Двенадцатая
18 мая 2020 г., 21:42
— Ты поедешь на заднем сидении, — командует Арсений Сергеевич, когда Антон плюхается на переднее пассажирское кресло.
Нахмурившись, мальчик хмыкает (он правда пытается вести себя мягче по отношению к учителю, но один взгляд на него вызывает внутри бурю противоречивых чувств. Они бурлят, точно в котле, обжигая и заставляя сердце вести себя неадекватно).
— Почему? Вам так противно находиться рядом со мной? — ёрничает Антон, подскакивая на месте, от чего чуть не ударяется головой о крышу автомобиля.
— Скорее уж наоборот, — губы учителя изгибаются в иронической усмешке, и он нервно постукивает руками по рулю, даже не удосужившись взглянуть на Антона, — судя по твоему поведению.
— Что? — этот вопрос самовольно вываливается изо рта и звучит крайне тупо — Антон осознаёт это, но серьёзно: этот мужчина всё время вводит его в ступор своим поведением.
— Не припомню, чтобы я как-то плохо выражался в твою сторону… в отличие от тебя, — снова говорит загадками Арсений Сергеевич, и мальчик старательно вглядывается в его застывшее лицо, словно пытаясь прочесть на нём что-то крайне важное (но оно, подобно маске, остаётся непроницаемым, и Антон фыркает, чувствуя, как кровь стремительно разгоняется по венам; его щёки и уши пылают).
— Да о чём вы вообще? — пищит и тут же морщится от того, как отвратительно звучит собственный голос. — Я не понимаю ваших тупых намёков!
Арсений Сергеевич даже не шевелится, всем своим видом напоминая каменное изваяние (красивое, но такое, сука, бесячее). Всё, что он делает — насмешливо выгибает дугой левую бровь и заводит мотор. А через секунду произносит без всяких эмоций:
— Человек, которого ты ненавидишь, настаивает на том, чтобы ты пересел на заднее сиденье.
Шестерёнки в голове у Антона крутятся с такой скоростью, что она начинает болеть. «Что он, блядь, имеет в виду под своими словами? Ясное дело, что они что-то значат, но я нихера его не понимаю! Может, он обиделся на то, что я сказал ему, чтобы он не стоял у меня над душой?» В конечном итоге Антон всё так же чувствует себя упустившим что-то важное дураком и привычно огрызается в попытке защититься:
— Ой, да ладно, без проблем, — распахнув дверь автомобиля, выпрыгивает из него, как чёрт из табакерки. И рюкзак, который всё это время покоился у него на плечах, практически сваливается с них, опасно повиснув. Антон неуклюже его поправляет, подпрыгнув на месте и поморщившись от боли, прокатившейся по спине огненной волной. — Мне и самому не охота сидеть с вами. Вы пиздец какой странный.
— Попрошу не материться в моём присутствии, — учитель, наконец, удосуживается посмотреть на мальчишку, но лучше бы он этого не делал: от его холодного укоризненного взгляда, с помощью которого, при желании, можно заморозить воду, так некстати хочется провалиться сквозь землю (вместо этого Антон громко хлопает дверью машины).
— Попрошу не материться в моём присутствии, — корча рожу, передразнивает мужчину, но не громко, чтобы тот, не дай бог, не услышал. И так, зараза, зуб на него точит. Подросток забирается на заднее сиденье и спрашивает на повышенных тонах, — зачем вы вообще припёрлись ко мне домой? Вам делать больше нечего?
— Боялся, что ты самостоятельно не доедешь до школы, — спокойно произносит Арсений Сергеевич, словив колючий взгляд мальчика в зеркале заднего вида.
— Я не забыл дорогу к ней, не волнуйтесь, — ворчит тот, елозя на месте. Наконец, понимая, в чём проблема его неудобства, с пыхтением стаскивает с плеч рюкзак и кладёт его на колени.
— Я не волнуюсь, — сухой, пропитанный равнодушием ответ.
Сердце в который раз ведёт себя странно, пропуская пару болезненных ударов, и Антон хмурится, закусывая внутреннюю сторону щеки. Он кусает её до тех пор, пока не чувствует специфический вкус крови и думает: «Ну да, конечно. Кому я нужен? Точно уж не вам. Ну вот и не трогайте меня тогда, отъебитесь со своей помощью! Она мне не нужна, ясно? Мне никто не нужен».
— Если не волнуетесь, зачем тогда возитесь со мной? — бубнит, ощущая, как вибрирует горло, чувствуя предательскую дрожь в голосе (не уверенный в том, что хочет услышать ответ).
Арсений Сергеевич раздражённо выдыхает, выруливая со двора. Антон смотрит в окно, провожая знакомую до дрожи улицу обречённым взглядом — как же хочется представить, что он уезжает отсюда навсегда, но какой в этом смысл, если вернуться всё же придётся?
— Потому что, не доложив о твоей дурной семейке в органы опеки, я против собственной воли взял на себя ответственность, — отчеканивает учитель, и его лицо будто тускнеет, сливаясь с серым салоном машины; голубые глаза застилает пелена безнадёги. — Ответственность за твоё длинное тощее тельце… — Арсений Сергеевич снова ловит в зеркале взгляд Антона, и ехидно усмехается. — Да-да, Шастун, мы в ответе за тех, кого приручили, поэтому ты теперь — моя главная головная боль.
Антон сникает: опуская голову, пялится на собственные колени и чувствует неприятное жжение в глазах. В груди как-то странно давит — она словно уменьшается в размерах, и парализованному сердцу в ней становится тесно. Мальчик громко шмыгает носом.
— Рассуждаете так, будто я щенок, и вы подобрали меня с улицы, — мямлит, сдерживая ком, опасно подступающий к горлу.
Ну да, а кто же он ещё, если не щенок? Грязная дворняга, которую никто не хочет впускать в дом — вдруг окажется больной или бешеной.
— А тебе обидно? — интересуется Арсений Сергеевич таким до неприличия игривым тоном, будто бы этот вопрос не способен пробить рёбра сидящему позади подростку (ещё как способен).
«Зачем вы издеваетесь надо мной?» — Антон до боли зажмуривает веки, чтобы не разрыдаться прямо перед мужчиной, однако фраза, которая следует за первым вопросом, вгоняет мальчика в ещё больший ступор. Продолжая говорить, учитель пытается сохранить в голосе прежнюю лёгкость, однако каждое последующее слово всё сильнее наливается свинцовой тяжестью и слетает с губ, подобно непредвиденному камнепаду.
— Мне, знаешь ли, тоже было не особо приятно, когда вместо благодарности за попытку помочь я получил сплошные огрызания да ещё и крики о том, как меня ненавидят.
Антон закатывает глаза и в приступе тупого отчаяния смачно залепляет себе ладонью по лбу. Откидывая голову на сидение, смотрит куда-то вверх и практически скулит:
— Ох… Я всё ещё не понимаю, о чём вы. Выражайтесь, пожалуйста, яснее, вы ведь всё-таки учитель.
— Ну вот — снова огрызаешься, — подмечает Арсений Сергеевич, и Антон подскакивает на месте, краснея от раздражения. Прожигает затылок мужчины пылающим взглядом, складывая руки на груди.
— А что мне ещё остаётся делать, если вы такой невыносимый? — заявляет мальчик, чуть ли не рыча.
Губы учителя трогает снисходительная усмешка, которая ещё больше распаляет Антона (насупившись, он с подозрением сужает глаза).
— Ничего. Давай просто помолчим, чтобы не трепать друг другу нервы, — спокойным тоном предлагает Арсений Сергеевич, включая радио (в салоне авто начинает играть иностранная песня с красивым женским вокалом). — Ты какой жанр музыки предпочитаешь?
Всё ещё пялясь на учителя, как на врага народа, Антон думает: «Никакой. Я похож на человека, которому есть какое-то дело до тупой музыки?» Он действительно не слушает музыку. А ещё не смотрит телевизор, не читает книги и не играет в компьютерные игры. Не живёт, а существует в мире, отделённом от разного рода развлечений. Но вслух мальчик не говорит ничего. Пытаясь расслабиться, елозит на месте и невольно вслушивается в мелодию, льющуюся из радиоприёмника. Смотрит в окно на пролетающие мимо высотки и блестящие витрины, пытаясь абстрагироваться (это всегда помогает, когда он в очередной раз берётся за ремень). Просто нужно представить себя несуществующим; оболочкой, не имеющей плоти и чувств.
Чёрт, не выходит — взгляд то и дело, словно прикованный, косится в сторону учителя (на его сосредоточенное на дороге лицо, руки с красиво выступающими венами, обхватывающие руль, на тёмные волосы, уложенные волосинка к волосинке, как у профессиональной модели, и Антон думает: «А что будет, если я прикоснусь к ним? Проверю, действительно ли они такие шелковистые, какими кажутся на вид? Что в этом такого?» Не отрывая взгляда от чужих волос, мальчик непроизвольно подаётся вперёд, но тут же себя одёргивает и впечатывается в сиденье так сильно и поражённо, что покрытая синяками спина начинает умоляюще ныть (но сейчас эта боль, наоборот, помогает, отрезвляя). Антон судорожно выдыхает, опускает взгляд на рюкзак и начинает яростно вытягивать нитки, торчащие из него. Длинные пальцы отчего-то подрагивают, а напряжение в салоне только нарастает, закупоривая в лёгких кислород.
Антона пугает это. Антон чувствует себя, как бабочка в тесной банке, и уже готов выйти из машины на ходу. Арсений Сергеевич недоволен им — он обижен, и его глаза так холодны, что под ними хочется сжаться и исчезнуть.
«Почему он не может посмотреть на меня так, как смотрел тогда, на кухне? От этого взгляда стало так… приятно. Я хочу снова его ощутить, но что… что мне нужно сделать для этого? Чем я могу его заслужить?»
В голову ледяной лавиной врывается осуждающее:
«Не припомню, чтобы я как-то плохо выражался в твою сторону… в отличие от тебя».
«Человек, которого ты ненавидишь, настаивает на том, чтобы ты пересел на заднее сиденье».
«Мне, знаешь ли, тоже было не особо приятно, когда вместо благодарности за попытку помочь я получил сплошные огрызания да ещё и крики о том, как меня ненавидят».
«Арсений Сергеевич всё время упоминает о какой-то ненависти. Он… считает, что я ненавижу его? Почему он так думает? Я сделал что-то плохое?»
Всё дело в том, что Антон не помнит. Вчерашний вечер (а особенно их с учителем разговор) в его воспоминаниях окутан туманом (подобно сну, детали которого не получается собрать воедино). Антон был слишком шокирован и испуган, чтобы давать полный отчёт своим словам и действиям. Он припоминает, как плакал перед учителем, припоминает, как опускался перед ним на колени (сейчас это кажется таким отвратительным и постыдным, и щёки мальчика мгновенно алеют), припоминает, что кричал (а что именно — не помнит, потому что в тот момент вряд ли задумывался о смысле сказанных на эмоциях фраз). Возможно, он выкрикнул что-то плохое. Что-то, отчего Арсений Сергеевич затаил на него обиду. Но… ведь это можно как-нибудь исправить?
«Я ненавижу вас!», — точно! Я кричал что-то про ненависть!»
Антон бросает на учителя лихорадочный взгляд, чувствуя, как сердце, подскочив, словно мячик, теперь клокочет где-то в горле. Глубоко вдохнув, на несколько секунд прикрывает глаза, вытирает потные ладони о рюкзак и… Кажется, его сейчас вырвет.
— Если вы обижены на то, что я сказал вам вчера, то… — на грани слышимости выдавливает мальчик, забывая, как дышать, и Арсений Сергеевич вздрагивает, переводя взгляд на зеркало заднего вида. Хмурится, наблюдая за Антоном, сидящим с опущенной головой и перебирающим собственные пальцы. Плечи мужчины заметно напрягаются, а руки железной хваткой сжимают руль, — не надо.
— Вспомнил, значит? — в ответ учитель лишь поджимает губы (его лицо не преображается, а взгляд не теплеет — Арсений Сергеевич всё также похож на манекен), и Антон чувствует себя обманутым. Хмыкает, надув губы.
— Как тут не вспомнить, когда вы так давите, — бурчит мальчик, не в силах сдержаться.
— Я на тебя вовсе не давлю. И не обижаюсь, — отвечает Арсений Сергеевич. — Просто нужно уметь фильтровать базар и не говорить на эмоциях то, о чём потом пожалеешь.
— А кто сказал, что я жалею? — выпаливает Антон, не подумав. Учитель на секунду замирает, укоризненно покачивает головой, но молчит. И это показное равнодушие ранит ещё сильнее, отчего Антон втягивает голову в плечи и старательно прячет глаза. Он правда хочет быть хорошим для мужчины. Не хочет язвить и злиться; хочет заслужить его «особенный» взгляд, но иголки уже так глубоко под его кожей, и он не знает, как от них избавиться. — То есть, блин… — Антон шлёпает себя ладонью по лбу, зажмуриваясь. Проходит около минуты, прежде чем мальчик набирается смелости, чтобы продолжить. — Арсений Сергеевич, признаюсь честно: вы бесите меня, но ненависть — это слишком сильное слово, чтобы применить его к вам, — выдаёт на одном дыхании, непроизвольно повышая голос; после чего поднимает на учителя жалобный взгляд. — И… спасибо, — это «спасибо» отчего-то даётся с ещё большим трудом, чем всё произнесённое им ранее, и в горле пересыхает. — Теперь вы довольны? — в груди, сжавшись дрожащим комком, теплится надежда.
— Да мне это как-то безразлично, — Арсений Сергеевич пожимает плечами, не отводя пристального взгляда от дороги.— Я не склонен обижаться на импульсивных подростков, я же учитель.
«Дрожащий комок» шипит, выпуская когти.
— Но… в-вы ведь обиделись на меня, иначе не вели бы себя так странно! — заявляет на это Антон, не получив от мужчины желаемой реакции.
Однако Арсений Сергеевич быстро остужает пыл подростка единственным вопросом, ставящим того в тупик:
— Странно — это в твоём понимании как?
Действительно — как? Антон вроде и хочет что-то ответить, но не может: язык словно прилипает к нёбу; это раздражает.
«Как?.. Откуда я знаю? Вы молчите и смотрите на меня с холодом. Этого достаточно для того, чтобы считать ваше поведение странным? Или нет? Или это в порядке вещей? Извините, но я вас ни черта не понимаю!»
Антон кусает губы, хмурясь. Он сбит с толку, обижен и обманут. Арсений Сергеевич просто нагло пользуется тем, что мальчик не умеет разбираться в людях и угадывать их эмоции (он их не понимает). Живя словно в другой реальности, подросток не приспособлен к общению с нормальными людьми (не с такими, как он или Света, а с нормальными). Он не знает, как правильно вести себя, чтобы им понравиться, не знает, о чём разговаривать, не знает, что для них странно, а что нормально. Как он может разбираться в их чувствах, если не может толком понять даже своих?
«Поздравляю, Арсений Сергеевич, вы снова победили!»
Антон не хочет больше говорить с мужчиной. Никогда. Учитель только и делает, что издевается над ним, напоминая о том, какой он сломанный и потерянный. Мальчик откидывается на сиденье и, повернув голову, смотрит в окно ничего не выражающим взглядом (зелёные глаза поблёскивают на осеннем солнце от подступающих слёз). Антон пытается не думать. Ни о чём и, тем более, ни о ком… В грудной клетке щемит от безнадёжной тоски, но к этому чувству легко привыкнуть (Антон легче привыкнет к оскорблениям, чем к похвале; к ударам, чем к ласке, которую он получал лишь от матери, и то крайне редко; к плохому, чем к хорошему, потому что-то хорошее в его жизни отыскать действительно трудно).
Антон не знает, сколько просидел вот так: молча и неподвижно. Наверное, всего ничего, хотя эти минуты ему и показались маленькой вечностью. Из прострации его выводит голос, слышать который мальчику сейчас совсем не хочется:
— Ты что предпочитаешь? Колу или молочный коктейль?
Антон вздрагивает и, смаргивая пелену с глаз, переводит на мужчину недоумённый взгляд.
— Заедем по-быстрому в Макдональдс, ты с утра ничего не поел, — поясняет Арсений Сергеевич, и только сейчас мальчик замечает, как сильно сжимается его желудок от голода (но к этому чувству он уже давно привык).
— Я не голоден, — бурчит Антон в ответ, не понимая, зачем мужчина это делает — путает его своими поступками.
— Возьму молочный коктейль, — Арсений Сергеевич будто бы и не слышит мальчика, уже подъезжая к специальному окну ресторана, — он полезнее.
— Я же сказал, что не голоден! — возмущается Антон, смотря на учителя исподлобья. Он не хочет, чтобы мужчина покупал ему что-то за свои деньги: это так неловко, и он не станет есть ничего из купленного.
— Ага… Я понял, — Арсений Сергеевич снова пропускает его слова мимо ушей и, поздоровавшись с работником ресторана, делает заказ.
Насупившись, Антон складывает руки на груди и отворачивается к окну. Уже через несколько минут чувствует манящий аромат бургера совсем рядом и неосознанно втягивает носом воздух (его желудок мгновенно оживает, начиная издавать урчащие звуки на весь автомобиль; шансы, что Арсений Сергеевич не слышит их, крайне малы).
— Держи, — закрывая лобовое окно, Арсений Сергеевич поворачивается к Антону лицом и протягивает ему бургер, завёрнутый в специальную бумагу, и большой стакан с молочным коктейлем. Однако мальчик на него даже не смотрит, отрицательно мотая головой.
— Я не буду. Сказал же, что не хочу, что непонятного?
— Антон, хватит выёживаться! — прикрикивает на подростка учитель, и тот поднимает на него хмурый взгляд. — Мне не нужно, чтобы на одном из уроков ты грохнулся в голодный обморок, так что ешь и не ворчи.
Антон всё так же молча смотрит на мужчину, не желая ему поддаваться (мысленно, конечно же, ругает себя за такое поведение, но внутренние демоны не дремлют, и им совсем не нравится происходящее; не нравится, что мальчик слишком слаб перед учителем, что неосознанно ведётся на его провокации. «Он не для тебя, — нашёптывают они. — Не позволяй ему украсть твою бдительность, не позволяй управлять собой. Он сделает тебе больно, как и все остальные»).
Арсений Сергеевич тяжело вздыхает, и его глаза словно грустнеют, но Антон не уверен.
— Антон, я не выпущу тебя из машины до тех пор, пока ты не поешь, — предупреждает учитель, и мальчик вдруг снова видит его… Так отчётливо видит это необъяснимое тепло во взгляде. До этого словно покрытые ледяной коркой, глаза оттаивают и становятся похожи на два чистейших лазурных океана, заставляющих в животе что-то волнующе затрепетать. — Пожалуйста, — добавляет с такой несвойственной ему мягкостью, и Антон чувствует, что тонет; беспомощно тонет в глазах напротив, даже не пытаясь сопротивляться.
Он краснеет и принимает из рук еду, не в силах отказать, когда его просят так (не ругая, не приказывая, а просто касаясь взглядом, под которым ощущаешь себя действительно… нужным. На него так даже родная мать никогда не смотрела). Антон не хочет прекращать этот зрительный контакт, но приходится. Он опускает голову, пряча смущённую улыбку, и думает: «Что мне нужно сделать, чтобы вы посмотрели на меня так снова?»
Оставшуюся часть поездки они проводят молча: Арсений Сергеевич сосредоточенно управляет автомобилем, изредка бормоча что-то о тупых водителях, а Антон ест бургер, стараясь не мычать от удовольствия (но это действительно вкусно). Мальчик ел такую еду лишь пару раз в своей жизни и сейчас чувствует себя таким довольным, что даже стыдно (какой-то несчастный бургер стал для него чем-то особенным).
Утолив голод, Антон смотрит в окно и замечает, что они почти подъехали к школе (сердце тут же бухается куда-то в желудок, а и без того влажные ладони потеют ещё сильнее). В мозгу уже созревает план побега, и мальчик пищит:
— Арсений Сергеевич, остановите у магазина. Я не хочу, чтобы нас видели вместе.
Учитель усмехается.
— Почему? Стесняешься меня?
— Ну… — мямлит Антон, кусая губы. — Это к-как то неправильно, — бросает на мужчину умоляющий взгляд, повторяя, — остановите… пожалуйста.
— Извини, конечно, но я тебе не доверяю, — отвечает Арсений Сергеевич, и мальчик думает, что всё, это конец; он не может заявиться в школу в учительской машине, неужели сам мужчина этого не понимает? — Вдруг ты сбежишь?
— Арсений Сергеевич, я не настолько отчаянный! Вы же потом от меня не отвяжетесь, — Антон правда не настолько ку-ку. Ему просто нужно постоять на свежем воздухе и покурить, собраться с мыслями. Он не намерен снова подводить мужчину (и себя).
— И то верно, — лицо Арсения Сергеевича принимает задумчивый вид (но вряд ли он действительно задумывается о том, что скажет после), — ну ладно, так и быть, — вздыхает, выруливая в сторону магазина. — Но имей в виду, что перед первым уроком я зайду и проверю, явился ли ты. И, не дай бог, я не увижу тебя в классе — пеняй на себя.
— Хорошо, — Антон сразу же открывает дверь и выпрыгивает из машины. В нос ударяет свежий морозный воздух, и мальчик жадно его вдыхает, чувствуя себя на свободе (бабочка выбралась из банки, но жить спокойно ей осталось недолго).
Проводив взглядом уезжающий автомобиль, мальчик заходит за угол магазина и достаёт из кармана пачку сигарет. Дрожащими пальцами закуривает, пытаясь игнорировать тревожно бьющееся сердце, стук которого отдаётся болью в рёбрах. Прислоняется спиной к холодному бетону и думает, что нужно позвонить Диме (наконец вспоминает о том, что у него есть друг, и Антон, оказывается, не такой уж одинокий; только напоминать себе об этом нужно почаще). Вытаскивая телефон из кармана, звонит одному из двух абонентов в своей записной книжке, но ровный женский голос на той стороне трубки сообщает, что на его счету недостаточно средств для совершения звонка. Чертыхнувшись, Антон еле подавляет в себе желание разъебать мобильник об асфальт. Тушит окурок о стену и тут же достаёт из пачки новую сигарету, оказавшуюся последней (вообще он нечасто курит две за раз: денег на то, чтобы покупать по пачке в день, у него, естественно, нет, но сейчас у него ёбаная трясучка).
Он нервно оглядывается по сторонам и замечает неподалёку компанию подростков примерно его возраста (они гогочут на всю улицу, по очереди пиная стеклянную бутылку). Антон весь съёживается, опуская взгляд (молясь о том, чтобы те прошли мимо, не заметив его). Он знает, что эти парни учатся в параллельном классе — они пару раз толкали его на перемене в коридоре, обзывая «мешком с костями», но в основном к нему не лезли. Как ни странно, над Антоном в школе издеваются не слишком охотно (все говорят, что он странный, нелюдимый и плохо одевается, но пинки, как некоторым, ему за это почти не прилетают). Куда чаще его просто сторонятся, думая что тот заразный и принимает наркотики. Только порой эти брезгливые взгляды хуже любых обзывательств и пинков (словно в глазах людей ты и не человек вовсе, а прокажённый).
К счастью, парни проходят мимо, и Антон с облегчением выпускает из лёгких сигаретный дым, а затем затягивается так глубоко, что глаза слезятся, а в носу начинает свербеть. Смотрит в пасмурное небо и, кривя губы в мрачной улыбке, вспоминает о маме.
песок (пол), но он пока держится. — Это моё место, и я не собираюсь его уступать! Особенно этому недоразумению!
— Настюх, да сдался тебе этот Позов? — выкрикивает один из одноклассников. — Садись ко мне, будем целоваться, — он издевательски вытягивает губы трубочкой, от чего класс взрывается смехом.
— Заткнись! — шикает на него Настя, всё ещё неотрывно смотря на Антона, прожигающего взглядом парту. — Шастун, я неясно выразилась? Съебись отсюда! — она сердито складывает руки на груди, и Антон вздыхает, понимая: «С этой истеричкой бороться бесполезно». Наверняка у них с Димой любовь-морковь и всё такое; он вовсе не собирается им мешать, поднимая с пола рюкзак и вставая из-за парты. Пухлые губы девушки расплываются в победной улыбке.
«Нашла, блин, чему радоваться… — мысленно ворчит Антон и, опустив глаза в пол, плетётся к последней парте, за которой обычно всегда и сидел (что ж, не стоит изменять традиции), — и почему я раньше не обращал внимания на то, какая ты сука?»
Антон плюхается на стул рядом с окном и вытаскивает из рюкзака потрёпанный учебник вместе с тетрадью. Блин, а ручки-то у него и нет. Ну и похер, он всё равно не собирается ничего писать (просто весь урок будет пялиться в окно. Что, к слову, уже и начал делать, опираясь кулаком о щёку).
Однако не проходит и минуты, как рядом с ним приземляется чьё-то тело. Дёрнувшись, Антон поворачивает голову, и его брови удивлённо ползут вверх, когда он видит, что это тело — никто иной, как Позов. Он аккуратно кладёт на стол учебные принадлежности и говорит:
— Как же я заебался сидеть с этой дурой за одной партой.
— Эм… я думал, что она тебе нравится, — Антон озадаченно почёсывает затылок, в то время как Позов смотрит на него, как на придурка.
— Она? Ну уж нет. К тому же она сидит рядом только для того, чтобы я ей на уроках помогал, — выдаёт Дима уверенное, а уже через секунду расплывается в довольной улыбке. — У меня вообще-то девушка есть, — бормочет он, и его глаза блестят сквозь стёкла очков. — Катей зовут, и она в сто раз круче этой дуры.
— Серьёзно? — Антон тоже улыбается, искренне радуясь за друга. — А почему ты не говорил мне о ней?
— Ну… я был не уверен, что нравлюсь ей, но теперь мы точно вместе, и сегодня пойдём на свидание, — отвечает Дима несколько смущённо. — Я думаю, ты должен познакомиться с ней, она клёвая. И я говорю объективно, а не потому что запал на неё.
— Да, конечно, познакомлюсь как-нибудь, — соглашается Антон, хоть и не думает, что ему это нужно. Вряд ли он произведёт на Катю приятное впечатление, ведь в нём нет ничего интересного, да и общаться он нормально не умеет, особенно с девушками. Всё закончится тем, что он опозорится перед ней, будет выглядеть полным дураком на её фоне и на фоне Димы. Ему комфортнее быть одному.
Вера Ивановна, учительница математики, заходит в класс одновременно со звонком. Антон поднимается со стула вместе с другими учениками, думая, есть ли у него шанс остаться незамеченным. Учительница обводит класс внимательным взглядом, замирая на третьей парте, где обычно сидел Дима — её любимый ученик. Она хмурится, скользя взглядом дальше (до тех пор, пока не останавливается на самой задней парте у окна). Антон опускает плечи, смотря себе под ноги (его лицо пылает, а в ушах стучит кровь). Как же он ненавидит это!
— Так-так-так, кого я вижу?! — удивлённо произносит Вера Ивановна, надевая очки. — Да это же Антон Шастун собственной персоной! Ну и где тебя целый месяц носило, позволь полюбопытствовать?
— Я болел, — бурчит в ответ мальчик, не поднимая глаз (чувствуя, как всё внимание одноклассников снова обращено к нему).
— Болел? И кто же это сможет подтвердить?
Антон уже было открывает рот, чтобы ответить, но вежливое «здравствуйте», принадлежащее очень знакомому голосу, заставляет его вздрогнуть и поднять глаза. Около учительницы стоит Арсений Сергеевич в белой рубашке и тёмно-синем приталенном костюме.
— Вера Ивановна, я буквально на минутку, — обращается он к коллеге и открывает какую-то тетрадь. — Кто сегодня отсутствует? — спрашивает у класса, и, обводя хмурые лица взглядом, останавливается на одном (отчего оно мило краснеет).
Это так странно для Антона. Ему кажется, что этот заинтересованный взгляд замечают абсолютно все (он проникает прямо под кожу, так что её покалывает горячими иголками). Сердце бьётся через раз, а колени дрожат, подкашиваясь, и Антон чувствует себя таким… голым.
— Арсений Сергеевич, вы представляете? Шастун первый раз за месяц решил заявиться в школу! — сообщает учителю Вера Ивановна, будучи абсолютно уверенной, что тот её поддержит. — Вот чудеса! — всплёскивает она руками.
Но Арсений Сергеевич, сдержанно улыбнувшись, лишь произносит на этот счёт короткое «я вижу», и отметив всех прогульщиков, выходит из кабинета.
После его ухода Антон снова обретает способность дышать.
***
Антон, пересиливая внутренний страх, всё-таки заходит в класс (позади остаются мучительно длинный коридор, смеющиеся в нём подростки, глаза у которых блестят, как золотые монеты на солнце, и укоризненный взгляд учительницы английского языка, с которой он так неудачно столкнулся и пролетел мимо, даже не поздоровавшись). А теперь он здесь: застыл на пороге кабинета, нервно поправляя рюкзак и изо всех сил стараясь не отводить глаз от пялящихся на него одноклассников (под их пристальными взглядами он чувствует себя словно под пулями). Один из одноклассников, сидящий на парте, расплывается в широкой улыбке и удивлённо присвистывает. — О, Шастун, а мы уж думали, что ты сдох! По полупустому классу проносятся нестройные смешки, и Антон хмурится, сжимая губы в тонкую линию (а ещё — кулаки). Но мальчик знает, что не посмеет применить их на практике, ведь как бы ему ни было обидно, он не чувствует в себе достаточной силы, чтобы дать отпор. Поэтому всё, что делает Антон — саркастично усмехается, смотря на одноклассника с таким же презрением, что и он: — Но я здесь, как видишь. — И очень жаль, — отвечает тот, мерзко ухмыляясь. — Твоя уродливая морда не вписывается в наш коллектив. Антон честно старается пропускать мимо ушей подобное, но когда твоя самооценка покоится где-то на дне, не принимать близко к сердцу оскорбления окружающих трудно. Так чертовски трудно, что, наверное, лучше перерезать себе вены или повеситься, чтобы больше никогда не слышать ничего из этого. У Антона, кажется, перехватывает дыхание, и он беспомощным взглядом пробегает по классу, желая найти хоть одно лицо, от которого не веет брезгливостью или насмешкой. И он находит — лицо своего единственного друга, который сидит на третьей парте у окна и смотрит на него с сочувствием. — Да хватит, на свою рожу посмотри сначала, — неожиданно вступается за одноклассника Суркова (Антон помнит, что пытался дружить с ней в начальной школе, но после его возвращения из детдома их отношения как-то охладели, да и общих интересов у них никогда не было. Но она хотя бы всегда относилась к нему с добротой, не ведясь на подстрекания своего парня, который, к слову, и является тем, кому Антон сейчас так сильно хочет врезать). — Антон, не слушай его, — улыбается Оксана мальчику, и тому действительно становится легче. Он выдавливает из себя ответную улыбку и, подходя к третьей парте, неуверенно садится рядом с Димой, думая, хочет ли тот вообще, чтобы он сел к нему. — Привет, — приветствует его Антон, поёрзав на холодном стуле. — Здорово, — бормочет Позов без особого энтузиазма, и его вид кажется мальчику каким-то хмурым, отстранённым. — Ты обещал мне прийти вчера. Но не пришёл, — подмечает Дима, поправляя очки, и Антон тут же отводит взгляд, чувствуя вину. Ну да, он пообещал; только в собственные слова ему поверить так и не удалось. — Прости. Я… не смог, — мямлит Антон и тут его осеняет — он уже говорил это недавно, и даже знает, кому. «Получается, вчера меня ждали сразу два человека, и я разочаровал обоих. Ну да, в этом я мастер». — Почему? — лицо Димы смягчается, и он внимательно рассматривает пристыжённое лицо друга. — Тебя снова избил отец? — Ну… — замявшись, Антон рассуждает: «Отец меня действительно избил, и если я отвечу на вопрос Димы утвердительно, это не будет считаться ложью», — да, — он кивает, отгоняя настойчивые мысли о том, что «да, отец избил его, но это было после того, как он не пришёл в школу». Лучше бы пришёл, серьёзно. Тогда бы удалось избежать половины проблем. — Ясно, — вздохнув, Дима ободряюще улыбается. — Ну раз так — ты прощён. Наверное, не стоило винить тебя, не разобравшись в ситуации, — он похлопывает друга по плечу, отчего тот еле заметно морщится (кажется, Позов задел один из синяков). — Во всяком случае, я рад, что ты здесь… значит, мои слова для тебя действительно что-то значили. Чёрт, чёрт, чёрт… Антон чувствует себя таким куском дерьма, потому что здесь он вовсе не из-за Димы. Более того — если бы не один настырный учитель, мальчик бы так и продолжал обходить это адское здание стороной. Но он здесь и уже не считает себя хоть капли достойным дружбы с таким человеком, как Позов. Антон горбится и опускает голову, рассматривая неприличные рисунки и надписи на парте. Тут даже есть про него одна, гласящая, что «ШАСТУН АНТОН — ГАНДОН» (и сейчас с этим званием мальчик полностью согласен). — Шастун! — Антон дёргается, слыша звонкий девчачий голос у себя над ухом. Медленно поднимает взгляд, и сердце на несколько секунд замирает (ему знаком этот слащавый голосок, знакомо смазливое лицо без единого прыщика и серо-голубые глаза, смотрящие с высокомерием, которому позавидует любая королева). Настя, по сути, и является королевой: королевой школы, о чём не ленится упоминать на каждом углу. Она красивая. Очень. Антон признаётся, что восхищался ей наравне с другими парнями, но, конечно же, понимал, что шансов у него ноль. Настя никогда не улыбалась ему, не флиртовала даже ради собственной выгоды, что частенько проворачивала с другими парнями, — одним словом, принимала его за пустое место. И сейчас она стоит совсем рядом, благоухая цветочными духами и смотря на него поверх головы. — Это моё место, а ну-ка свалил, — заявляет Настя на повышенных тонах, откидывая назад белокурые волосы. Антон пялится на неё не в силах вымолвить и слова. Она никогда не говорила с ним. Ни-ко-гда. Антон даже не был уверен, помнит ли девушка, как его зовут. И знаете… лучше бы она и дальше обходила его стороной, потому что её самовлюблённое лицо в этот момент Антону по-настоящему противно. Он не знает, что изменилось (в ней или в нём); просто думает: «Она красивая. Но я лучше проглочу собственный язык, чем признаюсь ей в этом когда-нибудь». — Насть, ты можешь пересесть на другое место? — обращается к однокласснице Дима, и её лицо буквально вытягивается от удивления. Она-то думала, что Позов только и мечтает о том, чтобы сидеть с ней рядом, а тут такое. — Нет, я не могу! — пищит она, и все присутствующие в классе на неё оборачиваются. Снова эти насмешливые взгляды, от которых Антону хочется зарыть голову в* * *
На первом же уроке Антона вызывают к доске. И это вовсе не удивительно. Так же, как и то, что мальчик тупит над заданным уравнением добрые пятнадцать минут. Он топчется у доски и крошит ни в чём неповинный мел, пока Вера Ивановна засыпает его вопросами, ни на один из которых он ответа, естественно, не знает (и Вера Ивановна знает, что он не знает, но всё равно продолжает мучить с завидным упорством). Ещё немного, и он запихнёт ей этот грёбаный мел в самую глотку. Наконец, она велит ему садиться на место, говоря, что он безнадёжный случай, и больше двойки поставить ему никак нельзя. Антон не спорит. Антону абсолютно наплевать. — Даже не представляю, каким образом ты будешь сдавать ЕГЭ, — с тяжёлым вздохом произносит Вера Ивановна, и мальчик думает: «Да никаким! Надо было валить из этой дыры после девятого класса». Дальше — хуже, потому что учительница раздаёт всем чистые листочки вместе с заданиями для самостоятельной работы. Мельком пробежав по ним взглядом, Антон понимает, что ничего не понимает, и роняет голову на сложенные руки, намереваясь провести оставшийся урок именно в таком положении. Ну да — он тупой. Антон не сразу замечает, как Дима берёт его вариант и, вчитываясь в задание, начинает решать. Уже скоро перед носом мальчика оказывается листок с готовым решением, и Позов просит друга лишь об одном: по-быстрому переписать своим почерком. Антон недоверчиво на него косится, приподняв голову. — А ты? Времени до конца урока совсем немного осталось. — Не волнуйся, — отмахивается от него Позов. — На трояк я точно наскребу. — Блин, спасибо, конечно, — Антон с сомнением вглядывается в исписанный листок, — но не думаю, что училка поверит, что это я написал. — Поверить может и не поверит, но двойку точно не поставит, — уверяет его Дима, не отрываясь от решения уже своего варианта. — Может и занизит оценку, но меньше тройки ты не получишь, точно говорю. — Спасибо, — с благодарностью мямлит Антон, и в его груди словно скребут кошки: настолько тошно. Потому что Дима — хороший друг, а он — нет. Антон даже не думает о нём почти, находясь вне школы, с головой погружённый в собственные проблемы. Потому что ему нечего дать Диме взамен на его доброту, даже элементарного общения. Потому что таким, как Антон, лучше никогда не заводить друзей.
