Согрей, накорми... полюби.

      Арсений чисто для подстраховки сверяет адрес, наспех накаляканный на клочке бумаги (клочок этот, к слову, чуть не сдувает порывом ветра, силу которого Арс явно недооценил). Ему вдруг кажется, что хитрец-ветер сделал это специально, как бы намекая, нашёптывая ему о том, что «у-у-у, эта идея плохая, ОЧЕНЬ ПЛОХАЯ ИДЕЯ» — то, что он прямо сейчас собирается провернуть. К счастью (или наоборот), Арсений не склонен обращать внимание на знаки судьбы, приметы и подобную чепуху (в это верят только недалёкие люди, обожающие себя накручивать). Всю сознательную жизнь он доверяет лишь собственному разуму, холодному и практичному — он-то никогда его не подведёт в отличие от сердца и, тем более, интуиции.       Что в таком случае говорит разум? А он агрессивно настаивает на том, что: «Хватит. Серьёзно. Хватит жалеть этого завравшегося подростка. Хватит ходить у него на поводу. У тебя есть работа, и она обязывает тебя поступать так, как ты поступаешь сейчас. Ты всё делаешь правильно, и ни одна… ни одна живая душа (особенно лопоухая, с зелёными глазёнками) не в праве осудить тебя за это. В конце концов, у вас был договор, и если одна из сторон забила на него огромный болт, то что ж… в случившемся эта самая сторона может винить только собственную глупость. А ещё бесстрашие, если думает, что эта выходка так просто сойдёт ей с рук».       Ему, точнее. Засранцу, благодаря которому Арсений и оказался здесь (а мог бы сейчас спокойно сидеть дома, попивая чаёк), возле обшарпанной девятиэтажки, злой, разочарованный, ещё и с беспорядочным шалашом из волос на голове, в котором какой-нибудь потерявшийся птенец с удовольствием нашёл бы себе приют. Он нервным движением поправляет задравшийся воротник пальто и смотрит вверх, на незастеклённый балкон третьего этажа, будто пытаясь разглядеть в нём что-то ужасное. Но как бы он ни щурился, ему не удаётся распознать ничего, кроме безвкусных на вид семейников, одиноко раскачивающихся на бельевой верёвке (раздувающихся от вечернего ветра подобно парусу). Из кухни льётся слабый свет — значит, в квартире кто-то обитает, и Арсению уж очень хочется повидать их, чтобы спросить: «Какого хера творится с ребёнком, живущим с ними под одной крышей?»       И поэтому, без всяких сомнений подойдя к железной двери, он набирает на домофоне нужные цифры. Только вот впускать внутрь его никто не спешит (первая попытка дозвониться до хозяев заканчивается провалом, но отступать так просто Арс не намерен — он делает то же самое во второй раз. Если надо, будет и третий, и четвёртый, и пятый… Отвязаться от него теперь будет тяжеловато). Однако со второго раза ему, как ни странно, отвечают:       — Кто ты, блядь, и какого хуя тебе надо? — раздаётся посаженный мужской голос, и у Арсения глаза на лоб лезут от столь грубого обращения (и не то чтобы он ожидал тёплого приёма, но всё же… нельзя же быть НАСТОЛЬКО дикарями).       — Здравс… — закончить приветствие ему не дают, беспардонно бросая трубку (будто бы «здравствуйте» — это какое-то запрещённое слово в их кругу).       Несколько секунд Арсений тупо смотрит на погасший экран, не понимая, что это сейчас вообще было, и туда ли он попал. В сознание его приводит ледяной ветер, скользнувший за шиворот пальто, заставивший стаю мурашек пробежаться вниз, от шеи к позвоночнику. Арс в возмущении мотает головой, отчего растрёпанная чёлка падает ему на лоб, и уже было заводит пальцы над домофоном, чтобы попробовать снова, как тяжёлая дверь с характерным писком открывается. Из неё, подобно урагану, вылетает худая девушка и сразу же переходит на быстрый бег, даже не взглянув на Арсения и чуть не сбив его с ног. Он лишь провожает её спину хмурым взглядом, наблюдая за тем, как длинные чёрные волосы поднимаются на ветру.       «В этом доме все такие чокнутые? По ходу дела да». Арсений зачем-то смотрит в небо, тёмное и неприветливое, затянутое вечерним сумраком, затем отворяет дверь, которую всё это время придерживал рукой, и заходит в тускло освещённый подъезд (в нём пахнет кошачьей мочой, хлоркой, куревом и чем-то ещё, не таким противным… то ли цветами, то ли духами с примесью цветов). Скорее всего, этот шлейф оставила девушка, выскочившая на улицу, но почему он вообще думает об этом? И почему в его подъезде никогда не несёт этой мешаниной отвратительных запахов, хоть и обитает он далеко не в элитном районе?       Арс не спеша поднимается на третий этаж, ощущая, как лёгкие тяжело сжимаются при каждом вдохе (и явно не от столь простой физической нагрузки. С ней у него всё в порядке, а вот, с нервами в последнее время, как-то не очень). И не то чтобы он боится, вовсе нет, хоть напряжение и присутствует — без него никак (ведь неизвестно, какие люди ожидают его за дверью, возможно, они неадекватные и социально опасны, и мало ли что у них на уме. Он не любит общаться с подобными личностями, после них будто ощущаешь себя грязным).       Но придётся. Кроме него это сделать некому, разве что органам опеки, но нет — пока рано делать какие-либо выводы об этой семейке. Он не спешит. Нужно для начала убедиться во всём самому, иначе не мудрено попасть в просак.       Стоя перед нужной дверью, выравнивает дыхание и придаёт лицу непроницаемый вид. Несколько брезгливо надавливает пальцем на грязный звонок, который явно не помешает протереть хотя бы салфеткой (сколько же на нём микробов). И… его снова заставляют ждать, хотя Арсений ни на что другое и не рассчитывал. Поэтому жмёт во второй раз (и в третий, и в четвёртый, и в пятый, ровно до того момента, пока дверь резко не распахивается у него перед носом). Он с нескрываемым пренебрежением (как и она его) рассматривает женщину перед собой — худая, почти анорексичного телосложения, бледное опухшее лицо с глубокими морщинами, сухие губы и абсолютно отсутствующий взгляд. У неё и глаза-то какие-то бесцветные, отталкивающие (а под ними безобразные мешки, которым может «позавидовать» даже он сам). На секунду даже становится жалко эту женщину в грязном халате и с засаленными волосами, несёт от которой похуже, чем от помойки — вряд ли ей самой по кайфу такая жизнь (Арсений искренне недоумевает, как некоторые люди запускают себя до такой степени, что и на человека уже похожи смутно). Ему может и жалко её по-своему, но взгляд от этой мысли не смягчается: он всё так же холоден и брезглив. Особенно когда эта дама (хоть язык и не повернётся её так назвать) открывает свой рот:       — Какого лешего тебе здесь нужно? — её голос неестественно-хриплый, совсем не похож на женский, а в глазах всё та же пустота.       — Здравс… — его уже во второй раз обрывают на этом проклятом слове (ну уж извините за то, что он воспитан в интеллигентной семье и не может с порога обозвать всех козлами, хотя и стоило бы).       — Нас не интересуют твои услуги, какими бы они не были, — отрезает женщина, намереваясь захлопнуть перед Арсением дверь, однако тот предусмотрительно придерживает её ногой (его начинает бесить эта ситуация, а в гневе он страшён. Серьёзно, лучше его не выводить, не захлопывать двери перед его прелестным аккуратным носом). — Вали отсюда по-хорошему, пока пизды не получил, — идёт дама в атаку, и голубые глаза опасно сверкают, теряя прежнюю спесь.       — В вашу точно не пойду. Ни за какие деньги, — отчеканивает Арс, скалясь. И женщина смотрит на него, как на покойника, подавшись вперёд всем телом, будто намереваясь на него наброситься.       — Да ты кто вообще такой, ублюдок?       — Я не ублюдок, — отвечает невозмутимым тоном. Смотрит прямо в заплывшие гневом глаза, хотя и смотреть в них до жути неприятно. — Моё имя — Попов Арсений Сергеевич, и с недавних пор я классный руководитель Антона Шастуна. Знаете такого?       Женщина в один миг меняется в лице (оно застывает в испуге, словно маска). Лишь маленькие глазёнки судорожно бегают на нём, и это выглядит действительно жутковато. Рот у неё беззвучно шевелится как у рыбы. Арсений терпеть не может рыбу, как и эту женщину, хоть и видит её первый раз в жизни (и, возможно, это существо ему всё ещё жалко).       Даже интересно, что она на это ответит. И умеет ли она вообще разговаривать как цивилизованный человек? Видимо, не умеет, потому что её молчание неприлично затягивается.       — Может быть, впустите меня в квартиру? — с ухмылкой интересуется Арс, читая на лице женщины неподдельный ужас (то ли от его вопроса, то ли от сложившейся ситуации в целом). — Если, конечно, не хотите проблем с органами опеки… и полицией, — добавляет он как бы невзначай, и, как по волшебству, дама отступает назад, позволяя ему пройти.       Так-то. С ним шутки плохи. Арсений вскользь осматривает тесную прихожую, и увиденное ему совсем не нравится: облезлые обои, которые вот-вот отвалятся от стен, грязный линолеум, отходящий от пола, куча хлама, каких-то досок, бутылок… Не прихожая, а свалка какая-то. И воздух в ней пыльный, удушающий, словно её не проветривали как минимум год. Арсений боится даже думать, что в таком случае творится на кухне.       — Представьтесь, пожалуйста. Кто вы, и кем приходитесь Антону? — спрашивает Арсений у женщины после того, как та захлопывает за ним дверь.       Обернувшись, широко распахнутыми глазами смотрит на блокнот с ручкой в чужой руке, который он вынул из кармана пальто и уже там что-то помечает.       — Я… — её голос совсем садится, и она спешит откашляться в кулак. — Светлана я, Антону прихожусь мачехой. А что случилось? Он попал в неприятности? — она пытается скорчить обеспокоенный вид, но её лицо становится ещё более отталкивающим, и Арс хмурится.       Пишет в блокнот:       «Светлана. Мачеха Антона. Та ещё сука стерва, и доверять ей явно не стоит».       — Можно сказать и так, — отвечает сухо, не отрываясь от коротких записей. — Собственно, как и у вас, и у вашего мужа. Где он, кстати, прячется? Мне нужно с ним пообщаться.       — Сей… — Светлана резко заходится кашлем. Таким громким, будто сейчас задохнётся, и Арсений переводит на неё растерянный взгляд. Кашлять она перестаёт так же внезапно, как и начала, её глаза краснеют. — Сейчас позову, он в комнате, — выдавливает, хватаясь за горло.       Но звать никого не приходится: мужчина выходит из комнаты сам, в одних широких трусах, над которыми свисает дряблый живот. Выглядит он не лучше своей жёнушки: лицо красное, опухшее, мутные злые глазёнки смотрят так, будто хотят прикончить на месте. Грудь и руки усеяны татуировками (такие обычно накалывают в тюрьмах, но вряд ли он сидел), скорее всего, хочет казаться авторитетом среди себе подобных. Типичный лысеющий алкоголик, перегаром которого можно сбивать людей с ног.       И сейчас он буравит Арсения по-настоящему злым взглядом, но рот не открывает (точнее, открывает, но не в его сторону, а в сторону своей жены).       — И на кой хер ты впустила этого вонючего педика? — обращается он к ней, почёсывая свои яйца через трусы (это зрелище выглядит настолько отвратительным, что Арс отводит взгляд, пытаясь не блевануть).       — Андрей, это классный руководитель Антона, — цедит Светлана, многозначительно смотря на мужа, как бы намекая на то, что нужно перестать вести себя как уголовник.       Жаль, что он слишком туп для того, чтобы хоть что-то понять.       — И чё, бля? — мужчина фыркает, разглядывая Арсения, как какую-то шавку (и это первый раз, когда Арсу так сильно хочется выколоть глаза человеку. А человек ли он? На вид так свинья и не более). — Это даёт ему право сюда заявляться? Чё вылупился на меня, пидор?       Арсений лишь неодобрительно качает головой. Ответил бы он, только таким что-либо говорить бесполезно, да и не стоят они лишнего внимания. На них и злиться-то полноценно не получается: животные и то разумнее их. Сейчас его волнует не то, что он якобы «пидор» (и ничего ужасного в геях он, к слову, не видит; не в пидорах — в геях), а немного другое.       — Да, это даёт мне полное право заявляться сюда, — отвечает Арс невозмутимо, в то время как у Андрея чуть ли пар из ушей не хлещет, — особенно если ваш биологический сын не ходит в школу, как все нормальные дети. «Хотя в подобных семьях едва ли можно вырасти нормальным», — добавляет Арсений про себя, хотя ничего и не останавливает его сказать это вслух.       Не хочет он называть Антона ненормальным (по сравнению с ними он сущий ангел, и злиться на него уже как-то не выходит толком). Да, поступил он паршиво, обманул, предал его доверие, но что ещё можно ожидать от подростка, воспитанного подобными людьми? Арсу, на которого за всё детство родители даже голоса почти не повышали, такое и не снилось (хотя детство его было тоже не из лучших, к слову. О нём бы он с удовольствием забыл, как и о родной семье, но это неважно… Сейчас — нет).       — Нормальные дети — это кто? Те, которые лижут тебе жопу? — насмехается Андрей, обнажая свои жёлтые зубы в сальной улыбке. — Ну так наш Тоша в этом мастер, ты только попроси. Он и отлижет, и отсосёт…       А вот это слушать уже не представляется возможным — лицо Арсения, точно спичка, вспыхивает от гнева, заходясь красноватыми пятнами. И в груди тоже всё пылает, как в бурлящем котле.       — Отсасывать будешь ты! В тюрьме! Таким же конченым ублюдкам, как и ты сам, если сейчас же не заткнёшь свою вонючую пасть, — рычит Арс, давясь собственной слюной. — Или ты думаешь, я пришёл сюда просто так, чисто поболтать? И глазом не моргнёшь, как органы опеки вместе с полицией будут караулить тебя у дверей!       Глаза Андрея наливаются кровью. Он становится похож на разъярённого быка, перед которым Арс размахивает красной тряпкой. Корпус наклоняется вперёд, кулаки с хрустом сжимаются, но отступать хоть на шаг Арсений не намерен. Ну хорошо, пусть он его ударит — Арсу его несдержанность будет только на руку.       — Да я тебя убью! — Андрей уже было заводит руку для удара, и Арсений чисто инстинктивно закрывает лицо сгибом локтя (он не собирался как-то препятствовать, но защитные реакции ещё никто не отменял).       — Андрей, не надо, что ты делаешь? — ахает Светлана и, хватая того за плечи, заставляет развернуться к себе лицом, при этом чуть сама не получает по лицу (хотя ей не привыкать, судя по синякам, красующимся на обнажённых участках тела). — Успокойся, — она обхватывает ладонями его голову и, коснувшись лба, молит, — не надо, любимый. Подумай головой: что ты творишь? — мужчина в ответ рычит и тяжело дышит, как загнанный в ловушку зверь.       Света смотрит в его дикие глаза, за радужкой которых почти не видно белка, и Арс наблюдает за этой сценой, едва дыша. Вовсе не потому что она ему нравится, скорее… пугает. Пугает до такой степени, что хочется выскочить из квартиры и больше никогда сюда не возвращаться. Ни за какие деньги. Ни при каких обстоятельствах. Но перед глазами стоит Антон. Антон, которому приходится жить здесь, с этими людьми, делить с ними один воздух, смотреть на их безобразные лица… Арсений ёжится от этих мыслей, словно от ветра: по телу пробегает ледяная дрожь.       — Не нужно, пошли в комнату, я сама с ним разберусь, — Светлана из последних сил удерживает мужа от глупостей (и получается у неё неплохо: видимо, ей это не впервой).       И надо признать: Арсений считает её сильной (недостаточно сильной, чтобы выбраться из дерьма, которое её окружает, но сильной для того, чтобы хотя бы в нём не утонуть).       В конечном итоге ей удаётся увести мужчину в комнату (не то чтобы Арс рад этому: у него к нему очень много вопросов, но вряд ли Андрей станет отвечать и на один из них). Что ж… Это ли не повод, чтобы позвонить в органы опеки?       Арсений беззвучно выдыхает, смотря на закрывающуюся дверь комнаты. Вслушивается в приглушённые голоса за ней, но слов разобрать не может. Решает, что не стоит попусту тратить время, и идёт во вторую комнату, маленькую и, на удивление, более-менее чистую. Выглядит она, конечно, пустой и неопрятной: около стены стоит кровать, шкаф и полуразваленный стол с деревянным стулом. Всё. Больше никакой мебели в ней нет. А что самое странное — у комнаты отсутвует дверь (Арсу кажется, что для подростка хуже участи нет, чем не иметь возможности отгородиться. Особенно от людей, от которых отгородиться хочется постоянно). Понять, что в этой комнате живёт Антон, труда не составляет: во-первых, в квартире всего две комнаты, а во-вторых, на спинке стула висит одежда, которая явно принадлежит подростку.       Арсений со вздохом садится на кровать (она отвечает жалобным скрипом). Матрац жёсткий и неудобный, от него, наверное, до ужаса болит спина, и всё в этой комнате кажется таким серым и безжизненным, что трудно поверить, что в ней действительно кто-то обитает, особенно подросток. У них обычно лютый срач — стол завален учебниками, тетрадями, кровать не убрана, под подушкой какие-то фантики, обёртки из-под конфет, стены увешаны красочными плакатами, и всё это кричит: здесь действительно живут, а не существуют. И это правильно, пусть Арсений и терпеть не может бардак (у него в квартире идеальная чистота, но в то же время в ней уютно, в ней тоже живут. Однообразно, скучно, но всё-таки живут. А здесь что?). Это не комната подростка, а камера в тюрьме (хотя в тюремной камере, наверное, и то повеселее будет).       Странная тоска пробирает до самого сердца. Скребёт по нему когтистыми лапами, и Арс ничего не может с ней поделать. Ему так отвратительно, и эта комната как будто его душит (сжимается вокруг горла тугой петлёй, и он думает: «Неужели Антон ощущает то же самое изо дня в день?» Не повезло ему, что тут скажешь).       Больше не имея сил здесь находиться, Арсений проходит на кухню, перед этим заглянув в ванную комнату (антисанитария, царящая в ней, даже не ужасает: примерно этого он и ожидал, дёргая ручку двери). А вот кухня — это полный беспросветный пиздец. Кухонный стол, где у нормальных людей стоят фрукты и конфеты, завален бутылками из-под водки, пива и чёрт знает ещё чего. Пустые бутылки буквально везде, и Арс не понимает, почему их просто нельзя выкинуть. Зачем их, сука, копить? В раковине гора немытой посуды, плита такая жирная, что даже смотреть на неё больно, занавески настолько грязные и жирные, что, наверное, едва пропускают солнечный свет, а к полу липнут ботинки.       У Арсения нет слов (да даже ругательств в голове не находится, чтобы описать окружающий его ужас). Он и раньше бывал в засранных (по его личному мнению) квартирах, но по сравнению с этой они теперь кажутся ему идеалом чистоты и порядка. И блядь: кажется, около его ноги только что прополз таракан (раньше он видел их лишь в кино и на картинках; это не шутка). Арс боится заглядывать в холодильник (боится, что из него выползут тараканы, крысы или змеи. Да всё что угодно). Однако он оказывается почти пуст (а создан холодильник, к слову, для того, чтобы в нём хранилась еда. ЕДА), оттуда несёт тухлятиной, и Арсений поспешно захлопывает дверь, защепляя нос двумя пальцами.       Садится на табуретку и пишет в блокнот:       «Условия проживания ужасны. В квартире полная антисанитария, по полу бегают тараканы, а холодильник пуст. Следовательно Антон голодает».       Он не знает, зачем документирует это (словно увиденное можно забыть). Да ему эта квартира в кошмарах сниться теперь будет. Но нужно, на всякий случай… Вдруг потребуется (органам опеки, например). И не то чтобы он всерьёз думает об этом, но да, чёрт возьми, ОН ДУМАЕТ. Потому что не думать об этом он просто не может.       Арс сидит ещё некоторое время, и вообще-то всё это как-то неправильно, словно он в квартире один. Тишина, нависшая над ним свинцовым куполом, даже пугает, и он принимается отстукивать пальцами по столу рваный ритм (в такт своему рвано бьющемуся сердцу). Тук-тук… тук-тук-тук… тук…       Наконец Светлана показывается на пороге кухни. Одна. Лицо её бледное, точно полотно. У Арсения, наверное, не лучше — такой стресс пережить. Несколько секунд они молча смотрят друг на друга, и взволнованный голос, прорезающий гробовую тишину, заставляет Арса прийти в себя. Придать лицу строгости.       — Простите его, пожалуйста, он не хотел так с вами разговаривать, — женщина напускает на лицо сожалеющий вид, её голос становится на октаву выше, но отталкивающая хрипота из него никуда не исчезает (и вряд ли уже когда-нибудь исчезнет). — Он когда выпьет, бывает груб, но я с ним поговорю насчёт этого… Обязательно поговорю.       — А бывают дни, когда он не выпивает? — интересуется Арсений между делом, и его глаза сужаются, как у хищника, заприметившего свою добычу.       Светлана на это растерянно шевелит ртом, и её осоловелый взгляд мечется по всему периметру кухни, будто пытаясь за что-нибудь зацепиться. Она снова заходится кашлем, словно кашель для неё — защитная реакция на стресс, и Арс раздражённо закатывает глаза. Его правая нога начинает трястись (ну всё: нервный тик не за горами).       — Э… Как бы… Ну да, — оправдывается женщина сквозь непрерывный кашель — её лицо неестественно краснеет.       Арсений терпеливо ждёт, когда у неё закончится очередной приступ, помечая в блокноте интересные детали. Теперь потрясывать начинает и руку, отчего буквы скользят по бумаге тяжело и неровно.       — Скажите, пожалуйста, ваш муж проявляет какую-либо агрессию в сторону Антона? — спрашивает он, когда кашель, наконец, смолкает.       Света хватается за горло, и глаза её чуть не вылезают из орбит. Она смотрит на учителя так поражённо, будто он только что признался в жестоком убийстве как минимум пяти человек, а теперь собирается прикончить и её (не то чтобы он против, ведь врать у этой дамы получается паршиво. По крайней мере, ему).       — Да… Да что вы такое говорите?! — в возмущении вскрикивает женщина. — Да Андрей и пальцем к Антону не притронулся, хотя этот мальчишка может вывести из себя любого! Вам он наверняка кажется ангелом, но это не так, поверьте!.. — из её рта вылетают брызги слюней, и Арс будто невзначай отсаживается подальше, смотря на неё ничего не выражающим взглядом.       Он думает, что она — актриса. Актриса погорелого театра, бездарная игра которой не вызывает ничего, кроме отвращения (да даже Антон врёт как-то поубедительнее: Арс даже повёлся пару раз, но вспоминать об этом сейчас не хочется).       — Хорошо, я вас услышал, — обрывает её пламенную речь Арсений, но та продолжает бессвязно тараторить что-то о том, что Андрей — хороший человек, и они заботятся об Антоне, и они не самые худшие родители на планете, и всё, что рассказывал о них Антон — это ложь и провокация. И бла-бла-бла.       Арс, впрочем, согласен: всё, что о них рассказывал Антон — ложь (учитывая, что плохо он о них не говорил). Он молчал как партизан, зато мачеха у него оказалась уж больно разговорчивой. И как бы теперь заткнуть её грязный рот, чтобы не захлебнуться в выплёскивающейся слюне?       — Хватит! — повышает он голос на женщину, и та тут же затыкается. — Повторю ещё раз: я услышал достаточно.       «Достаточно для того, чтобы разъебать здесь всё нахуй», — заканчивает Арс про себя и снова что-то черкает в блокноте. Он морщит лоб, и между бровей залегает глубокая морщина.       — Вы… ведь не позвоните в органы опеки? Не отберёте у нас Тошеньку? — голос женщины принимает плаксивый тон, и он кажется Арсению настолько фальшивым и раздражающим, что просто, блядь… Он готов ёбнуть ей по голове чем-то тяжёлым. Но вместо этого суёт блокнот в карман и со вздохом неодобрения проводит ладонями по лицу, — Несмотря на его несносный характер, мы его очень любим! Мы просто не переживём его потерю, — Арсу сейчас кажется, или эта манда действительно плачет? Всхлипывает, пряча лицо в ладонях.       — Не переживёте его потерю или потерю квартиры, которая Антону досталась в наследство от матери? — бросает он, и вены на его шее вздуваются от напряжения. В голубых глазах вспыхивает ледяной огонь, и Светлана пятится назад в притворном изумлении.       — Ч-что?       — Я так понимаю, что социальное пособие за Антона тоже получаете вы, — продолжает Арсений, будто и не слыша её вопроса (с него, пожалуй, достаточно бредней этой лгуньи). — И на что же оно уходит, разрешите полюбопытствовать? — напирает. Вскакивает со стула и медленно, точно хищник, приближается к женщине, не сводя с неё блестящих глаз. Она и пытается что-то сказать, но на сегодня её лимит исчерпан. Пришло время говорить ему. И он говорит; говорит всё то, что кипело внутри с момента прихода, обжигая внутренности:       — Неужто на Антона? На еду, на одежду, на карманные расходы? А то, что он ворует, ходит в развалившихся кроссовках и падает в голодные обмороки, так это пустяки… не вы виноваты в этом, правда? Вы просто идеальные родители! Настолько идеальные, что ваша квартира не пригодна для жилья из-за антисанитарии, а в холодильнике пусто! Настолько идеальные, что ваш сын заявляется ко мне на порог среди ночи, промокший до нитки и просящий о помощи! А ещё вы, идеальные родители, в курсе, что ваш сын не посещает школу? — орёт Арс Светлане в лицо, пока та отчаянно жмётся к стене и шевелит губами в бесполезных попытках вставить хоть слово. — Насколько же нужно быть идеальными, чтобы превратить жизнь подростка в настоящий ад? Запугать его до такой степени, что он боится элементарных прикосновений?..       Арсений чувствует, как с каждой произнесённой фразой будто теряет вес, и грудь его пылает, вздымается, и сердце в нём колотится как сумасшедшее… Он так зол и переполнен ругательствами, что они непрерывным потоком вылетают изо рта (и они настоящие, он думает то, что говорит, и говорит, что думает. Поэтому затыкать его лучше не стоит. Не сейчас). Пускай эта клуша стоит и впитывает каждое слово, пускай смотрит на него расширенными от ужаса глазами, пускай не смеет перечить что-либо в ответ своим отвратительным голосом, пускай…       Хлопок — Арс резко прерывает тираду, замирая. Ему кажется, или только что действительно хлопнула входная дверь? Они со Светой одновременно переводят взгляды на порог кухни, и высокий силуэт, появляющийся в нём, в этот момент кажется Арсению видением (настолько он бледный, неживой, будто совсем прозрачный). Он, шатаясь, смотрит сначала на перепуганную Свету, потом на Арсения (на него особенно пристально, словно не веря собственным глазам. Глаза его, к слову, в один момент сыреют, и сердце стучит так сильно, что Арс его слышит — он его чувствует).       — Арс… ений, — выдавливает Антон, и его голос тонет в подступающей панике. — Сер… евич?