Согрей, накорми... полюби.

      Сегодня один из тех редких дней, когда Арсений просыпается без вмешательства будильника. Зевая, лениво приоткрывает сначала левый глаз, затем — правый, и частью сознания, всё ещё находящейся в дрёме, собирает обрывки недавнего сна (они подобны пазлу, ключевые детали которого куда-то запропастились). Ему вроде как снился рыдающий Антон, и у него в руке был нож… И он всё кричал, чтобы Арсений оставил его в покое… И много крови (непонятно чьей). Но Арсу было не страшно — он, кажется, усмехался и что-то тихо говорил в ответ (что-то вроде: Антон — ребёнок, и он напуган, и он должен бросить нож, потому что всё равно не сможет им воспользоваться).       Ан-тон.       Моргнув с такой силой, будто вспомнил что-то ужасное, Арсений вскакивает на разложенном диване и с подозрением озирается (чёрные как уголь брови ползут к переносице). Рядом, на соседней стороне, сопит Антон, подогнув под себя длинные ноги и натянув одеяло до самого носа (воздух из которого выходит с тяжёлым свистящим звуком).       «В этот раз не сбежал. Прогресс». Арсений смотрит на спящего мальчика дольше, чем следует. Он нравится ему таким: умиротворённым и похожим на обычного школьника, которому вообще-то к первому уроку сегодня, но так хочется спать, и ничего страшного, если он его прогуляет (прогуляет один урок, а не забьёт на школу совсем, потому что не видит смысла в своём существовании).       Интересно, что ему снится? Что-то хорошее или связанное с его жизнью? И было ли в его жизни что-то по-настоящему хорошее, воспоминания о котором придадут сил, когда будет совсем невмоготу?       Арсений бесшумно вздыхает, потирает слипающиеся ото сна глаза и думает, что нужно бы приготовить завтрак. Что-то сытное и особенное; не жалкую кружку кофе, которой он обычно довольствуется по утрам. Благо времени с запасом, и он, на удивление, выспался. И даже чувствует себя не таким разбитым, как обычно.       Для начала Арс принимает контрастный душ и, наконец, сбривает свою щетину, от которой Марина течёт в разы усерднее: «Потому что с ней ты выглядишь таким брутальным и бла-бла-бла». Ему плевать на её комплименты: мозг просто-напросто отказывается их воспринимать, идентифицируя как словесный мусор. По традиции заглядывает в глаза своему отражению, пытаясь понять, поменялось ли в них что-нибудь за ночь. Может, они стали более мягкими или добрыми, что ли… (Не хочется верить в то, что глаза — зеркало души. Если это так, то всё безнадёжно).       Уголки губ тянутся вверх. Каждое утро фальшиво улыбаться себе в зеркале тянет на какую-то психическую болезнь, но это уже вошло в привычку. Однажды Арсений вычитал в толстенном томике по психологии, что эта процедура заставляет чувствовать себя лучше: через какое-то время фальшивая улыбка превращается в настоящую, и собственное отражение перестаёт тебя угнетать.       И всё бы ничего, но когда эта психологическая херня наконец начнёт работать?

***

      Арсений приготовил омлет. Он вкусно пахнет и совсем не подгорел, пусть это и банально. Ещё он изловчился и пожарил блины, хоть и не делал их уже тысячу лет (с ними пришлось повозиться, но в общем и целом, Арс горд собой). Он выпотрошил холодильник и накрыл на стол, как это происходит в цивилизованных семьях (ну как в рекламах, когда вся семья с улыбкой собирается за столом. Арсений не уверен, что их с Антоном завтрак пройдёт как в одной из этих реклам, но надеется, что его лицо хотя бы не покраснеет от неловкости. Ибо видит бог: с ним такое впервые).       Арс обводит взглядом кухонный стол, на котором почти не осталось свободного места — всё заставлено едой. Омлетом, стопкой дымящихся блинов, малиновым вареньем, которое не пойми откуда взялось в его холодильнике, бутербродами с сыром, вазой с фруктами и двумя чашками кофе, яркий аромат которого перебивает все остальные запахи. Арсений не знает, любит ли Антон кофе, к тому же такой крепкий, но, если что, он может разбавить его сливками или заварить чай…       Боже — рассуждает как заботливая жёнушка. Ещё только домашнего халата и бигуди не хватает для полной картины. Арс понимает, что слишком заморачивается, о’кей? (От нервов или горячего воздуха на кухне его лоб покрывается испариной). Ему просто хочется, чтобы всё было идеально. Чтобы Антон доверился ему и почувствовал себя лучше, как пытается почувствовать себя лучше Арсений, улыбаясь себе перед зеркалом («он нуждается в этом, как и все смертные»).       Антон всё ещё спит, когда Арсений подходит к нему, чтобы разбудить. Дремлет он, перевернувшись на другой бок и развалившись более свободно, одну руку свесив с дивана, а другую уложив себе на грудь (одеяло с носа сползло к талии, волочась по полу, а рот карикатурно приоткрыт. Того и гляди муха залетит). Светлые волосы торчат в разные стороны как у воробья. Длинного худого воробья.       — Антон, — Арс неуверенно треплет мальчика по плечу, наблюдая как взлетают его ресницы и оживает мимика на прежде неподвижном лице. Он не ожидал, что Антон проснётся сразу и с такой резвостью, словно не от осторожного касания ладони, а от ледяного лезвия ножа, приставленного к горлу: мальчик в одну секунду открывает глаза так широко, что они вот-вот выкатятся из орбит, и подрывается на месте. Отползает на соседнюю половину и смотрит на оторопевшего учителя так, будто видит его впервые. — Антон, что ты… — Арсений непроизвольно выставляет вперёд руки. — Это всего лишь я, Арсений Сергеевич, — произносит, придавая голосу ровный доверительный тон.       Постепенно к оцепеневшему взгляду возвращается осознанность, и смущённо улыбнувшись, Антон потирает глаза тыльной стороной ладоней. Ёжится и обнимает себя руками, не решаясь поднять взгляд.       «Чёрт, завтрак ещё не начался, а уже как-то неловко».       — Простите, — бубнит Антон, хмурясь и разглядывая свои острые колени. — Я иногда пугаюсь, когда кто-то… резко меня касается.       — Я понимаю, не нужно извиняться, — Арсений вспоминает, как вчера Антон точно так же отреагировал на его прикосновение, и на душе становится тошно: какой же он всё-таки запуганный, словно дикий зверёк. — Я завтрак приготовил, так что пойдём, пока всё не остыло.       — Не стоило ради меня что-то готовить, — Антон выглядит испуганным и смущённым одновременно, его щёки наливаются предательским румянцем, и Арсений думает: позавтракать как в рекламе точно не получится.       — Но я, в любом случае, уже приготовил, так что буду ждать тебя на кухне.       Арс, по-графски выпрямившись на стуле, ждёт Антона около пяти минут. Он начинает волноваться о том, что завтрак остывает, да и выглядит не так аппетитно, как ему казалось ранее. Не может притронуться даже к кофе: в желудке словно завязался тугой узел из нервов, и всё вокруг представляется каким-то карикатурным (это всё не его, он не мог оказаться внутри этой глупой сцены).       Антон выглядит не менее растерянным (уже успевший одеться и пригладить растрепавшиеся ото сна волосы), заходя на кухню и присаживаясь рядом, с лёгким шоком рассматривая изобилие еды на столе. Он неловко ударяется коленкой о стол и чуть не задевает локтем вилку, и лицо его становится таким, будто он вот-вот расплачется. У Арсения в горле застревает ком, но усилием воли он заставляет себя улыбнуться, пододвинуть к себе тарелку с омлетом и пожелать мальчику приятного аппетита.       — Эм… спасибо, и вам тоже, — Антон совсем теряется в реальности от этих слов, непонимающе смотря на то, как Арс принимается за омлет, разрезая его специальным ножом и поддевая кусок вилкой.       Руки Антона дрожат, и он пытается повторять за учителем, и остриё ножа с противным скрипом проезжается по тарелке. Выражение лица у него при этом такое сосредоточенное, будто он разрезает им не яйцо, а как минимум грудную клетку человека с целью сделать ему пересадку сердца. Арсений так и застывает с куском омлета у рта: беспомощность мальчика могла бы показаться ему забавной, но почему-то не кажется.       — Эй, если тебе неудобно, то не используй нож, это вовсе не обязательно, — бормочет, чувствуя себя не в своей тарелке со своими буржуйскими привычками. Антон смотрит на него широко распахнутыми глазами и кивает.       Наклоняясь над тарелкой и поддевая вилкой омлет, он принимается усиленно его жевать, почти что давясь им. Но не от голода, как это делал в их первую встречу, а скорее от того, что пытался поскорее закончить. У Арсения окончательно пропадает аппетит: теперь он чувствует себя так, будто заставляет Антона есть насильно (наверное, его стряпня всё же отвратительна). Отпивает немного кофе и, прочистив горло, говорит (не без разочарования в голосе, который отчего-то не поддаётся контролю):       — Ты не обязан есть, если не хочешь.       — Да не, фсё офень фкусно, — отвечает с забитым ртом, не поднимая глаз и запивая омлет кофе (морщась: очевидно, слишком крепкий для него).       Больше они не разговаривают. Арсений не доел даже омлет, в то время как Антон методично сметает со стола всё. Он ест как машина, совсем без аппетита, скорее всего, чисто из вежливости, и Арс смотрит на него с жалостью. Хочется просто ударить кулаком по столу и прикрикнуть: «Хватит, ты не должен есть это только для того, чтобы мне было приятно».       Наконец, Антон сдаётся, и запихнув в рот очередной блин, обессиленно откидывается на спинку стула. Взгляд у него такой, будто он наелся на целую жизнь вперёд (для такого, как он, это даже плюс).       — Спасибо, мне всё очень понравилось, — произносит слабо и лениво, словно ему не хватает воздуха, и толком не пережёванная еда вот-вот полезет из горла обратно.       — На здоровье, — выходит не слишком дружелюбно, но, пожалуй, Арсению больше не так неловко. Пусть как в рекламе и не получилось (не всем же быть такими идеальными). — До выхода осталось, — переводит взгляд на дисплей смартфона, который всё это время лежал рядом, — почти сорок минут. Ты можешь пока посмотреть телевизор или ещё поспать. А потом я подвезу тебя в школу.       Антон горбится на стуле и зыркает на учителя исподлобья.       — Э… мне как бы домой ещё надо, — мямлит, играясь с собственными пальцами, неестественно их выгибая, словно пластилин. — Учебники взять… и переодеться.       — А, об этом я даже не подумал, — лицо Арсения принимает озадаченный вид. Он в сомнении терзает зубами нижнюю губу, не горя желанием отпускать мальчика домой. Но в конце концов, Антон — не пленник, и если Арсений хочет, чтобы тот доверял ему, нужно сначала научиться доверять мальчику. Это ведь… логично, не так ли? — Ну хорошо, — Арс отвечает лёгким кивком, и плечи мальчишки заметно расслабляются. — Надеюсь, ты успеешь к первому уроку.       — Постараюсь, — даёт уклончивый ответ Антон, и у Арсения нехорошее предчувствие насчёт этого «постараюсь». Звучит так, будто мальчишка знает всё точно, но скрывает это за показной неуверенностью.       Но как там учат в этих дурацких книгах? «Доверие — залог идеальных взаимоотношений»?       «Доверие — залог идеальных взаимоотношений», — повторяет как мантру, стоя перед зеркалом и надевая тёмно-синюю рубашку. Антон копошится в прихожей.       «Доверие… Нужно доверять людям, и они доверятся тебе…»       — Арсений Сергеевич, — в проходе комнаты появляется озадаченный подросток, и Арс вздрагивает, поворачиваясь к нему всем корпусом. Вопросительно вскидывает брови, в то время как взгляд мальчишки смотрит совсем не туда, куда следует — а именно на голую безволосую грудь и пресс учителя, не скрытый тканью рубашки. Щёки Антона рдеют, и у Арсения мурашки бегут вверх по позвоночнику от такой странной реакции подростка («он что, мужских тел никогда не видел?»). Уже который раз за это утро становится неловко, и Арс демонстративно кашляет в кулак.       — Эм… Я тут… хотел обуться и… — речь Антона превращается в тихую и бессвязную (хотя она всегда такая, так что на свой счёт её принимать, верно, не стоит).       — И? — подталкивает его Арсений, как бы невзначай застёгивая рубашку (только обычно послушные пуговицы в этот раз, как назло, не поддаются, не хотят скользить в уготовленные для них петли).       — И… где моя обувь?       Арс на мгновение замирает, прикладывая палец ко рту и вспоминая, куда мог её деть. И тут до него доходит.       — А, я её выкинул, — глаза мальчишки стремительно расширяются от его слов. — Она совсем развалилась.       Арсений не врёт: она уже и правда не пригодна для носки, особенно после вчерашнего ливня. Подошвам совсем каюк, как и кроссовкам в целом.       — К-как это, в ч-чём же я теперь буду ходить? — Антон аж заикаться, бедный, начал, шокировано смотря то на свои ноги, то на отчего-то посмеивающегося учителя («наверное, думает, совсем мужик сбрендил»).       — Антон, не смотри на меня так, пожалуйста, — улыбается Арс, наверное, первый раз за это утро (если не считать того раза перед зеркалом, но его и нельзя назвать настоящей улыбкой). — Я бы не выкинул твою обувь, если бы не видел других вариантов.       На самом деле, Арсений её и не выкидывал. Она до сих пор сушится на кухне под батареей. Но на помойке ей самое место.       Поймав на себе недоумённый взгляд подростка, Арс проходит в прихожую, заставляя мальчика посторониться. Присев на корточки, он выуживает из ящика белую обувную коробку.       — Я могу отдать тебе свои, — говорит он между делом. — Я заказал их по интернету, но с размером прогадал. Думаю, что тебе подойдут.       Вытаскивает из коробки пару чёрно-красных кроссовок с толстой, массивной подошвой — явно не ровня тем, что были у Антона (у того аж рот приоткрывается от их сияющего вида).       — Ну-ка, примерь.       — Да нет, не надо, Арсений Сергеевич, они, наверное, дорогие, лучше продайте их на авито или… — начинает предсказуемо тараторить Антон, но будто у него есть какой-то выбор (мысленно Арс даже гордится своей находчивостью: как удачно он вспомнил про эти кроссовки).       — А что будешь делать ты? — перебивает он его, не в силах слушать этот бред. — Ходить босиком?       Антон тут же замолкает, и его лицо краснеет, приобретая чуть ли не отчаянный вид. Ну почему с этим мальчиком всё так чертовски сложно?       — Меряй и не ломайся как тёлка, — выдаёт Арсений весомое, ничуть не стесняясь собственной грубости. Он, конечно, учитель, и всё такое, но, как говорится, всякому терпению есть свой предел.       Обречённо вздыхая, Антон всё-таки примеряет эти несчастные кроссовки (так осторожно и с таким благоговейным трепетом в глазах, словно они хрустальные). Пытается скрыть радостную улыбку от того, что садятся они как влитые, но у Арсения глаз зорок как у орла. Он и сам улыбается, смотря на посветлевшее лицо (его будто касается солнечный свет, и под этим светом оно выглядит таким… очаровательным, что ли).       — Вроде как раз, — бормочет Антон, весь зарумянившись, подобно пирожку в печке.       — Тогда они твои… и отказы не принимаются, — тоном, не терпящим возражений, добавляет Арсений, перехватывая неуверенный взгляд.       Губы мальчика трогает благодарная улыбка (едва заметная, но Арсу большего и не надо. Он знает, что в глубине души Антон счастлив. Чувствует это, и всё тут).       — Спасибо большое, — подросток суёт руки в карманы куртки и топчется на месте, явно не зная, что ещё сказать. — Ну это… я пойду?       — Да, конечно, — с неким странным сожалением в душе Арсений подходит к входной двери, отворяет щеколду и распахивает дверь, впуская в помещение затхлый подъездный воздух. Он придерживает дверь для Антона, как настоящие джентльмены придерживают их для дам, когда те, скромно улыбаясь, заходят в какое-либо заведение.       И он явно не ожидает, что Антон резко остановится в проходе, словно вспоминая о чём-то важном, и достанет из кармана тысячерублёвую купюру. Протянет её робко и виновато.       — Я так вчера вам и не отдал.       А Арсений не возьмёт. Вчера не взял, и сегодня тоже не возьмёт.       — Ступай, — подтолкнёт оторопевшего подростка к выходу и осторожно захлопнет перед ним дверь.       «Я доверяю тебе, Антон. И надеюсь, ты не подведёшь моего доверия».

***

      Услышав заливистую трель звонка, Арсений в первую очередь идёт не на свой урок, где его ждут сонные восьмиклассники, а в кабинет химии, чтобы проведать детей, ответственность за которых ему так некстати взвалили на плечи.       И вообще, он уже как неделю делает это, отмечая в собственном списке всех прогульщиков, но сегодня он надеется увидеть ещё одно лицо, которое ни разу не видел на уроках на протяжении всей своей пусть и недолгой работы в школе.       Предварительно постучав, он со скрипом распахивает дверь (которую не помешало бы смазать), и ещё не успевшие сесть за парты ученики почти одновременно поворачивают головы в его сторону. Кто-то смотрит с улыбкой, кто-то с недовольством, у кого-то на лице невозможно прочитать ничего, но Арсению правда плевать, какими взглядами пялятся на него ученики (лишь один взгляд сейчас имеет для него хоть какое-то значение и отнюдь не Маринин — настолько красноречивый, что хочется шикнуть на неё: «Дура, блин, не пались ты так явно». Но и на это Арсу, ровным счётом, сейчас до лампочки). Выпрямив плечи, он холодно произносит:       — Здравствуйте, Антон Шастун не появился?       В глазах подростков один за другим загораются смешливые огоньки.       — Нет, — раздаётся нежный девчачий голос со средней парты, — а должен был?       Арсений и не думает отвечать на вопрос, гулко сглатывая застрявшую в глотке слюну. Непроизвольно оттягивая галстук, переводит на мнущуюся у доски Марину разочарованный взгляд (замечая, как она не менее разочарованно окидывает взглядом его гладко выбритое лицо).       — Марина Павловна, — он придаёт своему голосу официальный тон, — прошу пока не ставить Шастуну н-ку в журнале, он предупредил меня, что, скорее всего, опоздает.       — Без проблем, Арсений Сергеевич, — она с подозрением косится на него и наконец обращается к классу. — Садитесь.       Подростки тут же оживают, шлёпаясь на свои места и начиная гоготать, точно вороны. Под шумок Марина словно невзначай приближается к Арсению и, склоняясь над ним, шепчет (в нос ударяет её древесно-цветочный парфюм):       — Потратишь на меня своё окно сегодня? — кокетливо-подведённые глаза заговорщицки улыбаются, и Арс думает, как бы уклониться от ответа. В голову приходит сухое «постараюсь» и тогда ему становится чуть ли не плохо от осознания того, что буквально час назад то же самое ему говорил Антон.       И что же он на самом деле подразумевал под этим неопределённым «постараюсь»?       Так… Но ведь доверие… Доверие — это главное.

***

      Чёрт бы побрал это доверие. И Шастуна вместе с ним (этого малолетнего лживого засранца). Арсений зол как дьявол, его грудь буквально пылает, и в глазах одна лишь чернота. Он срывается на ученице, которая мнётся у доски и невнятно пересказывает заданный на дом параграф.       Полминуты хватает на то, чтобы понять: дома она делала что угодно — трахалась с парнем, завивала волосы, смотрела тупые программы по ТВ, но точно не читала параграф, на запоминание которого ушло бы максимум полчаса её драгоценного времени. Хотя с её тупой крашеной башкой может и все три…       Арсений правда-правда зол (как никогда), поэтому порывается высказать вслух всё, что о ней думает (ещё и обо всех присутствующих. И особенно о тех, кто не присутствует). Но он знает: ему это не позволено. Он должен терпеть, терпеть, терпеть… до тех пор, пока его не разорвёт к херам от невысказанных ругательств.       — Садись на место, — агрессивно массируя пульсирующие виски, Арс холодно прерывает бессвязный бред одиннадцатиклассницы. — Два.       — За что? — пищит она, в возмущении хлопая наращёнными ресницами. Кажется, ещё немного, и взлетит. Не то чтобы Арсений был против…       — Тебе объяснить в подробностях? — «боюсь, одного урока для этого не хватит, учитывая твои умственные способности».       — Но я учила, правда. Просто в голове всё перепуталось.       Арсу плевать, что у неё там перепуталось. Игнорируя её истерический тон, заводит ручку над нужной клеткой, но наглая ученица толкает его локтем в плечо и умоляюще тараторит (Арсений сейчас ударит эту дуру, серьёзно):       — Ну, Арсений Сергеевич, пожалуйста, не ставьте в журнал, я к следующему уроку всё выучу, обещаю.       Дрогнув, рука непроизвольно замирает. «Доверие — залог идеальных взаимоотношений», — насмешливо шепчет внутренний голос, и Арс стискивает зубы. До побеления сжимает ручку.       — Учить нужно было к этому уроку, а к следующему я задам новую тему, — из горла вырывается утробное рычание, а взгляд, направленный на попятившуюся ученицу, недобро сверкает. — Ещё есть вопросы?       — Н-нет, — девушка мгновенно теряет свой пыл, видимо, осознавая, что собственная жизнь для неё дороже хороших отметок в журнале (особенно когда их не заслуживаешь). — Можно я сяду?       — Давно пора, — пальцы без всякого сожаления выводят в пустой клетке большую и жирную двойку.       Краем уха Арсений слышит, как кто-то называет его уродом, психом и говорит, что тому нужно полечить нервы — нестройный шёпот скачет по классу, подобно мячику от пинг-понга (но стоит Арсу поднять на учеников кровожадный взгляд, тут же обрушивается). В кабинете повисает мёртвая тишина (Арсений не уверен, дышит ли кто-нибудь из присутствующих).       Теперь они знают, что он не всегда такой спокойный и снисходительный. Что он вовсе не «зайчик» и не «Арсюша», как половозрелые девочки-малолетки называют его за спиной. От таких слащавых прозвищ ему хочется промыть с мылом рот каждой из них. Может ему и не хотелось бы, если бы этот день не был худшим за долгое время его жизни. Его даже можно пометить в календаре как: «Ты знатно обосрался, Арсений Сергеевич».       — Что ж… не появились ли случайно желающие пойти к доске?       Если до его мини-срыва их не было совсем, то сейчас ученики и вовсе один за другим (а некоторые, наоборот, начинают судорожно шелестеть страницами учебников), сползают под парты в надежде, что их не заметят. Но так неинтересно… Если портить отметки в журнале, то сразу всем:       — В таком случае все достаём чистые листочки, кладём учебники на край парты и пишем самостоятельную по заданной на дом теме. Вопросы будут на доске.       Неодобрительный гул пролетается по классу. Ожидаемо, но пусть не думают, что Арсений в настроении терпеть их бесконечное нытьё.       На стол с грохотом опускается кулак.       — Тишину быстро словили! Иначе одной самостоятельной дело не закончится! — Арс орёт (он никогда в своей преподавательской практике не повышал голос настолько, обходясь лишь ехидными замечаниями из своей «копилки сарказмов», но, похоже, его нервам настал каюк).       Всё. Он заебался. Нельзя быть идиотом. Нельзя позволять водить себя за нос. Особенно каким-то тупым малолеткам.       Арсений берёт мел и царапает на доске вопросы (мел проезжается по ней со скрежетом, от которого сводит зубы, но ему плевать. Он будет только рад чужим страданиям). Неровные буквы перед глазами расплываются, рука дрожит, и в целом Арс похож на съехавшего с катушек невротика. А кто в этом виноват? Правильно — Шастун. Шастун, который так и не явился в школу. Шастун, у которого ни стыда, ни совести, ни элементарного уважения к людям. Шастун, ради которого он корячился у плиты, успокаивал его, делил с ним одну постель, которому он… доверился. Чуть ли не первый человек в жизни, для которого действительно захотелось сделать что-то приятное, и взамен он просил лишь одного… Одного! Этот сосунок что, упадёт замертво, как только переступит порог школы? Или его сожрут вместе с костями? В чём, блядь, проблема?       Арсений думает о первой вещи, которую сделает по приходу домой («доверие — залог идеальных взаимоотношений»). Он сожжёт эту чёртову книгу нахуй. И ещё перестанет улыбаться сам себе по утрам, как последний придурок. Это не работает, люди полны дерьма, и никаким доверием это не исправишь. Он тоже полон дерьма и, возможно, его уже хватит прятать в себе, будто кто-то будет удивлён этим фактом. Чтобы он ещё хоть раз кому-нибудь помог… Да ну эту помощь в пизду, всё равно её никто не ценит.       И в пизду Шастуна (его особенно). Не хочет по-хорошему — о’кей. Будет по-плохому, и лучше бы ему вообще не рождаться на свет.