Согрей, накорми... полюби.

      Из бездонной, чёрной дыры, заменяемой Антону сновидения, выталкивает чья-то холодная рука и приказное: «Живо вставай, засранец».       Антон дёргается и подскакивает на кровати как ужаленный (морщась от острой боли, пронзившей всё тело). Со стоном продирает глаза, первым делом замечая, что на нём вчерашняя одежда (видимо, он вырубился сразу, как коснулся головой жёсткой подушки, даже не находя в себе сил элементарно раздеться). Рядом с его кроватью стоит Света, сердито уперев руки в бока («ну начинается, блядь, с утра пораньше»).       — Чего тебе? — спрашивает севшим ото сна голосом Антон, хмурясь.       — Этот грёбаный учитель стоит около нашего дома, — отвечает она, выделяя каждое слово, и брови мальчишки стремительно ползут вверх. — Разбирайся с ним сам, ясно? — напоследок смерив его ненавидящим взглядом, Света уходит.       Антон ещё с минуту непонимающе пялится в одну точку, а затем, опомнившись, вскакивает с кровати и чуть ли не вприпрыжку бежит на кухню. Почти спотыкается о порог балкона и свешивается из одного из окон, замечая около подъезда знакомый автомобиль (опираясь о капот которого стоит Арсений Сергеевич и неторопливо курит). И, как назло, их взгляды встречаются, заставляя сердце Антона пропустить пару тревожных ударов (одновременно с этим порыв ледяного ветра залепляет ему отрезвляющую пощёчину, то ли пытаясь привести в чувство, то ли наказывая за что-то). Криво улыбнувшись, учитель машет мальчику рукой в знак приветствия, на что Антон фыркает, надувает щёки и отходит от окна.       — Да чтоб вас… — раздосадовано шепчет в пустоту, ощущая необъяснимую волну раздражения, поднимающуюся к грудной клетке. Делает глубокий вдох, чтобы успокоиться, надеясь, что Арсений Сергеевич не додумается заявиться в квартиру ещё раз (благо он в это время уже на работе, и да — у него она есть, как бы странно это ни звучало).       Антон идёт в ванную, понимая, что лучше повесится, чем предстанет перед Арсением Сергеевичем в таком виде: грязный, вонючий, с опухшим от слёз лицом (в то время как учитель стоит на улице весь такой пиздецки безупречный и одетый с иголочки). Стаскивает с себя пропитанную потом толстовку и даже не ужасается россыпи свежих синяков, покрывающих почти каждый сантиметр бледной кожи (они давно уже стали неотъемлемой частью его, так что… всё в порядке, правда). Антон шипит сквозь зубы, надавливая на один из них, самый большой, и смотрит на своё перекошенное от боли лицо в отражении грязного зеркала (оно искажает реальность, но так даже лучше). Он думает, что совсем не симпатичный: худой, длинный и нескладный; с бледной, как у мертвеца, кожей и огромными мешками под глазами, в которых плещется пустота. У Арсения Сергеевича вон тоже мешки, но они его совсем не портят, даже делают его взгляд… каким-то более выразительным, гипнотизирующим. Или, может, всё дело в его глазах? Больших и бездонно-голубых — Антону о таких можно только мечтать.       От этих мыслей лицо неожиданно обдаёт жаром, и мальчик спешит остудить его ледяной водой, думая, что с ним, блядь, не так.       Да всё с ним не так, абсолютно всё.       Антон дёргается, расплёскивая воду по полу, когда в дверь громко стучат кулаком.       — Антон, поторопись, пожалуйста, — этот голос явно принадлежит Свете, но звучит сейчас как-то иначе: слишком сдавленно, вежливо, однако мальчик отчётливо слышит в нём скрытую угрозу (она запрятана глубоко, а не плавает на поверхности). — Арсений Сергеевич ждёт тебя на кухне.       А, вот оно что — припёрся всё-таки. До чего же он прилипчивый, хуже банного листа. Глаза Антона непроизвольно закатываются к потолку.       — Хорошо, — бубнит в ответ мальчик и, снимая с себя штаны вместе с нижнем бельём, забирается в ржавую ванну.       Напор воды — кот наплакал, но лучше, чем ничего. Антон, съёжившись от холода, аккуратно, чтобы не слишком тревожить свежие синяки, намыливает тело и голову малюсеньким куском мыла, очень похожим по запаху на хозяйственное. Параллельно с этим чистит зубы, вслушиваясь в приглушённые голоса, раздающиеся с кухни, но тщетно: расслышать что-то связное, как ни старается, он не может.       Кое-как вымывшись, но всё равно не ощущая себя чистым, Антон вытирается и повязывает на бёдра полотенце. Бесшумно шлёпает к себе в комнату (учитель не должен видеть его голым, и дело не только в синяках). Напяливает на себя бесформенную толстовку, которая велика ему на размер уж точно (какой смысл обтягивать кости) и спортивные штаны. Ещё раз заходит в ванную и оглядывает себя в зеркале, убеждаясь, что следы от побоев полностью скрыты (приглаживает сырые волосы, думая о том, что похож на мокрую крысу).       Арсений Сергеевич с важным видом восседает на том же стуле, что и вчера, с тем же незаменимым блокнотом в руке, и у Антона на секунду складывается ощущение, что тот никуда и не уходил. Около плиты с сигаретой в зубах вертится Света, что-то неразборчиво бурча себе под нос.       — Здравствуй, Антон, — сдержанно произносит учитель. Мальчик недоверчиво на него косится и плюхается рядом, чувствуя, как в нос ударяет знакомый запах ментола с примесью недавно выкуренной сигареты. Неосознанно втягивает воздух и горбится на стуле, чувствуя себя предельно неловко (даже хуже, чем когда ему пришлось завтракать за одним столом с Арсением Сергеевичем в прошлый раз).       Смотрит на что-то записывающего в блокнот учителя исподлобья, пока тот не начинает говорить, поднимая на мальчика въедливый взгляд:       — В квартире стало гораздо чище, — в его глазах читается удовлетворение, пока глаза Антона, напротив, как-то потухают, становясь совсем блеклыми.       Мальчик рассматривает потрёпанную, покрытую пятнами скатерть в выцветший цветочек и думает, усмехаясь: «Ага, благодаря мне. Это я полночи отдраивал квартиру, прежде чем погрузиться в спасительную пустоту. Вы-то, наверняка, в это время уже крепко спали и видели десятый сон». И снова это тупое раздражение, накатывающее приливами и исчезающее так же внезапно. Антон прикусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы не съязвить что-нибудь в ответ (хотя учитель ответа вроде и не ждёт: он просто выразил свою похвалу от которой ни горячо, ни холодно).       Антон ёрзает на месте, то и дело поглядывая на Арсения Сергеевича, который явно не намерен продолжать беседу, копаясь в телефоне (каждую секунду потирая сонные глаза, мешки под которыми, кажется, достигли своего предела, и отчаянно подавляя рвущиеся наружу зевки; но даже такой, помятый и замученный, он кажется мальчишке идеалом мужской красоты, до которого ему как до неба).       И долго они вообще будут здесь сидеть, как истуканы? Чего, блин, они ждут?       Не проходит и секунды, как перед Антоном, на стол, плюхается сковородка с дымящейся в ней яичницей. Мальчик дёргается на стуле и переводит взгляд на Свету, накидывающую на плечо кухонное полотенце.       — Завтрак готов, — выдаёт она голосом, лишённым всяких эмоций, и её интонация становится похожа на интонацию робота.       Антон смотрит на неё, растерянно хлопая ресницами, и в голову из тёмных глубин памяти резко врывается флэшбэк:       Шестилетний Антон сидит за столом и нетерпеливо дрыгает ногами, смотря на Свету, жарящую что-то у плиты. Он жадно, точно хищный зверёк, втягивает носом воздух и облизывает губы. Во впалых мутных глазах читается лишь одно слово: «голод». Дикий, поглощающий радужки глаз.       — На, жри, — Света бросает на стол сковородку, до краёв наполненную жареными яйцами вперемешку с колбасой и зелёным луком.       Антон тут же хватает вилку и набрасывается на еду, урча от удовольствия. Он жуёт быстро и жадно, обжигая рот, чувствуя, как долгожданная пища, наконец, проникает в желудок. Зрелище, наверное, не для слабонервных, и даже в малодушных глазах Светы при виде изголодавшегося ребёнка мелькает проблеск жалости. Она хмурится, и ещё относительно свежее и молодое лицо, практически не тронутое морщинами, застывает в задумчивости.       — Совсем тебя мать не кормит, — вздыхая, заключает Света. Оглядывает тощего чумазого мальчика с ног до головы. — Сколько её уже нет дома?       Антон отвечает не сразу, будучи слишком занят поглощением еды. Немного позже, не прожевав до конца, говорит, с благодарностью уставившись на незнакомую ему женщину:       — Три дня, — в его голосе не слышится ни злости, ни обиды; одна лишь грусть, смешанная с тревогой. — Она и раньше уходила, но так надолго — никогда. А если с ней что-нибудь случилось? — в изумрудного цвета глазах застывают слёзы, и мальчик всхлипывает, растирая их ладонями.       — Только не смей реветь, — причитает Света, брезгливо морщась, будто перед ней не ребёнок, а таракан. — Всё с твоей мамкой в порядке, — Антон смотрит на неё своими распахнутыми доверчивыми глазами: женщина хоть и грубая, но нравится ему (ему не так страшно и одиноко рядом с ней). — Доедай давай, что уставился? — ворчит она, и мальчик разочарованно утыкается в сковородку.       «Может, попросить эту тётю поиграть со мной? Всего лишь часик. Она ведь не откажется?»       Свете кто-то звонит, и не без раздражения, исказившего и без того хмурое лицо, она берёт трубку.       — Алё, — всё ещё утыкаясь в сковородку, Антон навостряет уши (при этом ни на секунду не переставая жевать), — нет, я не дома… Ой, да не ори, я не виновата, что моя чокнутая сестрица попросила проведать своего отпрыска. Опомнилась, блядь, спустя три дня… До сих пор не могу поверить, что мать переписала квартиру на эту кукушку, никогда её за это не прощу! — она замолкает почти на минуту, выслушивая, как голос на другом конце трубки сыпет в её адрес оскорблениями. — Да сейчас я приду, чё бесишься? — вскрикивает Света, от чего мальчик вздрагивает, и его сердце, подпрыгнув в груди, начинает биться чаще. — Всё, завались, — женщина отключается и бросает на затаившегося мальчишку холодный взгляд. — Мне пора идти, — она, не медля, поднимается на ноги и идёт в прихожую.       Встревоженный Антон вскакивает следом и, подбежав к Свете, хватает её за подол платья, тем самым заставляя женщину обернуться.       — Тётенька… не уходите, пожалуйста, — хнычет мальчик, на что Света одаривает его недоумённым взглядом. — Мне так страшно одному.       — Ну… я не могу остаться, понимаешь? — произносит она мягче, чем обычно, и дёргает подол платья в попытке отцепить от него пальцы Антона. Мальчик ноет, надув губы; он готов вот-вот расплакаться (и ни в какую не соглашается отпускать цветастую ткань, хватаясь за неё, как за единственное спасение). — Твоя мама сейчас болеет, но скоро вернётся. Так что сиди дома и жди её.       — Но… её уже так долго нет, — лицо мальчика морщится от подступающих к глазам слёз. — И я совсем-совсем один.       — Ну ничего страшного, — Света в ответ лишь равнодушно пожимает плечами, отстраняя от себя испуганного ребёнка. — Я там тебе еды на кухне оставила. Ты ведь умеешь готовить? — смотрит на Антона с надеждой в глазах, но тот отрицательно мотает головой и дрожащим голоском произносит:       — Н-нет, мне всего шесть лет.       Света тяжело вздыхает и смотрит на него, как на ошибку человечества.       — Ну хорошо, я тогда загляну к тебе завтра, — говорит она нехотя, и Антон оживает (его губ даже касается какое-то подобие улыбки).       — Обещаешь?       — Не обещаю, но постараюсь, — бросает Света сухое и, отворяя дверь, выходит в подъезд.       Антон уже было хочет выскочить за ней, как преданный щенок, но тяжёлая дверь захлопывается прямо перед его лицом. В замочной скважине шуршит ключ, после чего раздаются приглушённые шаги, и наступает тишина.       Снова. Он снова остался один, и затаившийся на время страх уже тянет к нему свои липкие лапы. Антон жмурится, обнимает себя худющими, как и он сам, руками и скатывается спиной по железной поверхности двери. Съёживается на полу в маленький дрожащий комок и молит только об одном: «Вот бы мамочка поскорее вернулась».       — Ну чего ты застыл? Ешь давай, я для кого готовила? — ворчит Света не самым дружелюбным тоном, игнорируя предупреждающий взгляд учителя, принявшего сторону молчаливого наблюдателя.       Антон вздрагивает, выныривая из прошлого, и морщит нос, опуская взгляд на сковородку с изрядно подгоревшей в ней яичницей; в одном из желтков плавает сигаретный пепел, и пробовать его на вкус мальчику как-то не хочется (в детстве яичница от Светы казалась ему в разы аппетитнее, и тут только два варианта: либо он зажрался, что вряд ли, либо Света растеряла весь свой кулинарный навык). С кислой миной поковыряв вилкой блюдо, Антон переглядывается с Арсением Сергеевичем, во взгляде которого мелькает сочувствие, и мямлит:       — Я не голоден, спасибо.       — Не голоден… — бурчит Света, скривившись. — Прекрасно! — театрально всплёскивает руками, придавая лицу возмущённый вид. — Вот видите, Арсений Сергеевич? — смотрит на учителя с вызовом, но тот и бровью не ведёт; лишь неодобрительно покачивает головой. — Он постоянно отказывается есть, поэтому такой тощий, а вовсе не потому что мы с Андреем, по вашим словам, морим его голодом! У него же эта… анорексия. Вот, — Антон еле сдерживается от шумного закатывания глаз. Краем глаза косится на учителя и замечает, что тот — тоже. — Посмотрите на него, он же специально не ест, хочет, чтобы кости торчали.       Арсений Сергеевич окидывает Свету ничего не выражающим взглядом, будто бы смотря сквозь неё. Закрывает блокнот, поджимая пухлые, ярко-очерченные губы (и вообще это движение почти невозможно распознать, но так как Антон в этот момент бессовестно залипает на эти самые губы — на вид они кажутся слишком мягкими, чтобы принадлежать мужчине — он замечает. И, наконец осознавая, что пялится, быстро прячет глаза.       — Ну… с вашей-то стряпнёй я бы тоже, наверное, анорексиком стал, — заявляет Арсений Сергеевич с невозмутимым видом (однако глаза на неподвижном лице укоризненно сверкают, подобно вспышке молнии). — Вы когда готовите, сигарету хотя бы изо рта вынимайте. Договорились? — пристально смотрит на растерянную Свету, пока та тщетно соображает, что ответить (её лоб разрезают глубокие морщины). Антону доставляет странное удовольствие наблюдать за ней, чувствовать её слабость, которая будто обретает форму. — Ладно, — Арсений Сергеевич вздыхает, согнув руку в локте и глянув на циферблат наручных часов, — времени уже много, поэтому Антон позавтракает в школе, — переводит на мальчика тёплый взгляд, отчего в его животе собирается приятный, согревающий комок (подросток думает о море, тёплом и бескрайнем, буквально ощущая на своей коже его лёгкое прикосновение). — Да, Антон?       Мальчик, сам не понимая почему, смущается от столь прямого контакта, и его щёки вспыхивают.       — Ну… да, — лепечет, застенчиво опуская взгляд; и сам же себя ругая за столь странную реакцию. Подумаешь: посмотрел как-то по-особенному. «Словно я его действительно волную. Но ведь это не так!».       — Хорошо. Как скажете, — Света выдавливает из себя самую неискреннюю на свете улыбку. — Я пойду прилягу, а то что-то голова разболелась, — она демонстративно прикладывает ладонь ко лбу, состроив больной вид (хотя он у неё сам по себе больной, так что строить ничего, по сути, не приходится). Не услышав возражений учителя, она уже было двигается в направлении двери, но буквально в последнюю секунду Арсений Сергеевич её окрикивает:       — Светлана, — на вмиг посеревшем лице мужчины перекатываются желваки, а недовольный взгляд словно прожигает насквозь. Обернувшись, Света хмурится и смотрит на Арсения Сергеевича с опаской. — Вы даже не поинтересуетесь, если у Антона деньги на завтрак? — цедит учитель сквозь зубы, и Антону в этот момент хочется ёбнуть его по башке чем-то тяжёлым. «Ну зачем? Кто его за язык-то тянет?» В горле у Антона встаёт сухой ком, ведь он прекрасно знает, какое значение для Светы и него имеют деньги. И что за всё время, что Антон живёт с ними, ему в руки едва ли перепадала хоть какая-то копейка. — Я вот в этом очень сильно сомневаюсь, — однако Арсений Сергеевич настроен решительно (он не умеет читать мысли Антона, а если бы даже и умел, наверняка бы всё равно настоял на своём).       Антон толком и не понимает, какие чувства испытывает к этому мужчине (они слишком противоречивы для того, чтобы мирно уживаться внутри). Он то восхищается учителем, то презирает его, то испытывает благодарность, то залипает на его красивое лицо, а потом хочет ударить по нему со всей силы и увидеть, как на нём выступает алая кровь. И то ли это с Антоном что-то не так, то ли с мужчиной, который сидит рядом и одним своим видом вызывает необоснованную злость, но также и уважение.       — Конечно, — лицо у Светы бледнеет и кривится, будто ей в рот засунули кислый лимон. — Просто забыла, с кем не бывает, — она так сильно сжимает зубы, что они скрипят. Медленно, явно нехотя, достаёт из халата три смятые сторублёвые купюры и протягивает их опешившему Антону. — Держи, — Света пытается улыбнуться, но выходит не улыбка, а пугающий оскал. — Хватит столько?       Антон не спешит брать деньги. Смотрит на них как на что-то из ряда вон выходящее, чувствуя, как потеют ладони, а сердце в груди загнано стучит. Это так странно… когда Света что-то даёт ему, а не наоборот. Настолько странно, что денег касаться совсем не хочется: вдруг обожгут, или сразу после этого последует удар или пощёчина.       — Эм… — Антон не узнаёт собственного голоса, севшего на пару октав. Тяжело сглатывает, поднимая на Свету испуганный взгляд, — да не надо, у меня есть.       Света тут же одёргивает руку, намереваясь сунуть деньги обратно в карман, однако Арсений Сергеевич, как обычно, всё портит, обращаясь к Антону:       — Что значит «не надо»? — возмущается он, выхватывая у Светы деньги (та бросает на учителя такой дикий взгляд, будто вот-вот разорвёт его на части). — Ещё как надо, — Арсений разжимает влажную ладонь Антона прохладными пальцами и вкладывает в неё купюры. — Бери и не вякай, пока я не разозлился, — и сжимает её обратно, словно игрушечную, пока обладатель этой самой ладони находится в какой-то прострации, всё ещё чувствуя прохладу чужой кожи на собственной.

* * *

      Антон пытается собрать рюкзак (ключевое слово «пытается»), пока Арсений Сергеевич наблюдает за ним в сторонке, оперевшись плечом о дверной косяк (он дал мальчику расписание уроков, потому что Антон, естественно, его не знал). Он даже не помнит толком, как выглядят учебники по имеющимся в списке предметам, а о тетрадях уж и говорить нечего — Антон находит лишь одну, толстую, с однотонной обложкой и обляпанную жиром. В ней исписана только пара листов, и мальчик думает, что будет использовать её сразу для всех предметов, как и делал это раньше. Что в этом такого?       Но Арсений, до этого не подававший признаков жизни, поучительным тоном произносит:       — Антон, для каждого предмета должна быть своя тетрадь, иначе ты запутаешься.       Антон фыркает, обернувшись на учителя.       — Но у меня есть только одна, — ворчит, смотря на него с вызовом в блеснувших раздражением глазах. Ну вот, снова оно… проникает в каждую клеточку и заставляет выпускать иголки, точно дикобраз.— Что мне прикажете делать?       Лицо учителя заметно мрачнеет.       — Сейчас — ничего, но в будущем…       — Но в будущем… — передразнивает его Антон, состроив рожу, от чего брови мужчины недовольно смыкаются на переносице. — Чего вы вообще встали у меня над душой? Бесите!       Арсений Сергеевич делает глубокий вдох, явно сдерживая себя от чего-то необдуманного и плохого. Поджимает губы, смотря на наручные часы. Его запястье немного дрожит, и Антон думает, не обиделся ли на него учитель? То есть он, конечно, имеет право обижаться и всё такое, просто с ним слово «обида» почему-то не вяжется. Слово «злость» вяжется, слово «раздражение» — тоже, но «обида» — нет. Проявляя обиду, человек становится уязвимым, а представить уязвимым учителя Антон отчего-то не может.       Грудная клетка неприятно сжимается, когда Арсений Сергеевич поднимает на мальчика потухший взгляд.       — Хорошо. Тогда я буду ждать тебя в машине, чтобы не бесить своим присутствием, — говорит учитель спокойно и сухо, и голова Антона внезапно тяжелеет — её клонит вниз. — Отвезу тебя в школу. Не потому что хочу, а потому что не доверяю.       С этими словами Арсений Сергеевич уходит, оставляя в душе Антона гадкий осадок. Подросток тихо чертыхается, запихивает учебники в рваный рюкзак и ругает то учителя, то себя (в основном всё же себя, потому что: «Блин, ну ведь можно было промолчать, не нагнетая атмосферу». Но нет: чертям, запрятанным внутри него, почему-то безумно нравится огрызаться на Арсения Сергеевича, словно понимая, что этот человек вряд ли даст сдачи, как он или Света. Они понимают — Арсений Сергеевич рядом с хозяином для того, чтобы его защищать, а не причинять боль. Поэтому они могут безнаказанно причинять боль ему).       В прихожей Антона поджидает Света, и её сверкающие злобой глаза не предвещают ничего хорошего. Мальчик, опустив голову, пытается пройти мимо, но куда уж там — Света хватает его за капюшон куртки и тянет назад (и вообще она недостаточно сильная, чтобы удержать Антона, но лишних проблем с ней в дальнейшем совсем не хочется, поэтому он послушно тормозит).       — А теперь возвращай деньги, которые забрал, — рычит Света, выставляя ладонь. Ну да, как же — отдаст она их просто так; мечтайте, Арсений Сергеевич. Антон, в отличие от него, никаких надежд на этот счёт не строил, поэтому без всяких промедлений вытаскивает из кармана деньги и отдаёт Свете.       Однако этого ей оказывается недостаточно:       — А те, которые ты заработал вчера? Думал, я про них забыла? — а вот на это Антон уже действительно надеялся, но оказалось, что напрасно (в его положении вообще надеяться на что-либо хорошее напрасно априори).       Антон вздыхает и, снимая с плеч рюкзак, достаёт из небольшого внутреннего кармана денежные купюры. Света тут же выхватывает их из рук мальчишки и принимается пересчитывать; её лицо светлеет на глазах, когда она понимает, что сумма в этот раз больше, чем в другие дни. Но Антона Света не хвалит (не заслужил). Лишь окатывает его ледяным взглядом и произносит:       — Не думай, что мы будем сдувать с тебя пылинки, как этого хочет учитель. Он для нас никто, ясно? И плевать мы хотели на его приказы.       Антон молчит, сгорбившись и разглядывая кроссовки, подаренные учителем. Он всегда вспоминает о нём, когда на них смотрит, и не знает, плохо это или хорошо (Арсения Сергеевича в его жизни стало слишком много, и к этому не следует привыкать).       — И только попробуй настукачить ему, — продолжает тем временем Света, пряча деньги, — сразу на тот свет отправишься и учителя своего прихватишь. И пойми наконец, что мы с твоим отцом, — Антон непроизвольно морщится на последнем слове, ощутимо резанувшем по ушам («никакой он мне не отец!»), — относимся к тебе так, как ты этого заслуживаешь. И винить ты можешь только себя.       Антон саркастично усмехается, но перечить, конечно, не смеет, уже полностью смирившись с ролью игрушки для битья. Что ему ещё остаётся?       — И да — сделай так, чтобы этот ебанутый учитель больше не заявлялся сюда, он начинает конкретно бесить.       «И как я, интересно, это сделаю? Будто бы он станет меня слушать». В горле Антона клокочет тупое отчаяние, и он на несколько секунд прикрывает веки, чтобы остраниться. Отстраниться от вечно недовольной Светы, от пропитанной гнилью квартиры, от этого блядского мира, почётного места в котором ему нет и никогда не будет.       — Чего встал? Вали давай к своему любовничку, — Света резко толкает его к выходу, и Антон едва не летит на пол, запутываясь в собственных ногах, — он тебя заждался уже, — не придавая никакого значения её словам, мальчик отворяет дверь и выходит в подъезд. — И отсасывай ему старательнее, — язвит она вслед, захлопывая дверь.       От последней фразы Антон замирает, теряя способность дышать. Смотрит в одну точку перед собой, думая: «Арсений Сергеевич не такой, и он никогда не захочет от меня подобных мерзостей! К тому же я слишком некрасив для него, чтобы хотеть меня… в этом плане». Антон краснеет, не понимая, почему вообще рассуждает об этом, стоя на лестничной клетке как истукан. Он никогда в жизни не будет никому отсасывать (ни учителю, ни кому-нибудь другому). Это унизительно, и он нормальный. И он уверен, что Арсений Сергеевич тоже.       Успокоившись на этом, Антон сбегает по лестнице вниз, игнорируя учащённое биение сердца. Он на минуту останавливается у железной двери, чтобы вытереть влажные ладони о ткань штанов и привести в норму сбившееся дыхание.