, чью фотографию я обнаружил, когда заглянул в личное дело прогульщика Антона Шастуна? — задавая вопрос, Арсений укоризненно качает головой (у Антона она медленно опускается, как на суде. Но Арс не судья и не палач — он просто не терпит, когда его водят за нос).       Вздыхает и надавливает подушечками пальцев на пульсирующие виски.       — Теперь-то ты понимаешь, что нет никакого смысла мне врать? — говорит он чуть позже, давая время Антону отойти от мини-шока (и, возможно, придумать очередную отмазку — такую же глупую, как и все остальные).       Шастун молчит, терзая зубами раненую губу (будто пытаясь наказать самого себя). Хотелось бы Арсению пробраться в его черепную коробку, а с другой стороны — на кой ему это надо? Этот несчастный подросток выглядит так, словно у него внутри таится множество подводных камней, и Арс, привыкший жить налегке, не хочет, чтобы они потянули ко дну ещё и его.       «Нет уж, спасибо», — чувствуя необъяснимую тревогу, зудящую под кожей, Арсений интересуется (просто интересуется, а не давит, не ломает и не заставляет распарывать душу):       — У тебя всё в порядке с отцом?       Он может поклясться, что от слова «отец» что-то в Антоне резко переключается, подобно режиму на пульте управления (а пульт лежит в его руке, хоть он и не желает им управлять). Мальчик зажмуривает глаза и цепляется пальцами за ткань пледа, точно пытается удержать самого себя (он старается дышать умеренно, но грудная клетка вздымается тяжело и часто, и Арсений почти ощущает его сердце, бьющееся между рёбер. Он неосознанно прикладывает ладонь к собственным, но нет — у него между рёбер всё спокойно. Пока).       — Да… — почему это утверждение звучит как задушенный вопрос?       — Антон, я ведь читал твоё личное дело, — неохотно напирает Арсений, выставляя корпус вперёд и по-прежнему переплетая пальцы в своеобразный замок (так чувствуешь себя более уверенно). Смотрит на мальчика немигающим взглядом, мысленно перелистывая пыльные исписанные страницы (каждая фраза которых прочно засела в памяти, а ведь он этого даже не хотел). — Я знаю, что твоя мать умерла, и ты несколько лет пробыл в детдоме, прежде чем тебя забрал биологический отец, — проговаривает на одном дыхании (почти как скороговорку), потому что совать свой нос в чужую жизнь — не его любимое занятие (но он вроде обязан сделать это сейчас, разве нет?). Плечи Антона предательски дрожат, и он обхватывает их руками, словно пытаясь спрятать себя за ними, защитить, облегчить страх, туго связывающий тело жёсткими верёвками. — Ты можешь довериться мне… — уверяет Арс как можно мягче, вспоминая об уловках, которым его учили в педагогическом институте на занятиях по психологии («чтобы выудить из подростка какую-либо информацию, нужно сначала расположить его к себе, сделать так, чтобы он чувствовал себя в безопасности рядом с вами». На словах это, конечно, легко, а вот на деле…). — Скажи, пожалуйста, твой отец… может, он плохо с тобой обращается, унижает, проявляет агрессию?       — Нет, с ним всё хорошо, — сухой, странным образом лишённый всяких эмоций ответ, от которого к горлу Арсения подступает сгусток тошнотворного раздражения. Хоть и с усилием, но его удаётся сглотнуть.       Ладно. Попытка номер два. Уже не столь лояльная.       — Если с ним всё хорошо, почему ты сейчас находишься не дома, а здесь, со мной, почти с незнакомым человеком? — вот честно… Эти слова соскальзывают с языка, а Арс всё никак не находит веры, чтобы их принять (словно всё, что происходит с ним сейчас — просто странный сон. Хорошо, если так). — И в тот вечер, когда я нашёл тебя умирающим от голода в супермаркете… Где был твой отец?       И… ноль реакции — Арсений так крепко стискивает зубы, что чувствует, как они со скрежетом трутся друг о друга, а ещё — привкус железа на языке.       — Антон! — прикрикивает, теряя всякую выдержку. Шастун подскакивает на месте, и распахивая зажмуренные веки, смотрит на него с нездоровым блеском в глазах (они вроде бы умоляют о чём-то, поэтому Арс пытается их игнорировать). — Ты думаешь, я позволю тебе просто так заявиться на мой порог, попросить о помощи, а потом играть в молчанку?       Антон снова зажмуривает глаза (крепко-крепко) и затыкает уши ладонями. Его лицо становится похожим на сморщенный лимон.       — Пожалуйста… не спрашивайте… Я не могу, — бормочет писклявым голосом, и Арс не может уловить его спертого дыхания (воздух вокруг мальчика будто застывает, превращаясь в твёрдое тело).       — Что значит «ты не можешь»? — Арсений раздражённо трёт складку на переносице. — Не можешь рассказать мне об отце? Почему? Он грозится причинить тебе вред, если ты кому-нибудь скажешь? — вопросы сыпятся на подростка каменным градом, и он весь съёживается, пытаясь себя отгородить.       — Антон, если ты не будешь со мной общаться, то я прямо сейчас позвоню в органы опеки, и разбираться с тобой будут уже они, — естественно, в такое время он никому звонить не станет (но это не значит, что не позвонит вообще. Так что Антону лучше перестать упрямиться и, наконец, пойти на контакт). Как долго Арсу придётся разговаривать со стеной? — Такое поведение ненормально… даже для подростка.       — Оставьте меня в покое.       Шастун тихо шмыгает носом (его голова опущена так низко, что невозможно разглядеть лица. К тому же он с головой закутан в плед, будто бы это как-то его спасёт). Арсений закатывает глаза так сильно, что, кажется, видит их изнанку («ну за что мне такое наказание?»).       — Антон, — в два широких шага оказываясь рядом, опускает ладонь на костлявое плечо. Оно дёргается под ней, словно это не ладонь, а раскалённая лава. — Эй.       — Да отъебитесь! — кричит Шастун, агрессивно сбрасывая тяжёлую руку (Арс потрясённо вздрагивает, вытягивая лицо). — Отъебитесь от меня, боже! — смотрит на Арсения в упор, и крупные слёзы катятся по покрасневшим щекам, забираясь в нос, в рот, в глотку (он шумно захватывает губами воздух и сам же задыхается им). — Я устал! Оставьте меня в покое! — это похоже на взрыв (фееричный и сбивающий с ног). Арсений на них всё так же стоит, но уже будто громом поражённый — он хочет что-то ответить, но лишь вяло шевелит ртом, пока Шастун утыкается носом в простынь, и накрывшись с головой пледом, начинает рыдать.       Рыдать. Скорее даже скулить — протяжно и жалобно, точно умирающая дворняга. У Арсения пылают уши, и пульс в них перебивает все остальные звуки (все, кроме одного, от которого кровь в жилах стынет, и внутренности закручиваются в тугой узел). Это, блядь, больно. Арс с усилием сглатывает и обхватывает шею, надавливая на неё пальцами, буквально выдавливая из глотки хоть какие-нибудь слова.       — Ан… Чёрт, — хватается за голову (у него сердце колотится сильно-сильно, и ноги не ощущают под собой твёрдой почвы (она как желе, как вязкое болото, и нужно срочно за что-нибудь зацепиться, чтобы не увязнуть в нём).       В его квартире рыдает подросток. Рыдает так, что хочется открыть окно и вылететь в него нахуй (с первого этажа далеко не улетишь). Хочется сдавить виски до такой степени, что не сможешь видеть перед глазами ничего, кроме расплывчатых пятен. Хочется поднять взгляд к потолку и зарычать от бессилия, подобно волку.       Но мало ли чего ему хочется?..       До красноты растирает ладонями лицо. Бросает вымученный взгляд на дрожащий под пледом комок (он всё так же содрогается в рыданиях, всхлипывая и приглушённо воя). У Арса перед глазами встаёт мутноватая пелена («ну нет — он никогда не позволял себе этого, и сейчас тоже не позволит). Зажмуривается до ряби на изнанке век и снова смотрит на Антона (и нет — он не исчез, как проекция больного мозга).       Проклиная этот вечер на чём стоит свет, Арсений присаживается на самый край кровати так аккуратно, словно под его задницей заложена мина.       — Антон, слезами проблему не решить, — выдаёт самое предсказуемое, что можно сказать, когда на твоём диване рыдает ребёнок («ну да, в успокоении детей я полный профан»). — Не плачь, ну же… — и сам почти ноет. В носу и краешках глаз начинает неприятно свербить. — Да чёрт возьми, откуда ты только свалился на мою голову? — вскакивая на ноги, карикатурно всплёскивает руками (он и не думал, что когда-нибудь будет чувствовать себя настолько беспомощным). — Ходячая проблема на тощих ножках!       Идёт на кухню. На кухонном столе лежит открытая аптечка, которая сегодня пользуется неслыханной популярностью (обычно Арсений открывает её, может быть, пару раз за полгода). Со вздохом достаёт из неё бутылёк валерьянки и, налив воды в кружку, окрашивает ту в коричневатый цвет (он даже не отсчитывает капли: чем больше, тем лучше). И, в первую очередь, выпивает залпом сам (ему нужнее в каком-то роде).       В гостиной Антон, кажется, начинает успокаивается — из-под одеяла всё ещё раздаются звонкие всхлипы, но по сравнению с тем, что было до этого — настоящий рай для ушей («ну вот, похоже, всё не так и страшно»). Приземлившись на диван, Арс скучающим взглядом изучает воду в кружке — кажется, валерьянка уже начинает действовать. Либо этот пацан за какие-то полчаса выжал из него все соки (у Арсения такое ощущение, что прошло уже как минимум несколько часов).       — Ну всё, блин, успокаивайся, — бормочет. — Я больше не буду ни о чём тебя спрашивать. И никому ничего не скажу.       Всхлип. Ещё один. Активное шебуршание под пледом и тихое хныканье. Арс закатывает глаза и решает потерять интерес к этому чуду-юду (пускай пока поразмышляет над своим поведением). А он телик посмотрит: сейчас как раз самое интересное начинается. Главная героиня застаёт своего жениха с другим и, залепив тому смачную пощёчину, выбегает из дома в слезах (и тут, блядь, слёзы). Хотя после истерики Антона это абсолютно не впечатляет: сразу видно, что наигранные, и в глазах нету боли. У Антона вот есть, и это как-то неправильно — он же ещё подросток, а рыдает похуже взрослого.       Уже не рыдает (высунул красную, как у рака, морду из пледа и сидит, ждёт чего-то. Арса, что ли? А он пока ещё лучше на сериал позалипает — интересно же. Да и говорить не знает что — у него за плечами не так много просмотренных мелодрам, да и личного опыта тоже).       — На, выпей, — с несвойственной ему теплотой во взгляде смотря на мальчика, наконец протягивает ему наполненную до краёв кружку. Антон обхватывает её ладонями и опустошает почти залпом (всё ещё отходя от недавней истерики и страдальчески шмыгая забитым носом, забавно его морща).       — В-вы, — выдавливает, сглатывая образовавшийся в горле ком, и поднимает на Арсения заплаканные глаза, — точно не настукачите на меня в органы опеки?       Ну начинается… Арсений молчит некоторое время, тщательно подбирая в уме правильные слова (ему хватит на сегодня истерик).       — Антон, ну ты же понимаешь, что это теперь мой долг как учителя, — заявляет серьёзным тоном, надвигая на лицо маску непоколебимости. Лицо мальчика, наоборот, надувается, подобно пузырю (гляди, и вот-вот лопнет от обиды). — Я не могу просто молчать и делать вид, что ничего не происходит. Это в каком-то роде преступление с моей стороны.       — А… Ну, спасибо, блядь, за понимание, — ворчит Антон, проглатывая половину слов, и его голос тонет в подступающих слезах.       О нет, только не снова.       — Во-первых, не матерись, а во-вторых, ты думаешь, мне самому хочется быть впутанным во всё это? — вопрос, скорее, риторический: конечно же Арсений не хочет. Его вполне устраивала размеренная, скучная жизнь, в которой не существует подростков, ни с того ни с сего заявляющихся к нему на порог посреди ночи (и что самое абсурдное — отказывающихся идти с ним после этого на контакт). — Глубоко ошибаешься. Но ты сам пришёл ко мне, сам попросил о помощи, и теперь я невольно стал соучастником твоего вранья, — и он вообще-то не собирался повышать на Антона голос, но обжигающее возмущение, подступающее к горлу, подобно рвоте, просто не оставляет ему выбора. — Всё было бы проще, если бы ты хотя бы посещал школу. Или ты действительно думаешь, что никто не замечает твоих прогулов? Может до того, как у вас временно не было классного руководителя, всем было и правда плевать, но теперь есть я, и закрывать глаза на твоё отсутствие в школе я просто не имею права, — у Арсения к мальчику так много накопившихся претензий, но высказывает он лишь самую малую часть из них, всё ещё чувствуя себя переполненным, как мусорный пакет (и, кажется, его кожа трещит по швам).       Антону нечего на это ответить — согнув ноги в коленях, он бессмысленно смотрит перед собой (в его глазах — кладбище, они пусты, как кружка, которую он держит в руке и о край которой бездумно стучит зубами).       — Ну и что же делать? — интересуется без всяких эмоций, отрываясь от «увлекательного» занятия. Смотрит на Арсения тусклым взглядом: припухшие веки тяжелеют и словно наливаются свинцом (так и норовят сомкнуться, закрыть измождённого мальчика от жестокой реальности хотя бы на одну ночь).       — Что делать, что делать… — бубнит Арс, придерживая руками отяжелевшую голову. Хочется спать: элементарно коснуться щекой подушки и провалиться в спасительный сон, — для начала ты начнёшь ходить в школу, как все нормальные подростки. Я буду следить за твоим поведением, и если не найду в нём ничего подозрительного, то по… — спотыкается на полуслове и вынужденно выдерживает паузу, запечатывая в неё всё своё внутреннее отрицание, — попытаюсь забыть о сегодняшнем вечере, — цедит сквозь зубы, чувствуя, как вытолканные из глотки слова настырно лезут обратно (туда, где не должны были даже рождаться). — Я не доволен таким раскладом, скажу честно, но готов идти на компромисс… — на самом деле, нет — Арсений ни черта не готов брать на себя такую ответственность. Он просто сбит с толку, просто мечтает повернуть время вспять и не идти в этот злосчастный супермаркет, не встречать проблемного подростка, от которого голова распухла до такого размера, что еле держится на шее (и ему даже не стыдно за такие желания, вот правда), — до тех пор, пока ты будешь в порядке.       — Я в порядке.       «Ну да, на тебя прям посмотришь и сразу подумаешь: абсолютно счастливый ребёнок». Рот против воли изгибается в невесёлой усмешке, и Арсений вздыхает, потирая уставшие глаза.       — Ну… так мы договорились? — обращается к совсем уж затихшему Антону, который с трудом держит голову прямо (что ж, валерьянка всех знатно успокоила). Мальчик вяло кивает, опираясь щекой о кулак. — Ну вот и хорошо, а теперь давай спать, — Арсений давит в себе отчаянный зевок. — Мне завтра в школу вставать рано. И тебе, кстати, тоже, — подмечает, наверное, зря — у Антона от этой фразы на лице застывает гримаса полной, непроходимой безнадёги (он морщит аккуратный нос и фыркает, заваливаясь на диван и тыкаясь лицом в подушку; притворяется мёртвым).       Уже немного позже, моясь в душе под обжигающе-горячими струями воды, Арсений испытывает что-то вроде дежавю. Только сейчас всё ощущается гораздо реальнее, и эта реальность буквально валит с ног (снова этот мальчишка разлёгся на диване, так откровенно нарушая его личное пространство, снова приходится смотреть на него, бесшумно укладываясь рядом). Но что-то всё же изменилось… отношение, наверное. К нему, к ситуации в целом. Вот сейчас, например, Арс безо всякой неловкости разглядывает опухшее от слёз лицо, наблюдает, как подрагивают слипшиеся ресницы, как поджимаются пухлые губы во сне… И не чувствует никакой угрозы или дискомфорта, видя перед собой всего лишь разбитого мальчишку. Которому не повезло, который наверняка за свою недолгую жизнь пережил столько боли и скитаний, сколько не пережил даже он за свои тридцать с хвостиком лет или кто-либо другой более взрослый и опытный. И это так чертовски несправедливо.       Словно догадываясь о его мыслях, Антон, очевидно пребывая в полудрёме, медленно приоткрывает глаза (веки распахиваются неохотно и тяжело, как испорченные жалюзи). Арсений не отворачивается и не отводит взгляд, как бы абсолютно точно сделал в их первую совместную ночь (он заглядывает в них и видит пустоту. Они как бездна, в которую проваливаешься, сам того не замечая — эту пустоту очень хочется заполнить чем-нибудь светлым и приятным, но ещё бы он знал, как. Он, гордый обладатель холодных голубых глаз, света в которых не больше, чем в глазах напротив).       Вот и сошлись два одиночества.       Веки смыкаются так же неторопливо, как и открывались ранее: запрятав свою пустоту в их изнанку, Антон поворачивается на другой бок, спиной к Арсению. Ну и хорошо — меньше странных мыслей в голове, не дающих окончательно провалиться в сон.