Десятая
10 мая 2020 г., 12:00
Антон сбегает в свою комнату. Вот так просто, не обронив ни «здравствуйте», ни даже «какого хера вы здесь забыли?». Арсений велит Светлане ждать на кухне, а сам идёт следом, благо хлопнуть дверью комнаты у мальчика не получится (получилось бы, если бы она была). Он просто сдирает с себя куртку, с разбега плюхается на кровать и дышит так загнанно и тяжело, будто только что пробежал километровку. Растирает красное как у рака лицо ладонями и что-то бессвязно бормочет себе под нос.
— Антон, тебе плохо? — тихо интересуется Арс, склоняясь над ним — вспотевшим и дрожащим (мальчишку и правда всего трясёт, как при лихорадке). Арсений чувствует, как собственный лоб покрывается испариной, а в горле пересыхает.
— Ч-что вы… з-зачем… у-у-у, что же в-вы натворили?.. — поскуливает Антон, в отчаянии ероша и без того лохматые волосы (его сухие губы едва шевелятся, а сердце вот-вот пробьёт грудную клетку — настолько сильно оно бьётся; и Арс отчётливо слышит его беспорядочный стук). — Ч-что теперь будет?
Антон поднимает на учителя взгляд, наполненный молчаливой обидой, и от него внутри словно что-то обрывается (с треском, с которым обычно падают сухие ветки с деревьев). Болезненное жжение растекается по внутренностям, подобно серной кислоте, и Арсений бормочет (в своём стиле):
— Ты сам виноват, нужно было просто выполнить свою часть уговора и прийти в школу. Или думал, тебе всё так просто сойдёт с рук? — пытается придать голосу строгости, но выходит всё равно как-то задушенно и чересчур нежно (и мысленно он залепляет себе смачный подзатыльник — нечего размякать перед мальчишкой, как хлебный мякиш). Мальчик этого не заслуживает (он обманул его, не сдержал слово, и вообще…).
— Я… я не мог, ясно? — ощетинивается Антон — его лицо принимает одновременно сердитый и плаксивый вид: нижняя губа опасно подрагивает, и Арс пялится на неё, ожидая бури. Но ничего не происходит — мальчик лишь тихо всхлипывает, прячет лицо в ладонях и всё повторяет, будто находясь не в себе, — …О, зачем вы сделали это, кто вас просил?.. О, что теперь будет?..
Глаза Арсения против воли хозяина раздражённо закатываются к потолку — эта ситуация начинает конкретно бесить (выводить из себя, а он не любит когда что-то или кто-то подрывает его душевное равновесие). К слову, в последнее время это происходит с ним слишком часто, и почти всегда виной этому Антон. Да-да, Антон, который ведёт себя сейчас так, словно ему требуется психиатрическая помощь (он будто потерян в реальности), и у Арса есть только одна идея, как его оттуда вытащить.
И он идёт в наступление:
— Почему? — резкий пропитанный укором вопрос заставляет Антона замолчать. Застыть в сгорбленной позе и боязливо, точно в замедленной съёмке, поднять влажные глаза на учителя (прикладывая руки к груди в совершенно беспомощном жесте). — Почему ты не пришёл в школу? На то были какие-то весомые причины? — Арс смотрит на перекошенное лицо мальчика, не отрываясь. Сканирует глазами-рентгенами, пытаясь добраться до самой сути. — Расскажи… И, возможно, я смогу понять тебя.
Антон беззвучно и вяло ловит ртом воздух, и в его глазах столько страха, паники и… (мольбы?) — только о чём он молчаливо просит, Арс задумываться не желает (ему не нравится это; не нравится, когда на него так смотрят).
— Я… работал, — говорит мальчик на выдохе.
Брови Арсения изгибаются недоверчивой дугой. Скрещивая руки на груди, он хмыкает:
— Та-а-ак, — тянет тоном, не предвещающим ничего хорошего, — и что же это за работа, интересно? — Антон уже было порывается ответить, но Арс его перебивает, вставляя пренебрежительное, — хотя нет, неинтересно, знаешь… Совсем не интересно. Потому что сейчас твоя основная обязанность — закончить школу, а не вкалывать на каких-то сомнительных людей, позволяющих себе принимать на работу малолеток, да ещё и в учебное время.
Мальчик фыркает, хмурясь (в одну секунду вспыхивая, как подожжённый хворост).
— Но я должен! — выдаёт он возмущённое, и глаза Арсения леденеют в контрасте с его лихорадочным взглядом.
— Нет, ты вовсе не должен! — отрезает учитель на повышенных тонах, и желваки на его лице перекатываются от негодования. — Это твои так называемые родители должны; должны обеспечивать тебя, кормить, заботиться, но им, судя по всему, кроме бутылки водки в этом мире ничего не интересно!
Арсений просто хочет достучаться. Достучаться до этого запуганного, несчастного подростка, чтобы он, наконец, перестал выгораживать свою семейку, чтобы понял, что даже в приюте ему может быть гораздо лучше, чем здесь. Лучше, чем с людьми, которые ежедневно втаптывают его в грязь, лишая достоинства и ощущения собственной значимости. От них ведь что угодно можно ожидать, но Антон совсем его не слышит, словно находясь в звуконепроницаемой броне (и он, чёрт возьми, даже не пытается хоть как-то вникнуть в сказанное им, снова «уходя в себя»). Из глаз вырываются слёзы, стекая по бледным как мел щекам — Антон растирает их по лицу ладонями; всхлипывает и дрожит:
— В-вам не стоило приходить, правда… — лепечет, гулко сглатывая. — Зачем вы пришли? — до этого слабый, почти беззвучный голос принимает истеричный тон (в котором отчётливо проскальзывает упрёк). Таким голосом обычно маленькие дети упрекают родителей за то, что они не купили им понравившуюся игрушку или конфеты.
Но Антон не ребёнок, а Арс — не любящий родитель, и его не устраивает такое поведение. Будто он совершил что-то крайне ужасное (просто выполняет свои непосредственные обязанности), и теперь должен чувствовать себя виноватым. Он не чувствует вину, ясно? Но его определённо раздражает тот факт, что Антон считает его таковым, хотя всё должно быть наоборот — это мальчишка солгал ему, это он подвёл к тому, что происходит сейчас. Можно подумать, Арсу происходящее в кайф — да он бы и рад свалить из этого злачного места куда подальше! Но одна нерешённая «проблема», которая ведёт себя неадекватно, сделать это не даёт. И даже, блин, не слушает его, отчего мужчина чувствует себя каким-то неважным, несуществующим.
«Зачем вы пришли?» — глухим эхом отдаётся в голове, и в висках начинает болезненно давить. Арсений морщится, думая, что нужно всё-таки ответить на вопрос. И своим ответом, наконец, расставить все точки над «и».
— Затем, что… — Арс запинается, губы на долю секунды немеют — на уме крутится абсурдное «мне не плевать», но Арсений вовремя себя одёргивает, занервничав (не понимая, из каких глубин подсознания явилась эта несуразная мысль, и как смогла ударить под дых так неожиданно и ощутимо). Сконфуженно кашляет в кулак в попытке прочистить горло. — Затем, что я — твой классный руководитель и, как бы мне того не хотелось, я был обязан узнать, что творится в твоей семье, — заявляет строго, напуская на лицо непоколебимый вид. — И я узнал… Узнал, и увиденное мной настолько отвратительно, что, пожалуй, мне всё-таки придётся обратиться куда следует.
Последняя фраза действует на Антона мощнейшим образом — он дёргается, точно от внезапной вспышки молнии, и глаза его округляются, наполняясь испугом (слёзы застывают в них, превращая в мутновато-зелёные). Губы поджимаются и подрагивают, придавая мальчику абсолютно разбитый и беззащитный вид.
— Не надо, — пищит он не своим голосом, и Арсений недоверчиво щурится.
— Что «не надо»? — переспрашивает, будто издеваясь.
— Прошу: не надо! — просит Антон уже громче — его грудная клетка беспорядочно вздымается. — Я не хочу проблем, не хочу в приют, не хочу…
— А уж я-то как не хочу проблем , если бы ты знал. Но придётся, — Арс остаётся непреклонен, и лишь ради приличия разводит руками, мол, ему очень жаль и всё в этом духе. — Ничего поделать не могу.
— Нет, вы можете, — выпаливает Антон, и его лицо неожиданно светлеет, загораясь решимостью (такая внезапная перемена пугает, и Арсений неосознанно пятится назад). Арс с недоверием наблюдает за тем, как мальчик резво вскакивает с кровати, словно его оса ужалила в одно место, и приближается к нему вплотную. Арсений сглатывает застрявшую в горле слюну, заглядывая в глаза напротив (неестественно-живые и обжигающие, чей взгляд забирается глубоко под кожу). — Вы можете забыть об этом, я знаю, что можете, — бормочет Антон, словно в забытьи, треплет учителя за плечи, не отрывает от него молящих глаз, и его сердце бьётся быстро-быстро, точно бомба, находящаяся в каких-то секундах от взрыва. — Пожалуйста, давайте с вами договоримся… Давайте? — его сухие губы почти касаются губ Арсения (он ощущает их жар, но не отступает — кажется, что подошвы ботинок увязают в линолеуме, как в вязком болоте). — Давайте вы никому ничего не расскажете, а я поклянусь, что буду каждый день ходить в школу? — наконец отпустив плечи учителя, Антон складывает ладони в умоляюще жесте.
У Арсения голова идёт кругом, серьёзно (зря он всё-таки думал, что этот мальчик более-менее адекватный — сейчас от одного его припадочного вида мурашки по спине бегут, и хочется повести плечами, чтобы их отогнать). Мужчина против воли вспоминает вечер, когда у Антона случилась подобная истерика, но тогда всё было по-другому (мальчик и вполовину не выглядел так, как выглядит в этот момент; момент, о котором хочется навсегда забыть, но вряд ли это получится (с памятью у него всё в порядке, было и есть).
— Антон, у тебя был шанс, — отвечает Арс спокойно, почти безразлично. Ненавязчиво отстраняет от себя Антона за плечи (на безопасное расстояние). Однако тот снова жмётся ближе, словно, прилипнув к учителю, сможет решить все свои проблемы (но так лишь усугубляет ситуацию, потому что Арсений не любит навязчивых прикосновений: они нарушают личное пространство). — Ты бы мог не доводить до этого, а теперь слишком поздно.
— Пожалуйста! — Антон плачет — слёзы обильно текут по его раскрасневшемуся лицу, капая с подбородка, забираясь в рот. — Хотите, я на колени встану? — его голос охрип, и несёт парень бред, от которого у Арса глаза на лоб лезут. — Мне несложно, я и так постоянно унижаюсь…
Пребывая в абсолютном бесповоротном шоке, Арсений как-то упускает тот момент, когда мальчик на полном серьёзе сползает вниз, и заплаканное лицо оказывается на уровне его ширинки.
— Я сделаю всё, что угодно, только не отдавайте меня в приют, прошу… — завывает мальчишка, и к Арсу, наконец, приходит осознание происходящего (оно ударяет в голову и выбивает из неё все приличные выражения; остаётся только трёхэтажный мат).
«Да чёрт побери, этот пиздёныш в конец ёбнулся?»
— Шастун! — Арсений хватает несопротивляющееся тело под мышки и ставит на ноги одним рывком, словно тряпичную куклу (однако колени у «тела» опасно подгибаются, норовясь снова оказаться на грязном линолеуме). — Ты с ума сошёл? Быстро поднимайся, — рычит, тяжело дыша, пока Антон всё бормочет и бормочет однотипное: «пожалуйста», «умоляю» и «не надо». В конечном итоге не выдерживая, цепляется за капюшон толстовки и швыряет мальчика на кровать (мальчик кричит от удара локтем о изголовье кровати и, сгибая ушибленную руку, бросает на учителя затравленный взгляд).
Арсений стоит перед ним весь красный и разъярённый, пытаясь нормализовать сбившееся в ебеня дыхание.
— Уходите! Зачем вы пришли? — кричащий на него Антон ни на йоту не сглаживает ситуацию, а лишь подливает масла в огонь. — Вы только всё портите, я ненавижу вас! — Арс никогда не видел мальчика настолько диким — ещё совсем юному лицу явно не идёт быть перекошенным от злобы (и вообще настроение мальчика меняется со скоростью света — как картинки в калейдоскопе, и это не кажется хоть немного нормальным). Даже для подростка, у которого в крови играют гормоны.
А ещё… Последняя фраза (хоть она и не должна была для него что-либо значить) неожиданным образом отдаётся в груди острой болью. Знаете то чувство, когда тебе в сердце словно вонзают лезвие ножа и резко проворачивают? Арсений вот не знал. Но вообще… Это обидно, когда человек, которому ты пытаешься помочь, вот так напрямую заявляет о своей ненависти к тебе (и умом ты, конечно, понимаешь, что это всего лишь глупый подросток, и он, верно, сам не ведает, что говорит), но… Ты ведь не заслужил этого. НЕ ЗАСЛУЖИЛ.
И так хочется сказать это вслух, но Арс позволяет себе в ответ лишь снисходительно усмехнуться, мол, хорошо, я понял тебя.
— О, ладно, ты меня ненавидишь, — тянет нарочито-огорчённым тоном (на самом деле он не огорчён — он, блин, в ярости). — И я переживу это, — Антон глядит на него исподлобья, потирая ушибленную руку. — А семейку ты свою, значит, любишь до смерти? Просто обожаешь? — голова мальчишки повержено опускается, но Арсу этого мало (его нервы стоят дорого). — Скажи честно, ты больной на голову? Нравится унижаться, нравится быть никем? Как ты не поймёшь, что ещё немного, и эти люди тебя уничтожат… да ты и так уже почти мёртв, посмотри на себя! Такими темпами от тебя очень скоро ничего не останется.
Антон всхлипывает, ёрзает на месте, всё трёт и трёт эту несчастную руку. И бормочет, не поднимая глаз:
— Вы ничего не докажете. Они смогут притвориться хорошими, если это потребуется, а я буду отрицать всё, что вы говорите. У вас ничего не выйдет… Ага, так-то…
Серьёзно — это не подросток, а непробиваемая крепость, и чтобы достучаться до её вершины, нужно иметь недюжинную выдержку (и Арсению казалось, что он имеет её, пока не встретил Антона; Антона, от которого всю его выдержку выносит в тартарары (теперь она имеет его, хотя должно быть наоборот). Наверное, это конец. Он конкретно так заебался. Сдавленно выдыхает, взъерошивая волосы на голове.
— Всё. С меня хватит, — выдаёт весомое, и Антон с подозрением хмурится, поджав губы. Съёживается, словно ожидая удара или толчка. — Поднимайся и иди за мной, — в приказном порядке, но ровным тоном говорит Арс; ничего не происходит. Мальчик всё так же сидит и буравит его взглядом. — Поднимайся и иди за мной! — теперь Арсений орёт (его оглушающий крик отлетает от стен, и Антон дёргается, выставляя руки вперёд в защитном жесте). — Шастун, ты тупой? Я сколько раз должен повторить, чтобы ты меня услышал?
Антон фыркает (так, что изо рта вылетают слюни) и, скорчив недовольную гримасу, нехотя встаёт. Арсений бесцеремонно хватает его за руку (она, оказавшись слишком влажной, чуть не выскальзывает из его собственной) и тащит на кухню, практически волочит, потому что сил и нервов на нежности просто, блядь, не остаётся.
Светлана вскакивает из-за стола, как только они переступают порог кухни, и лицо её принимает озабоченный вид. Она смотрит то на недовольного Антона, то на разъярённого Арсения и прикладывает руку к сердцу, словно ей плохо.
— Что… случилось? — выдавливает она, сглатывая.
Арсу хочется её придушить. Реально. Обхватить ладонью её горло, прижать к стене и надавить (его пугают эти мысли, и он спешит отогнать их). Он не убийца, и не приемлет насилие («нужно повторять себе это почаще»).
— Значит так, — заявляет громко и отрывисто, вытаскивая из кармана блокнот. Резким движением вырывает из него пустой лист и плюхается на стул, который едва под ним не разваливается, — с этого дня вы обязаны соблюдать ряд правил, за несоблюдение которых очень сильно поплатитесь, это я вам гарантирую, — смеривает Свету ненавидящим взглядом, а она в ответ поспешно кивает в знак того, что его услышала. — Во-первых, никакого насилия, будь то физическое или моральное, — каждое правило он небрежно записывает на листок, надавливая на ручку так сильно, что она едва не дырявит бумагу — во-вторых, в холодильнике всегда должна быть еда, а так же завтраки, обеды и ужины, — Света хмурится и, пока учитель не видит, бросает на затаившегося в углу Антона угрожающий взгляд (женские глаза опасно сверкают). — В-третьих, у Антона всегда должны быть карманные деньги, и про работу в учебное время он может забыть. В-четвёртых, вы должны обеспечить мальчика всем необходимым как для школы, так и для жизни. Я имею в виду учебные принадлежности и одежду, чтобы не было такого, что Антон зимой ходит в осенней куртке. И, в-пятых, дома навести порядок и тараканов потравить, чтобы в следующий раз, когда я наведаюсь к вам в гости — я наведаюсь, не сомневайтесь — я не захотел выбежать из него в ужасе, — Арсений на секунду замолкает, переводя дух. Стирает со лба каплю пота и обращается к Свете, у которой на лице написано, что правила ей далеко не по душе (ещё бы мужчине было хоть какое-то дело до её гнилой душонки). — Надеюсь, я понятно объяснил?
— Да, предельно ясно, — отвечает Света сухо, и её губы кривятся в неестественной улыбке, насквозь пропитанной внутренней желчью (лучше ей вообще никогда не улыбаться).
Арсения аж всего передёргивает. Он прячет блокнот в карман, поднимается со стула и всучает Свете листок с правилами (чтобы не забыла, а то всю память и совесть уже пропила, наверное). Считает ли он, что женщина будет их выполнять? Не уверен, скорее, нет, чем да. Папашка-то точно взбесится, но что Арс может поделать? Антон его, видите ли, ненавидит, и не хочет, чтобы он лез; и смотрит на него как на врага народа, хотя до этого опускался перед ним на колени.
Пускай… будто ему больше всех надо.
Арсений застёгивает пальто и обращается к Антону (мягче, чем он того заслуживает):
— Проводишь меня? — и проходит мимо, не дожидаясь ответа. За прямой, как струна, спиной раздаётся презрительное ворчание и шарканье ног.
Арс позволяет мальчику отворить дверь, а у самого на душе так тяжело, хоть вешайся. Не хочется без мальчишки уходить, пропадёт он здесь; но в голове проносится оглушающее «ненавижу», и он думает: «Пускай. Я пытался помочь ему, но если он не хочет, то всё это бесполезно».
— Для тебя тоже есть правило, — говорит, уже переступив порог квартиры. Антон молчит, прожигая его взглядом, — ты должен ходить в школу, и, будь уверен, я это проконтролирую.
— Хорошо, а теперь валите, — бурчит мальчик, и брови Арсения ползут вверх. Он, значит, поддался ему, а этот засранец ещё и недоволен.
— Шастун, а ты не обнаглел ли? Кого из себя строишь? — отчитывает его учитель, но дверь перед его носом бесцеремонно закрывается, оставляя Арсения стоять за ней с открытым ртом и хлопающими в изумлении глазами.
Он ещё с минуту тупо пялится на обшарпанную дверь, не веря в происходящее, а затем, громко чертыхнувшись, несётся вниз по лестнице, будто подгоняемый диким зверем. Запрыгивает в серый автомобиль и хлопает дверцей так, что дрожат стёкла (чтоб вы знали, он ненавидит людей, хлопающих дверями). Опирается локтями о руль и пытается восстановить дыхание, только сейчас осознавая, как быстро бьётся его сердце. Смотрит на своё отражение в зеркале заднего вида и не узнаёт себя — бледный, помятый, с таким замученным взглядом, словно его пытали. А в глотке обида клокочет, подобно мотору, который Арсений заводит дрожащей рукой. Открывает водительское окно, чтобы впустить в салон свежий воздух (жадно его глотает, чувствуя, что наконец-то на свободе, что его горло больше не сдавливают унылые обшарпанные стены). Но лучше становится ненамного — он чувствует себя слабым.
Сдался. Подумал, что пускай… Подумал: теперь-то он перестанет меня ненавидеть. И ошибся.
***
Сразу по приезде домой Арсений скидывает с себя всю одежду и идёт в душ. Температура воды — почти кипяток (она обжигает, оставляя на коже красноватые пятна). Арс зажмуривает глаза до болезненной ряби, пытается не думать (о грязи, злости, лжи). Пытается не чувствовать себя таким… замаравшимся. Трёт тело мочалкой так тщательно и сильно, что кожа под ней начинает умоляюще скрипеть, а голова кружиться. Под изнанку век непрошено проникают мерзкие образы, лица, взгляды, пропитанные внутренней желчью и чернотой. Спёртый воздух, от которого ты медленно, но верно задыхаешься. Антон, его перекошенное от гнева лицо, несчастные глаза, полные слёз, и звучное «ненавижу», слетевшее с пересохших губ. Ему больше не стоит вспоминать об этом, но перед собственным разумом он бессилен. Арсений выкуривает несколько сигарет подряд, стоя на балконе и жадно вдыхая сухой воздух с примесью сигаретного дыма. Думает о том, что собирался сделать что-то важное сразу, как придёт домой. А, точно — книга. Чёртова книга, от которой больше вреда, нежели пользы (но за прошедший день злость на неё как-то поутихла). Арс не сжигает её, не рвёт и не зашвыривает в мусорное ведро (листает исписанные заметками страницы, ища в них что-то про психологические травмы, связанные с насилием в семье). Снова думает об Антоне, думает, не валяется ли мальчик в луже собственной крови, пока он, устроившись на диване, безмятежно читает книгу. Но… что он может сделать, если его помощь так старательно отвергают? Будто бы ему так нужны все эти проблемы — он прекрасно жил без них раньше (ему вообще не нравится помогать людям — его сердце не разрывается от боли при виде нищенки или бездомного котёнка, и он никогда не участвовал в какой-либо благотворительности). Потому что в этом мире каждый за себя. Он ведь не просит ни у кого помощи, не нуждается ни в чьей поддержке и любви. Живёт в своём мире, никого не трогая и не жалея. И он уж точно не обязан волноваться за вредного подростка, который вместо благодарности за всё хорошее, что он для него сделал, сыпется возмущениями и словами о ненависти к нему. Будто ему было так приятно всё это, будто он только и мечтал о том, чтобы заявится в квартиру, кишащую тараканами, и получить по лицу от какого-то сраного алкоголика. Арсений ёрзает на диване (он всё ещё разложен, и Арс думает, что его пора собрать в прежний вид: в его планы не входит позволить Антону ночевать в его квартире снова). От мрачных мыслей его спасает уведомление, загоревшееся на экране смартфона. Отлично, его «любимая» сестрёнка выложила новое фото в инстаграмм, и, с тяжёлым вдохом откладывая раскрытую книгу, Арсений думает, чем же она удивит его на этот раз. А, на этот раз в сборе вся семья — мама, отец, сестрица со своим придурком-мужем (все они счастливо улыбаются в камеру, точно случилось чудо, и мама бросила всех своих многочисленных любовников, отец стал замечать что-то, кроме работы, а сестра перестала в тайне считать мужа неисправимым мудаком и жить с ним только ради денег и статуса). Но нет — Арсений видит их насквозь. Видит их фальшивые лица, похожие на манекены, чувствует ложь, исходящую от каждого из них, и не понимает, как это иллюзорное счастье до сих пор не рухнуло в пустоту, как им до сих пор удаётся обманывать окружающих людей. Неужели они все настолько слепы? Арсений рад, что не находит себя здесь, посреди этой фотографии. Что единственный человек, которому он улыбается так неестественно и безнадёжно — его собственное отражение в зеркале по утрам. И он морщится, закрывая фото (чувствуя в горле сгусток отвращения). Арс не знает, зачем вообще просматривает эти фото каждый грёбаный раз. Он словно надеется, что в один прекрасный день сможет разглядеть в них что-то настоящее и действительно стоящее того, чтобы захотеть оказаться рядом. Но людям свойственно врать, строить из себя тех, кем они не являются на самом деле. Всё вокруг строится на лжи, и доверять нельзя никому. Ни книгам, написанным заумным языком, ни забитому подростку с несчастными глазами, у которого в семье якобы всё хорошо, ни его родителям-алкоголикам, которые смотрят на тебя стеклянными глазами и уверяют, что исправятся, ни даже родной семье… Ведь вся их выдуманная любовь и уважение — всего лишь пшик, брызги дешёвого шампанского. А если так, существует ли вообще любовь? Настоящая, а не иллюзорная, не построенная на самообмане и притворстве? Арсений сомневается, что существует, поэтому ещё ни разу в жизни (за свои тридцать с хвостиком лет) не влюблялся. В его животе не порхали бабочки, и сердце не разбивалось на части. Ничего этого не было, и не будет, ему кажется. Люди всё преувеличивают, выдумывают, обманывают сами себя. А он не станет.***
Светлана закуривает сигарету и наполовину высовывается с балкона (Антону хочется подбежать и столкнуть её вниз), наблюдая за тем, как со двора удаляется серый подержанный автомобиль. — Уехал, — выдыхает она с облегчением, пока Антон топчется в прихожей, чувствуя, как сердце пульсирует где-то в глотке (он вроде как и рад, что этот приставучий Арсений Сергеевич, наконец, съебался; но в его присутствии он хотя бы был в безопасности). Сейчас его колени предательски подгибаются от страха и ожидания чего-то ужасного (а он уже было осмелился обрадоваться, что этот день пройдёт без побоев, ведь он смог заработать больше денег, чем в другие дни. В этих случаях Светлана обычно ухмыляется и говорит что-то наподобие: «ты не так уж и безнадёжен, как я думала» или «о, ты сегодня был так хорош в отсосе, что кто-то расщедрился?». Иногда даже треплет его по волосам, как ребёнка, но это ни капли не приятно — её руки грубые и ледяные, вдобавок пропитаны запахом табака. Но всё лучше, чем побои или унизительные обзывательства, после которых хочется свернуться в клубок и почувствовать себя несуществующим). Но сегодня снисхождения Светы ему явно не видать (судя по её почерневшим глазам, от уничтожающего взгляда которых волоски на руках встают дыбом, а грудь сдавливает паника, не давая нормально вдохнуть). И вот Антон стоит, боясь пошевелиться (несчастный, загнанный в ловушку зверёк). Он ведь даже не делал ничего плохого, и он не виноват, что ебанутый на голову учитель решил заявиться сюда и сделать только хуже (хотя казалось, что хуже уже просто некуда; ага, как же… Арсений Сергеевич доказал, что это не так). Теперь он доволен? Едет себе спокойно домой, чувствуя себя победителем, пока Антон дрожит (то ли от страха, то ли от гнева) и ждёт наказания, как какой-то раб. В глазах стоят слёзы (ему так отвратительно и обидно), и он внутренне кричит: «Арсений Сергеевич, ну зачем? За что, блядь? Вы действительно думаете, что исправили всё своим присутствием? Что вы такой охуенный и всевидящий? Да идите в пизду! Лучше бы я вас вообще никогда не встречал, лучше бы я сдох от голода, чем подошёл к вам тогда! Сука, ну почему я? Почему всё это происходит со мной, чем я так провинился?» Антон подпрыгивает, когда дверь комнаты, в которой живёт он, распахивается с ноги, каким-то чудом не слетая с петель. В проходе появляется грузное, тяжело дышащее тело (и оно трясётся от злости). А ещё в руке у тела кожаный ремень, о котором Антон знает не понаслышке (он уже сбился со счёта, сколько раз чувствовал на себе его прочность; и боль от него действительно заставляет выть). Особенно когда он оказывается в столь жестоких руках. Он кровожадно смотрит на Антона и, складывая ремень вдвое, взмахивает им, рассекая воздух. Мальчик морщится и вздрагивает, будто физически ощущая на себе удар, и пятится к стене. Обнимает плечи руками в неосознанной попытке защититься, чувствуя, как они дрожат. — А теперь объясняйся, маленький сучёныш, — рычит он, наматывая ремень на руку. — Какого хуя этот пидор припёр сюда свою вонючую жопу и начал выёбываться? Что ты ему наплёл? — Ничего, — Антон хмурится, не собираясь унижаться перед этим зверем и просить у него пощады (он ведь так хочет этого, но в итоге всё равно изобьёт). Антон знает — не в первый же раз, поэтому просто неподвижно стоит, бессильно поджав губы. Ещё и уши режет это грубое «пидор», «припёр свою вонючую жопу»… Антон вовсе не защищает учителя; он ужасно зол на него, и больше никогда не хочет видеть, но он не имеет никакого права оскорблять его (ведь по сравнению с Арсением Сергеевичем, он такое безнадёжное ничтожество). Злое, вонючее и уродливое. — Ничего? — он снова взмахивает ремнём в каких-то сантиметрах от лица Антона (мальчик в испуге отпрыгивает назад и впечатывается спиной в стену, морщась от болезненного соприкосновения). Тело бросает в холодный пот, и толстовка неприятно липнет к нему, словно вторая кожа. — А какого хуя, скажи, это тогда было?! Этот сраный пидорас заявился сюда и начал мне что-то предъявлять своим ублюдским голосом! Выебать его мало! Антон не собирался отвечать то, что в итоге ответил, правда (он не самоубийца и вовсе не бесстрашен). Но получается как-то само собой, потому что внутри всё горит, а горло сжимается от слов, рвущихся наружу, подобно рвоте (и на данном этапе её невозможно прервать). Потому что венка на шее пульсирует, а грудь вздымается тяжело и часто, потому что в глазах загорается необъяснимый огонь, и в них прихожая плывёт… — Единственный пидорас, которого я знаю, стоит передо мной, — бормочет не так внятно, как раздаётся у него в голове, но и этого достаточно, чтобы вырыть себе могилу. — Что… ты только что вякнул, выродок? — у него даже голос садится на пару октав — настолько не верит в услышанное. Смотрит на мальчишку осоловелыми, распахнутыми от шока глазами и судорожно ловит ртом воздух. — Повтори! Ну да, как же — Антон ведь раньше не смел перечить ему так откровенно (особенно в те моменты, когда ему грозила порка). Обычно просто молчал, смотря на него исподлобья. Иногда плакал и просил не трогать, ведь тело всё ещё болит из-за прошлого раза. — Что слышал, — выплёвывает Антон и даже находит в себе смелость поднять глаза. На первый взгляд твёрдые как камень, но стоит заглянуть в них глубже, и сразу увидишь, сколько в них страха, обиды и боли. — Ах ты, сукин сын! — вскрикивает он, заводя руку, обмотанную ремнём, для первого удара. Антон дёргается и закрывает лицо рукой, по которой тут же со свистом проезжается ремень, заставляя мальчика взвыть от резкой боли и сжаться в попытке исчезнуть, превратиться в невидимку. Ноги опасно подгибаются, когда следующий удар пронзает живот, и Антон хватается за него, сгибаясь в три погибели. Закусывает губу, чтобы не застонать, чувствует привкус железа на языке. От третьего удара в глазах темнеет, и, зажмурив их, мальчик стекает по стене на пол. Он бьёт, не жалея сил, между делом напоминая о том, какой Антон жалкий и тупой, какое он ничтожество, и что мать родила его в заброшенном доме среди наркоманов, что она та ещё шлюха и он, конечно же, не лучше. Антон много раз слышал это, но всё ещё не привык. Не привык к этой боли, распирающей изнутри, особенно когда он упоминает маму. Маму, которая его любила. Она действительно любила его, но была больна и не могла о нём позаботиться; кроме неё его никто не любил и не полюбит. Он иногда думает иначе, думает о том, что, на самом деле, она притворялась, что могла бросить, если бы захотела (но потом он ругает себя за такие мысли, чувствуя вину перед ней и думая, что она ведь сейчас там, на небесах, и всё знает, всё чувствует). — Ещё раз посмеешь хоть что-нибудь вякнуть в мою сторону, по частям себя собирать будешь. Уяснил? — кричит он в бешенстве, не отрываясь от своего занятия. Антон не отвечает, тихо и протяжно скуля, словно побитая дворняга. Каждая клеточка его тела ноет от боли, и вдохи делать настолько трудно, что лучше просто задохнуться (возможно, этот вариант действительно лучший из всех: просто сдохнуть и больше ничего не чувствовать). — А ну-ка, смотри на меня и отвечай! — он хватает Антона за шкирку и встряхивает, как мокрую тряпку, заставляя смотреть себе в глаза. Глаза, от которых всё тело сковывает ледяными цепями, не давая пошевелиться. Глаза, в которых плещется столько жестокости, что даже непонятно, откуда… откуда она берётся в таком количестве. В них дьяволы уже давно нашли свой приют, и, каждый раз заглядывая в эту пропасть, Антон видит кое-что ещё… кое-что другое, но не менее опасное (не такое явное; запертое в клетке, из которой время от времени вырывается на свободу). Этот пугающий, плотоядный блеск на самом дне, который Антон сейчас видит отчётливее всего (он серебрится, точно золотая монета, обжигая радужки глаза). Так невыносимо сильно хочет зажмуриться, но он не позволяет, пристально смотря в ожидании ответа (сам, наверное, не подозревает о своих скрытых желаниях, рвущихся наружу в тот момент, когда их носитель теряет контроль над собственным телом и разумом). — Ты, блядь, меня понял? Антон слабо кивает, видя перед собой внушительный кулак с разбитыми костяшками. Он уверен: сейчас его лицу будет очень больно (всё в крови, оно станет ещё уродливее, чем прежде). — Не смей бить его по лицу, — врезается в уши хриплый голос Светы. Она выкуривает уже хер знает какую по счёту сигарету, и вся прихожая застелена удушливым дымом, создающим эффект тумана. — Он не сможет завтра пойти в школу, если ты его разукрасишь. И этот учитель снова к нам приебётся, — поясняет она, и из его горла вырывается утробный разочарованный рык. — Повезло тебе, падла, — говорит он, прежде чем смачно плюнуть Антону в лицо. Антон морщится, находясь в секунде от того, чтобы разрыдаться от унижения, следующего вместе с этим плевком (его лицо и шея горят, а в ушах пульсирует кровь). Непрошенные слёзы обжигают глаза, отчего его ухмыляющаяся рожа в них превращается в расплывчатое пятно. И боже… поскорее бы всё это закончилось, чтобы можно было свернуться клубком на своей постели и зализать свежие раны. Антон скулит от отвращения, проезжаясь рукавом толстовки по влажному лицу. Как же мерзко. А всё из-за Арсения Сергеевича. Да-да, всё из-за него, из-за этого выскочки, который лезет туда, куда его лезть не просят. Из-за него Антон сейчас валяется на полу и, стискивая зубы, терпит возобновившиеся с большей силой удары. Ему такое и не снилось (как ему спится, кстати?). Наверняка замечательно — он ведь сделал своё дело и безумно собой доволен. Самовлюблённый идиот, думающий, что Антон непременно нуждается в его помощи, думающий, что может что-то исправить в его безнадёжно-дерьмовой жизни. Понравилось бы ему, интересно, на месте Антона? Понравилось бы быть для всех пустым местом, ничтожеством? Понравилось бы, а? Наверняка нет, он-то привык к другому отношению; конечно же, его все любят, уважают, никто не говорит о нём плохо, а вот Антон будет… Из-за злости на учителя даже боль от ударов как-то притупляется (или обессиленное тело просто начинает неметь). Антон мысленно выплёскивает на учителя всё плохое, что накопилось в душе, представляет его безупречное лицо, представляет, как проезжается по нему кулаком, как на нём выступает первая кровь. Даже не осознаёт толком, в какой момент его перестают бить, слыша краем уха недовольное бормотание: — Всё, достаточно, иначе он с кровати завтра не встанет. Иди в комнату, прошу… «Неужели всё, наконец, закончилось?» — думает Антон, и по его щеке скатывается слеза (то ли от радости, то ли от чего-то ещё, чему трудно найти разумное объяснение). Пнув напоследок неподвижное тело, он уходит, оставляя Антона валятся на полу. Мальчик всхлипывает, не находя в себе сил элементарно пошевелиться. — Эй, ты чего разлёгся? — обращается к нему Света. — А ну-ка поднимайся и приберись везде, иначе получишь ещё. Антон молчит, свернувшись в беспомощный клубок. По телу словно проехался поезд — каждая клеточка в нём отзывается острой болью, и мальчик тихо хнычет. Вся злость на учителя испаряется так же внезапно, как и появилась, и удушающий стыд накатывает со скоростью цунами. И с тоскливо-сжимающимся сердцем Антон отчитывает сам себя: «нет-нет, я так чертовски неправ. Только я виноват в том, что случилось. Я обманул Арсения Сергеевича и так сильно разочаровал его. Он пытался мне помочь, он хороший… Человек с такими глазами просто не может быть плохим… Он позволил мне остаться на ночь, приготовил завтрак, даже отдал свои кроссовки, а я всё испортил. Как всегда. Я одно сплошное недоразумение, и никто и никогда не полюбит меня таким». Задушенно всхлипывает: «П-простите, Арсений Сергеевич… В-вы правы — от меня одни проблемы. Я не обижусь, если вы больше не захотите со мной общаться, я бы и сам на вашем месте не захотел». Антон не замечает момент, в который его начинают душить слёзы, и прихожая в глазах снова кружится, расплываясь. Он бы мог пролежать на твёрдом холодном полу всю ночь, но знает, что нельзя. Нужно вставать и притворяться сильным, нельзя позволить им решить, что он сломался (хотя внутри он уже практически мёртв, и лишь маленький отблеск надежды, горящий вдалеке, как маяк, спасает его от беспросветной тьмы. Но и он уже медленно тает, отдаляясь всё сильнее).
