Тринадцатая
1 июня 2020 г., 13:00
Когда Арсений припарковывается возле подъезда на следующее утро, Антон уже поджидает его, сидя на облупившейся лавке: щурясь от блеклых солнечных лучей, играющих на его лице, наблюдает за подъезжающим автомобилем (подрагивая от холода, обнимает себя руками и шмыгает покрасневшим носом). Автомобиль издаёт короткий сигнал, намекающий о том, что мальчишке уже пора бы забраться внутрь, что тот и делает (не потому что хочет, а потому что пиздец как замёрз). Открывая дверь онемевшими пальцами, быстро запрыгивает в тёплый салон и облегчённо выдыхает, чувствуя, как воздух в нём приятно покалывает лицо. Арсений Сергеевич, повернувшись к мальчику с переднего сиденья, смотрит на него с недовольством в глазах (ничего нового, в принципе).
— Шастун, почему ты не дома? — интересуется учитель, хмурясь.
«Потому что мне не поздоровится, если вы ещё хоть раз заявитесь на порог моей квартиры».
«Потому что у него сегодня выходной, и он точно не будет рад вас видеть».
«Потому что свежий воздух полезен для здоровья, а Света о моём здоровье очень печётся».
Интересно, какой из этих вариантов ответов Арсению Сергеевичу понравится больше? Правильно — никакой, поэтому Антон говорит, не скрывая иронии в голосе:
— Да во-о-о-т… Встал пораньше, решил прогуляться, — и даже выдавливает из себя кривую улыбку, потирая друг о друга ладони в попытке согреть их.
Учитель недоверчиво изгибает левую бровь.
— Ну и как прогулялся? Все нужные места отморозил? — усмехается (прежнее недовольство в голубых глазах растворяется, точно кубик льда; теперь его заменяет беззлобная насмешка). Не услышав ответа, Арсений Сергеевич вздыхает, и в его взгляде, при желании, можно прочесть: «Я знаю, что ты, как обычно, пиздишь, но злиться не стану — не дождёшься» (по крайней мере, Антон читает в них именно это и надеется, что не ошибся). — Думаешь, я не догадался, что ты специально меня на улице поджидал? — сердце у мальчика замирает, когда он заглядывает в глаза учителю; такие пронзительные, смотрящие прямо в душу, и сколько раз он уже залипает на них, неосознанно сравнивая их с его глазами (которые тоже, к слову, смотрят прямо в душу, но с целью разворошить её и причинить боль. В то время как Арсений Сергеевич не желает ему ничего плохого — Антон знает — чувствует — это). Поэтому глаз не отводит (но это вместо него делает учитель, отворачиваясь и устремляя взгляд вперёд). — Не хотел, чтобы я в квартиру заходил, значит, — произносит, постукивая пальцами по рулю.
Антон хмурится, моргнув несколько раз, чтобы отогнать странную пелену, вызванную глазами учителя.
— О, да вы просто мистер проницательность! — ёрничает, не изменяя себе.
— А если бы я в пять утра приехал? — интересуется Арсений Сергеевич, слегка прищурившись. — Что бы ты делал тогда?
— Ну… Тогда бы я вызвал для вас психиатрическую помощь, — выдаёт Антон, и с губ учителя срывается короткий смешок.
— Не язви, а то язык отсохнет, — отвечает он абсолютно беззлобно, и Антон даже удивлён, что тот всё ещё не начал читать ему морали, как это делает обычно (и никаких тебе укоризненных взглядов, пропитанных антарктическими льдами). Учитель сегодня вообще какой-то по-особенному уютный, и от него веет теплом — с таким Арсением Сергеевичем даже спорить как-то не хочется.
— Ты хоть завтракал? — учитель перехватывает взгляд Антона в зеркале заднего вида, но тут же поправляет сам себя, махнув рукой в сторону мальчишки. — А, хотя чего я спрашиваю… Конечно же, нет, — утверждает со вздохом и смотрит на наручные часы. — Ну раз времени у нас ещё вагон, заедем по пути в одно хорошее кафе. Тут недалеко, — с этими словами Арсений Сергеевич поворачивают ключ зажигания, отчего автомобиль начинает издавать рычащие звуки.
Антон недоверчиво косится на мужчину, складывая руки на груди. Он не хочет в кафе. Там ему делать совершенно нечего.
— Только не смейте меня снова кормить, — ворчит мальчик, на что Арсений Сергеевич отвечает снисходительной усмешкой.
— А с чего ты взял, что я собираюсь тебя кормить? Я, между прочим, сам ещё не завтракал. Даже кофе не попил — так сильно хотел тебя увидеть. И, желательно, живым и невредимым, — непринуждённым тоном произносит Арсений Сергеевич, и Антон понуро опускает голову, думая: «Ну и зачем вам это? Не высыпаться, жертвовать собственным комфортом, нянчась со мной? Кто я для вас: игрушка-тамагочи, что ли?» Но где-то в глубине души эти мысли не вызывают злости или отторжения (от них странно, а ещё тепло, словно кто-то разжёг слабый огонь в тёмной и затхлой пещере. Но этот огонь не то чтобы по-настоящему греет — скорее, создаёт иллюзию. Однако Антону пока хватает и этого, чтобы почувствовать себя более… живым).
* * *
На двери кафе вывешено объявление, гласящее о том, что заведению требуются официанты. Антон берёт это на заметку (возможно, шансов устроиться у него мало, но, как говорится, попытка не пытка. К тому же к отказам он уже давно привык. Так что, да — стоит зайти сюда без учителя и поинтересоваться насчёт работы, ведь сейчас она ему позарез нужна (проблема лишь в школе, отнимающей у него уйму необходимого времени. А ещё в том, что он несовершеннолетний и устроиться на полный рабочий день ему, в любом случае, не светит). Арсений Сергеевич выбирает столик возле окна, и Антон нехотя садится напротив мужчины, прожигая того хмурым взглядом. Улыбчивая официантка приветствует их, принося меню, которое мальчик, в отличие от учителя, открывать не спешит. У него нет денег, а есть за чужой счёт снова он не намерен. Нарочито увлечённо пролистывая глянцевые страницы, Арсений Сергеевич переводит взгляд на мальчика (пристально смотрит на него поверх меню, отчего светлые брови смыкаются на переносице, а губы недовольно поджимаются). — Ты собираешься что-нибудь заказывать? — спрашивает учитель, и Антон отводит взгляд, непроизвольно прикусывая внутреннюю сторону щеки. — Не-а, — отвечает, поёрзав на стуле, — есть что-то совсем не хочется. Арсений Сергеевич откладывает меню, с подозрением сканируя лицо мальчика взглядом. — Ты всегда так говоришь, но твой желудок с этим явно не согласен, — произносит учитель спокойно, но его губы сливаются в тонкую линию, выдавая скрытое недовольство их хозяина. — Или ты хочешь снова довести себя до той стадии, когда от голода будешь готов на воровство и попрошайничество? Ну всё — начинается. Прежний Арсений Сергеевич вернулся со своими глазами-ледышками и уже готов вправлять мальчику мозги («себе пусть для начала вправит, у него тоже с ними не всё в порядке, видимо»). — Я не попрошайничал, — фыркает Антон, сверкнув глазами. И тут же прикусывает язык, понимая, что именно это он, по сути, и делал. Но он не собирался, это Арсений Сергеевич вынудил его, заставив вернуть булки на место. Антон валился с ног от голода и другого выхода просто найти не смог. А обернулось всё, блядь, вот этим. — Ой, да если хотите знать, вы сами до этого довели, — озвучивает мальчик собственные мысли, насупившись. — Да ну? — Арсений Сергеевич в некотором изумлении выгибает бровь, усмехаясь. Несколько долгих секунд неотрывно смотрит на Антона, а затем говорит, коротко вздыхая (его взгляд снова теплеет, а ещё вроде как наполняется грустью). — Слушай, у меня нет настроения с тобой спорить. Выбери что-нибудь, а я заплачу. — Нет, — упорно стоит на своём Антон, отодвигаясь от стола и вытягивая длинные ноги. Хмурится, складывая руки на груди.— Вы и так уже много денег на меня спустили. К тому же я не содержанка какая-нибудь, — его левую ногу потрясывает от напряжения, сковавшего всё тело. — Хорошо. Тогда заплати за себя сам, — напирает Арсений Сергеевич, и его корпус непроизвольно наклоняется вперёд. — Света ведь даёт тебе карманные деньги? — а вот это уже запрещённый приём, и Антон застывает, тупо уставившись на учителя. Ага, как же… Всё, что она ему может дать — это смачный подзатыльник. В груди ощутимо сдавливает, и Антон, пытаясь побороть подступающую панику, набирает в лёгкие побольше воздуха (делает глубокий вдох). — Даёт, — говорит мальчик на выдохе. — Но их не хватит на то, чтобы поесть в кафе, — морщит аккуратный нос, в кои-то веки оставаясь довольный своим ответом. Но Арсений Сергеевич, как обычно, ставит его в тупик, доставая из кармана бумажник (то ли специально, то ли действительно веря ему: по его деревянному лицу истины не понять). — Я тебе добавлю, — учитель открывает бумажник и заглядывает внутрь. — Сколько у тебя на данный момент денег? — смотрит на мальчика выпытывающим взглядом из-под пушистых ресниц. Лицо Антона мгновенно бледнеет, а ладони под столом сжимаются в кулаки. Он прожигает учителя взглядом, думая о том, какой же тот всё-таки бесячий. Ну почему? Почему нельзя просто оставить его в покое? — Арсений Сергеевич, отвалите! — огрызается Антон на повышенных тонах, и на переносице учителя залегает глубокая складка. — Я приеду в школу и позавтракаю там. Арсений Сергеевич отвечает не сразу. Смотрит на Антона так внимательно, словно его лицо — полотно какого-нибудь именитого художника, рисующего в непонятном для него стиле (который непременно хочется разгадать). Но вскоре в глазах учителя появляется лукавый блеск, и мальчик ёрзает на стуле, смотря на него исподлобья (в который раз убеждаясь в том, что учитель странный; возможно, только для него, ведь таких людей, как Арсений Сергеевич, ему встречать ещё не приходилось). — Ладно, — неожиданно соглашается учитель, откладывая бумажник и поднимая руки в ретирующемся жесте. — Как хочешь, — и сразу подзывает к себе официантку, чтобы сделать заказ (она приветливо ему улыбается, занося ручку над блокнотом). — Мне, пожалуйста, порцию блинов с клубничным джемом, омлет, чашку эспрессо и апельсиновый сок, — Арсений Сергеевич вежливо улыбается девушке в ответ и, предварительно повторив заказ, она утвердительно кивает и уходит. Антон молчит. Арсений Сергеевич тоже. Некоторое время они сидят в тишине, настойчиво игнорируя присутствие друг друга: учитель, то и дело потирая глаза, залипает в телефоне, Антон же просто сидит, пялясь то на мужчину, то на немногочисленных людей, завтракающих в кафе. Напряжённый взгляд невольно останавливается на симпатичной девушке, расположившейся за столиком неподалёку от него. Она смеётся, болтая с парнем, который сидит напротив и ненавязчиво поглаживает её ладонь. Они выглядят… счастливыми, и Антон отчего-то смущается, смотря на них, но глаз отвести всё равно не может. Сердце в груди как-то странно сжимается, и он думает: «А будет ли у меня когда-нибудь девушка? И будет ли она так же мне улыбаться? Смогу ли я сделать её счастливой? А она меня?» Эти мысли моментально вгоняют в краску и заставляют пульс участиться, к тому же сероглазая незнакомка внезапно переводит на него взгляд, словно почувствовав, что на неё пристально смотрят. Антон поспешно отводит глаза и понимает: всё то время, пока он пялился на девушку, учитель, очевидно, пялился на него (час от часу не легче). Губы учителя трогает странная улыбка, от которой у Антона жжёт в районе груди (он непроизвольно опускает на неё ладонь и потирает). Сглатывает, внезапно вспоминая о чём-то важном, и его лицо тут же меняется, принимая серьёзный вид. — Арсений Сергеевич, давайте поговорим? — произносит Антон доверительным тоном, придвигаясь к столу и слегка поддаваясь корпусом вперёд. — Ну… — брови учителя еле заметно изгибаются. Опуская руки на стол, он сплетает между собой пальцы и немного склоняет голову вбок в выжидающем жесте. — Давай поговорим, — впивается в лицо Антона въедливым взглядом, отчего тот ёрзает на стуле, не зная, куда себя деть. — Я внимательно тебя слушаю. — Эм… — внезапно мальчик теряет все слова, крутившиеся в мыслях до этого. — О чём говорить-то будем? — поддразнивает его учитель, усмехаясь. Зажмурив веки, Антон делает вдох и быстро выпаливает (практически на одном дыхании): — Я думаю, вам не стоит приезжать ко мне домой по утрам, — и тут же замирает, распахивая глаза и с лёгкой дрожью ожидая ответа. Ни один мускул на лице учителя не шевелится, и он явно не удивлён тем, что сказал Антон. Откидываясь на спинку стула, Арсений Сергеевич неотрывно смотрит на сконфуженного мальчика и произносит абсолютно бесстрастным тоном: — Почему же? — Ну… Это как-то неловко, — мямлит Антон, думая лишь об одном: «ЛИШЬБЫНЕОБЛАЖАТЬСЯЛИШЬБЫНЕОБЛАЖАТЬСЯ». Он должен сделать так, чтобы учитель поверил ему, иначе всё пойдёт по пизде. Он не должен грубить, хамить, срываться на колкости (не должен рвать и так до предела натянутую между ними нить). Антон правда хочет как лучше (лучше для всех, а не только для себя одного). — И неправильно. Вам приходится рано вставать из-за меня, и всё такое… Жертвовать комфортом, — лицо Антона кривится от собственных слов (всё-таки облажался, судя по насмешливым искрам в глазах учителя). — Ну… Что ж теперь поделать? — Арсений Сергеевич лишь пожимает плечами, не стирая с лица усмешку. — Я взвалил на себя эту ответственность — мне и отвечать. Ну да — он абсолютно точно издевается. Кретин. У Антона аж кровь в венах закипает — настолько хочется огрызнуться в ответ. Но это не поможет, если только сделает всё ещё хуже, поэтому мальчик усилием воли заставляет себя проглотить нежелательное раздражение, застрявшее поперёк горла, словно кость. И думает: «Может, просто перестать притворяться? Сказать так, как есть. Как чувствую. И будь что будет». И после недолгого молчания Антон, наконец, решается: — Арсений Сергеевич, давайте начистоту, — смотрит на учителя весомым взглядом, и тот, наконец убрав с лица дурацкую усмешку, хмурится. — Оттого что вы будете совать свой нос в нашу семью, ничего, по сути, не изменится, — выдаёт Антон как на духу, заставляя Арсения Сергеевича ощутимо напрячься. — Вы только сделаете хуже и мне, и себе. Я понимаю, что вам неймётся, что вы борец за справедливость, и всё такое, но… — мальчик на несколько секунд останавливается, сглатывая вязкую слюну. — Не надо, хорошо? — заглядывает учителю прямо в глаза, и ему кажется, что он чувствует (чувствует невидимую, почти невесомую связь, образовавшуюся между ними; её нельзя потрогать, увидеть, но можно ощутить на ментальном уровне). «Вы ведь способны понять меня, не так ли?» — Я не собираюсь больше прогуливать школу, и вам незачем меня контролировать. Арсений Сергеевич не спешит с ответом (в его посветлевших глазах плещется глубокая задумчивость). Он смотрит в одну точку, находящуюся слева от Антона, поджимает губы и то и дело хмурится, словно пытаясь решить что-то для себя. А чуть позже говорит, всё так же разглядывая пустоту: — Дело не только в школе, Антон, — его лицо неподвижно, и рот, вяло шевелящийся на нём, выглядит почти комично. Только вот от слов, которые он произносит с явно искренним сочувствием в голосе, Антону смеяться совсем не хочется (разве что плакать и, возможно, даже не от грусти, а от чего-то ещё, заставляющего чувствовать себя и плохо, и хорошо одновременно). — Я серьёзно опасаюсь за твоё психическое и физическое здоровье. Твоя семья… — Арсений Сергеевич на секунду замолкает, задумавшись, и издаёт тяжёлый вздох, — она переходит все допустимые границы, понимаешь? — переводит на мальчика беспомощный взгляд, и Антон читает в нём: «Я не знаю, как тебе ещё объяснить». Но ему объяснять ничего не нужно. — Возможно, ты уже привык к этому, но то, как они поступают — это ненормально. Для меня это дико, и я… — Арсений Сергеевич потирает двумя пальцами переносицу, пытаясь подавить отчётливую дрожь в голосе, — волнуюсь. Я не хочу, чтобы ты страдал. У Антона аж слёзы к глазам подступают, потому что это так… приятно. И он не знает, чем заслужил такое отношение, правда. Он ведь так груб с учителем, постоянно на него огрызается… И Арсений Сергеевич не должен его жалеть. Ему правда не стоит делать этого — привязывать Антона к себе (хорошим это не закончится). Низко опустив голову, мальчик незаметно стирает влагу с краешков глаз. — А я не хочу, чтобы вы за меня волновались, — отвечает, сдавленно всхлипнув и вырисовывая подушечкой пальца незамысловатые узоры на скатерти (так проще сосредоточиться и собрать мысли в кучу). — Со мной будет всё в порядке, правда. Я ведь сейчас с вами, живой и невредимый, и мне осталось совсем недолго терпеть… их, — Антон чувствует, как пристально смотрит на него учитель, и ёжится, поведя плечами (словно пытаясь ненавязчиво сбросить с себя этот взгляд, ведь он ощущается слишком грузным). — Я выберусь из этого дерьма, обещаю. А вас в это вмешивать не хочу. Я ведь жил без вас как-то раньше. И сейчас проживу, никуда не денусь, — рассуждает, а самому от этих рассуждений так тошно, что и верить-то в них не получается. — Может и проживёшь, — покусывая губу, учитель изучает Антона задумчивым взглядом, подёрнутым мутноватой дымкой. — Но только если у тебя будет хоть какая-то моральная поддержка. Антон часто моргает, отгоняя слёзы, подступающие с новой силой. Арсений Сергеевич такой… заботливый (возможно, он не хочет раскрывать в себе эту сторону, но мальчик её видит, и он благодарен; благодарен, хоть и не знает, как показать это). Заливаясь смущённым румянцем, Антон старательно прячет взгляд, выдавливая из себя тихое: — Вы можете меня поддерживать, но… — лицо мальчика принимает плаксивый вид, а нижняя губа подрагивает, — не так, — прикрывая веки, Антон собирается с духом, чтобы дрожащим голосом вымолвить, — в общем, я не хочу, чтобы вы трогали мою… семью, — последнее слово даётся с особым трудом, вызывая внутри бурное отторжение, от которого к горлу даже подступает тошнота (возможно, всему виной нервы). Говорить об этом оказывается очень трудно: всё, что хоть немного касается их, задевает за живое и заставляет чувствовать себя просто ужасно. У Антона раскалывается голова, и он не хочет… так сильно не хочет продолжать этот разговор. К счастью, Арсений Сергеевич понимает это (или мальчику просто так кажется, ведь этот мужчина всё ещё остаётся для него загадкой). Устало вздыхая, потирает ладонями лицо, а после смотрит на Антона долгим внимательным взглядом (его глаза в этот момент сильно напряжены, и мальчишка боится, что капилляры в них вот-вот лопнут). Наконец учитель выпрямляется на стуле и говорит: — Хорошо, давай заключим сделку, — Антон заинтересованно ёрзает на стуле при слове «сделка» и «хорошо». Даже не верится, что Арсений Сергеевич решил в этот раз ему поддаться. — Я не лезу в твою семейку, а ты, в свою очередь, станешь послушным мальчиком, который не делает глупостей, — Антон недоверчиво хмурится и поджимает губы, услышав словосочетание «послушный мальчик». Оно не нравится, потому что звучит пугающе, навевая больные, неправильные ассоциации. — Договорились? — Арсений Сергеевич с немым вопросом в глазах протягивает мальчику руку. Сглатывая, тот пару секунд тупо пялится на неё, подсознательно отмечая, что ладонь у учителя широкая, увитая паутинками вен, но выглядит это красиво и ничуть не отталкивающе (Антон невольно сравнивает её с ладонью Светы, на которой тоже отчётливо проступают вены, но вот они, наоборот, пугают, слишком ярко контрастируя с бледной кожей, обтягивающей кости). Антон не может отказаться, ведь выбора у него, по сути, нет: лучше уж он будет послушным мальчиком для учителя, чем подбросит им ещё одну причину его ненавидеть (хотя для ненависти им вряд ли нужны причины — эти люди из неё состоят. Поэтому Антон не может отказаться — абсолютно точно нет). Прежде чем пожать руку учителю, он быстро вытирает влажные ладони о ткань толстовки (Антон не хочет, чтобы Арсению Сергеевичу было противно, а потные ладони — это противно). — Договорились, — бормочет, неуверенно вкладывая в чужую ладонь свою (она сухая, тёплая и немного шершавая). Вздрагивает, ощущая лёгкий разряд тока, обжигающий кожу и отдающийся прямиком в сердце, которое резко замирает. Наверное, Антон совершает ошибку, поднимая на учителя взгляд (заглядывая в его небесно-голубые глаза и не понимая, как… как они могут быть настолько красивыми; они будто и не настоящие вовсе, сделанные из какого-нибудь драгоценного камня. Антон не может оторваться от них — они его словно поглощают, затягивают в свою глубину)… — Ваш заказ, — из «глубины» доносится чей-то смутно знакомый голос: прорывается сквозь толщу воды, и Антон выныривает из неё, испуганный и сбитый с толку. Резко одёрнув руку, ударяется локтем о стол, но боли даже не чувствует — всё ещё приходит в себя. Официантка тем временем с неизменной улыбкой выставляет на стол заказанные блюда, старательно делая вид, что не замечает ничего подозрительного между этими двумя. К слову, Арсения Сергеевича ни в чём таком и не заподозришь: поправляя воротник рубашки, он сохраняет на лице бесстрастное выражение, пока Антон сидит напротив сам не свой, отчаянно краснея. Вскоре, пожелав им приятного аппетита, девушка удаляется, и они снова остаются наедине. — Ну вот и славно, а теперь ешь. Антон нерешительно поднимает взгляд на учителя (и когда он делает это, его действительно отпускает, потому что Арсений Сергеевич вовсе не чувствует себя неловко, осторожно двигая все имеющиеся блюда к Антону, а себе оставляя лишь чашку кофе). «Он… ничего такого не почувствовал». Значит ли это, что Антону не стоит зацикливать на этом внимание? Этот ток… он был таким мимолётным, пусть мальчик и до сих пор ощущает почти невесомое покалывание на кончиках пальцев. И странное томление в груди… Что это может быть? Это как-то пугает и нужно поскорее отвлечься; нужно забыть, ведь Арсений Сергеевич не в курсе — он ничего не почувствовал. Если он не почувствовал, значит, и Антон не должен чувствовать это. — Эй, с тобой всё нормально? — перед расфокусированным взглядом щёлкают пальцы, и мальчик вздрагивает, пару раз моргнув и сразу же уставившись на тарелки с едой возле собственного носа. — Эм… — хмурится, постепенно возвращая себе способность думать как Антон, которого он знает. — А к-как же вы? — смотрит на учителя исподлобья, пока тот с безмятежным видом отпивает кофе из чашки. — Я по утрам обычно не ем, — поясняет Арсений Сергеевич и вопросов в голове Антона становится ещё больше (хотя всё и очевидно, как ясный день). — Только пью кофе… — мальчик уже было в возмущении открывает рот, но учитель тут же прерывает его, выставляя указательный палец в предупреждающем жесте. — Тсс… — в голубых глазах мерцает игривый блеск. — Прежде чем что-то скажешь мне, помни про сделку. Или хочешь разрушить её в первую же минуту после соглашения? Будь хорошим мальчиком, Антон. Антон морщится и сжимает челюсть так сильно, что она начинает болеть. Ему не нравится, каким тоном Арсений Сергеевич произнёс последнюю фразу, будто издеваясь. Он такой сложный: то заботливый, то холодный, как айсберг, а то язвительный, как змей, и Антон не понимает, что во всём этом настоящее. Может, учитель просто играет с ним? Хочет приручить его как дикого зверька, а потом бросить? Может, вовсе не стоит ему доверять? «Он… ведь ничего не почувствовал. Он не чувствует ко мне тоже, что и я. Значит ли это то, что он притворяется?» Антон снова морщится и под проницательным взглядом учителя берётся за столовые приборы («я его игрушка: делаю так, как он хочет; и больше ничего»). — Приятного аппетита, — раздаётся непривычно ласковый голос, и Антон не хочет верить ему, правда не хочет. Но кожа, как назло, покрывается россыпью мурашек, и улыбка так и норовит коснуться приоткрытых в лёгком изумлении губ (мальчик торопливо прячет её, наклоняясь над тарелкой). И он внезапно думает, противореча сам себе, что быть игрушкой не так уж и плохо (если с ней хорошо обращаются, ухаживают, и всё такое). Лучше, чем это, ему ведь всё равно никогда не светит, и Антон мямлит в ответ тихое: «Спасибо». Он не может подозревать учителя. Учитель заботится о нём, и Антон должен быть ему за это благодарен (ведь ещё никто не заботился о нём так, как это делает Арсений Сергеевич). И тот вправе быть таким, каким захочет — Антон не может упрекать его в чём-либо, ведь он сам всего лишь несмышлёный подросток, которому до учителя, как до луны.* * *
Антон уже больше недели посещает школу без единого прогула и, кажется, идёт на личный рекорд (только вот рекорд этот ему совершенно никуда не упёрся, ведь изо дня в день чувствуя себя лишним среди одноклассников, желание сбежать проявляется всё отчётливее). В прошлом году мальчик хотя бы делал себе передышки: прогуливал школу по нескольку и более дней, на что учителя уже просто перестали обращать внимание (зато сейчас внимания от них хоть отбавляй — каждый урок: «А к доске у нас пойдёт… Шастун!» или «Шастун, тебе срочно нужны оценки, показывай домашнее задание». Хорошо хоть Позов ему помогает (даёт списывать домашку и подсказывает на самостоятельных). Если бы не он, Антон бы уже барахтался в этих двойках, как в глубоком болоте (и силы бы его очень быстро покинули). Только вот ЕГЭ Антону точно не сдать — там помогать ему никто не будет (и не то чтобы мальчика волнует это; просто учителя считают своим долгом напоминать об этом чуть ли не каждый раз, когда его видят. Спасибо, но Антон понял с первого раза, не настолько тупой). Арсений Сергеевич, к слову, тоже из таких. Антон-то наивно полагал, что он не будет придираться к нему, как остальные учителя, но тот пошёл даже дальше — заметив, что Позов помогает мальчику на уроках, рассадил их по разным углам. Ещё и на прошлой самостоятельной работе стоял только возле него, пока другие ученики спокойно списывали с учебников, лежащих на краю парты. Антон правда не понимает, чего Арсений Сергеевич добивается, то помогая ему, то портя жизнь ещё больше (не мужик, а ебучий ребус). Ещё и Света в последние дни начала докапываться до мальчика с особым усердием (ей, видите ли, надоело, что Антон перестал приносить деньги, ведь его многочисленные долги сами за себя не заплатят; к тому же водку тоже нужно на что-то покупать, а Антон, вместо того, чтобы работать, после школы до вечера просиживает у своего дружка, возвращаясь домой с пустыми карманами. Непорядок). Поэтому после того, как он чисто для профилактики надавал мальчику знатных пиздюлей, Света поставила Антону условие: либо он до конца недели приносит ей денег (без разницы, откуда он их возьмёт), либо она заставит его отсасывать мужикам за деньги, а, может, делать что и похуже (и мальчик понимает, что она не блефует). Поэтому он серьёзно напуган. Его трясёт со вчерашнего вечера, и он не может сконцентрироваться ни на чём, кроме угроз Светы. Антон решает свалить после этого урока и сходить в то кафе, в котором они с Арсением Сергеевичем завтракали неделю назад (может, ему сказочно повезёт, и кандидатов на эту работу больше не будет? Или над ним сжалятся и возьмут хотя бы посудомойщиком?). В любом случае, нужно что-то делать, а не сидеть на грёбаном уроке литературы, не понимая и слова из того, что говорит учительница (которая, к слову, единственная из всех не уделяет его персоне повышенное внимание, за что он действительно ей благодарен). Сейчас Людмила Игоревна сидит за учительским столом и разбирает с классом роман «Мастер и Маргарита», заданный одиннадцатиклассникам на лето. Антон её, конечно же, не слушает, ёрзая на стуле и грызя кончик ручки, которую одолжил ему Дима (к слову, уже третью за эту неделю, потому что мальчик постоянно их куда-то девает). — Поз, — Антон треплет записывающего что-то в тетрадь друга по плечу, и тот, выпрямившись, переводит на него вопросительный взгляд. — Я сваливаю после этого урока. Дима скептически хмурит брови, поправляя очки за дужку. — Что-то случилось? — интересуется он. Поднимая глаза к потолку, Антон беспомощно вздыхает. Он не хочет врать Диме, ведь тот всю эту и прошлые недели беспрекословно поддерживает его, забив на личную жизнь. После школы они либо гуляют по городу, либо сразу идут к Позову домой и залипают в телек, а потом в плейстейшен. В перерывах между этим Дима переписывается с Катей и уговаривает Антона с ней познакомиться, чтобы можно было зависать всем вместе (если честно, Антону вполне хватает одного Димы, и ему не нужен кто-то ещё; он не думает, что будет чувствовать себя комфортно в компании с Катей). С Катей, которую он видел только на фотографии в ВК и которой абсолютно точно не сможет довериться, ведь знакомство с ней кажется таким… пугающим. К тому же, Антон не хочет ощущать себя третьим лишним, когда Дима с Катей будут… ну, целоваться, и всё такое, что обычно делают влюблённые пары (наблюдать за этим будет крайне неловко). Антон не хочет терять друга, но и мешать ему — тоже, поэтому так даже будет лучше… Если мальчик найдёт себе работу, и у него больше не останется времени на посиделки с Позовым (хотя им и было весело; Антону так уж точно, и всё же… он не такой, как Дима, и беззаботная жизнь ему очевидно не светит). — Ну… — мнётся Антон, закусывая губу, — можно сказать и так, — обходится он уклончивой фразой, потому что несмотря на то, что они с Позовым дружат, тот многое о нём не знает. Например о том, что он периодически домогается до родного сына, или о его странных отношениях с учителем физики (потому что в жизни существует то, о чём лучше не рассказывать никому). — Только не спрашивай у меня, что именно. — Хорошо, — без всяких обид соглашается Дима, уже привыкший к тому, что Антон вечно всё скрывает («мальчик в футляре», как Позов в шутку его называет, когда Антон в очередной раз уклоняется от ответа). — Но что бы у тебя там ни случилось, помни… Я рядом, и помогу, если потребуется, — добавляет Дима, опуская ладонь на плечо друга и смотря на него с заботой во взгляде. Уголки губ Антона взлетают вверх в благодарной, но одновременно грустной улыбке (у мальчика пока не получается улыбаться другу без свербящей боли внутри, которая не позволяет почувствовать себя… правильно). — Я не сомневаюсь в этом, — отчего-то не в силах смотреть Диме в глаза, мальчик поворачивает голову прямо и так некстати встречается взглядом с глазами учительницы, которая в это время, как раз, искала себе подходящую жертву. Она тут же обращается к Антону, и её имя автоматически вычёркивается из его списка под названием «Учителя, которые ещё не успели меня достать». Людмила Игоревна жестом просит мальчика встать, и тот нехотя выполняет её просьбу (и да — он всё ещё ненавидит эти моменты, когда все присутствующие в классе поворачивают головы в его сторону, вспоминая о его существовании). — Расскажи мне, пожалуйста, где и когда разворачивается основное действие в произведении «Мастер и Маргарита»? — спрашивает учительница, не отрывая от ссутулившегося мальчика заинтересованного взгляда. Антон молчит, опустив голову и разглядывая свои кроссовки (думая о том, что их нужно бы протереть, а то уже все грязные — Арсению Сергеевичу, который всегда одет с иголочки, наверное, не понравится, что он такой неряха и не бережёт подаренные ему вещи). Мальчик думает о чём угодно, кроме вопроса, заданного учительницей. Подождав несколько секунд, она задаёт следующий: — Антон, скажи честно, ты читал роман? — её голос строгий, но в нём не слышится скрытого пренебрежения, которое присутствует в голосе у многих других учителей (и это вселяет каплю доверия, позволяя Антону не чувствовать себя так, будто он действительно безнадёжен). Мальчик, слегка покраснев, отрицательно мотает головой, а взгляда на учительницу поднять так и не решается. — В таком случае тебе нужно сходить в библиотеку и прочитать книгу хотя бы вскользь. В конце следующей недели запланирован тест по данному роману, а также сочинение, поэтому ты должен знать хоть что-то, — говорит Людмила Игоревна, и Антон бубнит себе под нос сдавленное «хорошо». Он не уверен, что учительница вообще его слышит, но сесть на место позволяет и даже не ставит плохую отметку в журнал, ограничиваясь предупреждением. Антон вспоминает, что Людмила Игоревна когда-то даже интересовалась его семьёй и отправляла к школьному психологу, потому что у мальчика, по её мнению, были явные проблемы с социализацией. Это было давно, классе в седьмом (сразу после того, как мальчик вернулся из детдома), но её попытки ни к чему не привели (он ещё тогда вёл себя более-менее адекватно, хоть и выпивал, Света тоже к нему не приставала с деньгами, ходила на работу и выглядела как здоровый человек). А проблемы с социализацией у мальчика были с самого детства (хоть и в детдоме навыки общения значительно ухудшились), поэтому Света списала всё на его мать и на то, что ему пришлось пережить в приюте (и тогда их вины в его поведении действительно ещё не было). Со временем всё, конечно, намного ухудшилось, но Антон стал достаточно сильным, чтобы вести себя как прежде и держать всё в себе. К тому же учителям стало на него как-то пофиг (он всегда был таким замкнутым и нелюдимым, и ничего особенного в его поведении они уже просто не замечают. Или не хотят замечать).* * *
По-тихому сбежать в начале урока у Антона не получается: как только он дёргает входную дверь, за капюшон его куртки хватает чья-то сильная рука и уверенно тянет назад (одним рывком приближает к себе за шкирку, точно нашкодившего котёнка). В нос ударяет ментоловый парфюм, и Антон против воли вдыхает его так глубоко, что в носу начинает свербить; в мыслях проскальзывает паническое: «Блядь. Только не он!» — Ну и куда это мы намылились? — раздаётся над ухом сердитый полушёпот, абсолютно точно принадлежащий учителю физики, который в данный момент стоит у подростка за спиной (горячее дыхание обжигает ушную раковину, и она очаровательно краснеет). У Антона перехватывает дыхание (его худые коленки подрагивают от перенапряжения, а сердце отбивает в груди глухой ритм). — Арсений Сергеевич, вы что, следите за мной? — выпаливает Антон с округлившимися то ли от страха, то ли от возмущения глазами и рвётся вперёд, однако учитель крепко держит его за капюшон, отчего тот буксует, беспомощно хныча себе под нос. — Ну не то чтобы слежу… — перекатывает на языке Арсений Сергеевич тоном, полным лукавства и скрытой угрозы, — скорее, приглядываю, иначе ты можешь наделать глупостей, — учитель говорит это прямо Антону в шею, так что она покрывается россыпью мелких мурашек, холодя разгорячённую от волнения кожу. — Хотя ты уже их делаешь. А как же наш уговор? Грудная клетка мальчика вздымается сильно и часто: Антону так чертовски некомфортно от тела, прерывисто дышащего позади и не дающего сделать ему даже шаг (мысли в голове путаются, собираясь в один бесформенный ком). — Отпустите меня, а то я вам врежу! — предупреждает мальчик на повышенных тонах (он пытается звучать угрожающе, но голос срывается на сдавленный писк). Стоит ли говорить о том, что данная угроза не производит на Арсения Сергеевича никакого впечатления? (а если и производит, то явно не такое, на которое надеялся Антон). Рука на капюшоне мальчика сжимается с ещё большей силой (хотя казалось, что сильнее уже некуда), и подошвы его ботинок вот-вот оторвутся от пола. Арсений Сергеевич издаёт что-то наподобие утробного рыка, становясь похожим на волка, сдерживающего внутри себя бурлящую злость (за шкирку разворачивает Антона и без всяких церемоний толкает его в сторону раздевалки, отчего сморщенное лицо мальчика едва не встречается с грязной плиткой). — Значит так… — командует Арсений Сергеевич, и от его стального голоса мальчик коротко содрогается всем телом, мечтая сжаться до размера бактерии (ему становится так плохо, когда с ним кто-то разговаривает в подобном тоне; это действительно ранит, хоть и по Антону этого, наверное, не понять), — раздевайся и живо ко мне в кабинет! Антон хмурится, обиженно сопя (всё ещё не чувствуя себя виноватым и не видя проблемы в том, что он всего-то захотел свалить с парочки неважных уроков; будто присутствие на них что-то резко изменит в его жизни). Но Арсений Сергеевич прожигает его укоризненным взглядом, а это значит, что он всё-таки провинился (по крайнем мере, в глазах учителя точно). Поэтому подростку ничего больше не остаётся, кроме как подчиниться — стаскивая куртку, он буквально швыряет её на крючок, так что она предсказуемо валится на пол. Вторая попытка оказывается более удачной и, делая глубокий вдох, Антон идёт за Арсением Сергеевичем с таким обречённым выражением лица, словно он не ученик, а заключённый под конвоем. Нервным движением руки пропуская Антона в пустующий кабинет физики, учитель заходит следом и запирает дверь на ключ. Мальчик гулко сглатывает, и его зрачки увеличиваются в размерах: подростка явно не прельщает перспектива остаться в закрытом помещении наедине с разъярённым Арсением Сергеевичем, хоть тот и вряд ли станет бить его или делать что-то в этом духе (но всё равно как-то стрёмно, и Антон неосознанно пятится назад до тех пор, пока не упирается поясницей в угол учительского стола). Убирая ключ в карман брюк, Арсений Сергеевич складывает руки на груди и медленно надвигается на Антона, подобно скале (его лицо так же неподвижно и лишь глаза угрожающе блестят, контрастируя с ним). — А теперь объясняйся, — требует учитель, останавливаясь в каких-то жалких сантиметрах от мальчика, и тому становится трудно дышать (лёгкие закупориваются, точно стеклянная колба, и оставшегося воздуха в ней катастрофически не хватает). — Насчёт чего? — выдавливает Антон, и в его широко-распахнутых глазах плещется паника вперемешку с недоумением. — Ты действительно такой глупый или просто притворяешься? — цедит Арсений Сергеевич, вряд ли осознавая, что этой фразой только отдаляет от себя мальчика, на сердце у которого и без того не осталось живого места (ещё немного, и оно просто не сможет нормально функционировать). — Мы заключили сделку, и ты обещал слушаться меня. Но что я вижу в итоге? Ты уходишь с уроков, даже не предупредив меня об этом. Антон хмурится, мечтая оттолкнуть учителя подальше от себя (так, чтобы тот врезался спиной в противоположную стену, но вряд ли у подростка хватит сил на это. А вот злости хватит, потому что он не сделал ничего такого. Тогда почему Арсений Сергеевич на него сердится? Он правда заслужил это?). — Арсений Сергеевич, да что вы из мухи слона-то раздуваете? — вскрикивает Антон, и учитель неодобрительно поджимает губы (вроде как собирается что-то сказать, но в последний момент передумывает, предоставляя мальчику возможность договорить). — Ну подумаешь — пропустил бы пару уроков. От этого бы что-то изменилось? Это ведь даже не русский и не математика, а какой-то сраный английский с физрой! — ну правда, чего он, блин, так взъелся? Если у него неудачный день, это не значит, что нужно срываться на учеников! Но у Арсения Сергеевича, как обычно, есть своё мнение на сложившуюся ситуацию, и оно в корне разнится с мнением Антона (ещё бы оно совпадало). — Может быть, и не изменилось, — учитель коротко пожимает плечами, засунув руки в карманы брюк, и его деланно-безразличный вид предвещает скорую бурю (в глазах таится скрытое разочарование, но почему-то Антон видит его предельно отчётливо сейчас. И цепенеет). — Зато теперь изменится… — Арсений Сергеевич выдерживает многозначительную паузу, прежде чем на полном серьёзе заявить, — моё отношение к тебе. Вот как я тебе могу доверять, скажи? — слегка склоняет голову в бок, обдавая подростка пренебрежительным взглядом. — Ты ведь постоянно меня обманываешь. Антон шумно закатывает глаза, понимая, что, на самом деле, не зол и даже не раздражён (снаружи — да, а вот внутри он методично трещит по швам от обиды и чувства несправедливости). К горлу подкатывает ком, а в носу неприятно жжёт, потому что… ему не хочется, чтобы Арсений Сергеевич разочаровывался в нём (это повторяется снова и снова, и Антону постоянно приходится искать себе оправдания; его так тошнит от этого). — Да я, блин, ничего такого не сделал! — у мальчика пульсирует горло, и всё тело начинает трясти. — Можно подумать, что другие ученики никогда не прогуливают, и я один такой охуевший! — каждое слово даётся Антону с огромным трудом, будто кто-то невидимый его придушивает. — Дело не в прогулах, — поморщившись, как от удара, выплёвывает Арсений Сергеевич (и в этот момент он кажется подростку таким чужим. Хотя, по сути он действительно ему никто и, наверное, никогда не сможет его по-настоящему понять). — Дело в том, что ты даже не удосужился меня предупредить. — Хотите сказать, что если бы я вас предупредил, вы бы меня так просто отпустили? — губы Антона кривятся в злорадной усмешке, а в глазах сверкают молнии. — Нет. — Отчеканивает Арсений Сергеевич, и его стальной голос прорезает воздух, застывший от напряжённой атмосферы до твёрдого состояния. — Потому что ты отстаёшь абсолютно по всем предметам, — поясняет он с совершенно каменным лицом. — Тебе нужно усердно учиться, чтобы не провалить экзамены. Да что там «не провалить»… — его верхняя губа нервно дёргается, — ещё бы тебя до них хотя бы допустили. — Да похуй мне на эти тупые экзамены, — шипит Антон, сдвинув брови к переносице и смотря на учителя, как на врага (но в душе молясь, чтобы всё это поскорее прекратилось: эта словесная перепалка заставляет чувствовать себя плохо). Арсений Сергеевич раздражённо выдыхает, поднимая глаза к потолку (его кадык подрагивает, и мальчик отчего-то не может оторвать от него взгляд). Когда учитель снова смотрит на мальчика, его лицо выглядит мрачнее тучи. — Это не экзамены тупые, а ты тупой, если тебе на них по… — запинаясь на последнем слове, Арсений Сергеевич на секунду прикрывает глаза (его по-девичьи пушистые ресницы дрожат), — … фиг! И перестань, наконец, материться в моём присутствии! — повышает он голос сразу на несколько октав, отчего Антон дёргается и чуть не валится спиной на учительский стол, заваленный каким-то бумагами. — Я твой учитель, а не подружка! Последняя фраза больно бьёт по лицу отрезвляющей пощёчиной, заставляя его пылать (в ушах агрессивно стучит кровь, и Антон морщится, бросая на учителя затравленный взгляд). Он думает, что облажался, что слова мужчины задевают его слишком сильно, и такого быть не должно (он вовсе не хочет дружить с учителем; ничего он от него не хочет!). — Я вот никак понять не могу, — тяжело вздыхая, продолжает Арсений Сергеевич и пристально вглядывается в покрасневшее лицо Антона (тот хмурится и прячет взгляд), — тогда, в кафе, ты пообещал мне, что выберешься из этого дерьма, но в итоге лишь глубже себя закапываешь, — голос учителя звучит спокойно, но, тем не менее, режет без ножа. У Антона перехватывает дыхание, и в глазах как будто темнеет (или мир в них просто теряет и без того блеклые краски). — Ну вот куда ты пойдёшь без элементарного образования? Кому ты будешь нужен? — причитает Арсений Сергеевич, и Антон думает, что он, так-то, ничем не отличается от других учителей, которые смотрят на него как на мусор; только в придачу ещё и пытается управлять им, выдавая это за заботу. — И знаешь, какое будущее тебя ждёт, если ты продолжишь в том же духе? — задаёт вопрос учитель, ответ на который они знают оба (один из них лишь подсознательно, и в глазах этого человека сейчас вспыхивает иррациональный страх). — Такое же, как у твоего отца! При слове «отец» сердце мальчика подпрыгивает к глотке и начинает бешено в ней пульсировать, заставляя его обладателя судорожно схватится за горло. Глаза выжигают горячие слёзы. — Нет. — Антону хочется кричать, но он не может выдать ничего, кроме задушенного хрипа. — Я никогда не стану таким, как он. — Станешь-станешь… — Арсений Сергеевич невесело усмехается, словно и не замечая, как подростку перед ним плохо от его высказываний (как его трясёт, и на вспотевшем лбу написано жирным шрифтом: «Хватит!»). Ну да: ему ведь главное дойти до сути, а каким способом — не важно. — Превратиться в ненавидящего весь мир алкоголика — дело нехитрое, особенно когда перед глазами есть такой живописный пример, — отчеканивает учитель, и в его твёрдом, как сталь, взгляде на долю секунды мелькает что-то похожее… на отчаяние (но, запрятанное слишком глубоко, оно вряд ли когда-нибудь вырвется наружу). — Ты ведь даже не пытаешься хоть что-то изменить… — ещё и голос как-то ломается, становясь непохожим на обычный голос учителя (слишком глухо звучит). — Забрался в свою скорлупу и сидишь. Но, боюсь, что когда ты, наконец, попытаешься из неё вылезти, станет уже слишком поздно. — Заткнитесь! — у Антона, наконец, прорезается голос (и мальчику невыносимо хочется оглохнуть, чтобы не слышать ничего из этого). Потому что всё, что говорит ему Арсений Сергеевич, причинят боль, пробивающую рёбра. — Вы не знаете меня, чтобы так говорить! — Одно я знаю точно: ты патологический врун, и доверия к тебе нет никакого, — с присущей ему холодностью заключает учитель, и это становится последней каплей, потому что… Блядь! Антон чувствует, как его ломает, рвёт на кровавые куски. — Я не виноват! — выпаливает он на эмоциях (думать головой подросток сейчас просто не способен; особенно когда она ощущается такой чугунной). — Это всё… они! Света сказала, что если я не принесу ей денег, она заставит меня отсасывать мужикам! Поэтому я пытался сбежать… чтобы найти работу, — Антон действительно говорит это, но собственный голос звучит откуда-то издалека (а уже через мгновение мальчик застывает, как громом поражённый, переглядываясь с учителем, который, к слову, выглядит не менее шокированным). «Что… Что я наделал?» — Секундочку… Что она заставит тебя делать? — переспрашивает учитель севшим от удивления голосом, и глаза мальчика вот-вот вылезут из орбит. — Ничего, — в панике отмахивается от мужчины, как от насекомого. — З-забудьте. Э-это… я… — заикаясь, цепляется влажными пальцами за ворот толстовки и оттягивает его вниз, — это неправда, она не говорила такого! Голубые глаза напротив сверкают, темнея на пару оттенков (безоблачное небо заволокли тучи; грядёт гром). — Я уничтожу её. — Нет! — Антон подскакивает на месте как ужаленный, чувствуя, как вместе с ним подпрыгивает собственное сердце. Хватает учителя за плечи, чуть ли не ломая тому кости (поменявшись с ним местами, заглядывает ему прямо в глаза). — Арсений Сергеевич, мы заключили сделку. Помните? — выстреливает мальчик оружием, которое так старательно игнорировал до этого (хоть так и нечестно). Это работает, так как во взгляде учителя начинает появляться осознанность (несколько раз моргнув, он неодобрительно прищуривается). — Я-то как раз помню, — бормочет, и на его лбу образуется глубокая складка, — но… — не глядя, падает в учительское кресло и закрывает лицо ладонями. — Чёрт! Это уже переходит все допустимые границы! — Да ничего такого… — выпаливает Антон и тут же досадливо морщится, прикусывая язык (взгляд, который бросает на него Арсений Сергеевич, более, чем красноречив). — В-в смысле, я найду подработку, и Света от меня отстанет. Несколько мучительных секунд учитель молчит. Антон стоит рядом (его всё ещё трясёт, и предчувствие очень нехорошее). Если бы дверь была не закрыта, мальчик бы, скорее всего, ринулся с места и бежал бы до тех пор, пока здание школы не стёрлось с горизонта. Привычка у него такая — убегать. — Антон, мне не хочется задавать тебе этот вопрос, — «Так не задавайте!», — но по-другому я не могу, так что… — Арсений Сергеевич выдерживает паузу, собираясь с мыслями, и весь его вид выражает крайнее смятение (учитель ёрзает на стуле, не зная, куда себя деть, пока, наконец, не находит более-менее удобное положение). Коротко кашлянув в кулак, чтобы прочистить горло, продолжает, — кто-то из членов твоей семьи применяет к тебе какое-либо… сексуальное насилие? — и вообще-то Антон ожидал этого вопроса, но он всё равно ударяет обухом по голове, выбивая из неё все связные мысли (мальчику кажется, что он вот-вот упадёт в обморок или выблюет собственное сердце). — Ты понимаешь, о чём я? — осторожно интересуется учитель, и Антону хочется закричать: «Даже лучше, блядь, чем вы думаете!» — Нет… — в глазах у подростка застывает испуг, а лицо пылает, и тот неосознанно прикладывает к нему ладони, чтобы остудить (однако они оказываются такие же горячие, как и лицо). — Что вы! Конечно нет! — пищит, не чувствуя почвы под ногами. — Может быть, применял? — Арсений Сергеевич нервно покусывает нижнюю губу, не отрывая от Антона недоверчивого взгляда. — Или применяли? — Арсений Сергеевич, перестаньте! — кричит мальчик, зажмуриваясь и затыкая уши ладонями. — Не было ничего подобного! — А почему ты так нервничаешь? — Потому что всё, что вы говорите — мерзко! — Антон, это ведь не шутки! — прикрикивает Арсений Сергеевич, и Антон дёргается, распахивая веки. — Если не остановить это сейчас, то потом может быть уже слишком поздно. Понимаешь? Антон не понимает. И не хочет понимать. Захватив ртом спасительного воздуха, бормочет: — Можно я пойду? — в его глазах плескается беспомощность. — Куда?! — рявкает на него учитель, и подросток судорожно сглатывает. — Искать работу. — Нет, нельзя! — вскрикивает Арсений Сергеевич и, прикрыв веки, делает глубокий вдох, чтобы вернуть себе прежний контроль. — Вижу, что пытаться тебя хоть как-то вразумить — бесполезно, — продолжает уже намного спокойнее, всё ещё не смотря на стоящего перед ним Антона (иначе опять сорвётся), — поэтому поступим так: ты отсиживаешь оставшиеся уроки, а я пока подумаю, что могу для тебя сделать. — Но… — Никаких «но»! — учитель резко ударяет кулаком по столу, и его веки взлетают, обнажая глаза, в которых бушует настоящий шторм. — Это не просьба, Шастун. — Можно я хотя бы на физру не пойду? — лицо мальчика жалобно морщится, — Живот болит, — как бы в подтверждении собственных слов, Антон проводит ладонью по низу живота, хотя, на самом деле, снова врёт: болит у него вовсе не живот, а тело после вчерашней взбучки. Заниматься в таком состоянии — настоящее мучение. Особенно если одноклассники всё время пытаются толкнуть тебя или поставить подножку. На прошлом уроке кто-то так сильно толкнул Антона, когда тот пытался забросить в кольцо мяч, что мальчик упал и ударился затылком о пол (после чего его весь день мутило и перед глазами стоял туман). — Ладно, — соглашается Арсений Сергеевич, перед этим придирчиво осмотрев подростка с ног до головы. — Вместо урока физкультуры жду тебя здесь. Антон не в силах сдержать разочарованного стона, но спорить с учителем всё же не решается (ему сейчас не стоит много болтать: не в том положении). Можно сказать, он ещё легко отделался; особенно от этой темы… Ну, с насилием. От одной мысли у мальчика начинается приступ паники, и ему хочется поскорее скрыться с глаз учителя (потому что Арсений Сергеевич никогда не должен узнать о его секрете. И не узнает, если он впредь будет вести себя более осторожно. Да, ему определённо стоит держать язык за зубами. Так будет лучше). Антон буквально несётся к двери, в последнюю секунду вспоминая, что та заперта (но всё равно дёрнув её пару раз, надеясь, что она откроется по волшебству. Но нет — чудес не существует). — Откройте, — обернувшись, обращается подросток к учителю, который уже поднялся со стула и засунул руку в карман в поиске ключа. — Я тебя провожу, — с ухмылкой заявляет он, подходя к двери и неторопливо её отпирая (Антон хмурится, ощущая себя опасным преступником, к которому приставили строгого полицейского). — А то ещё сбежишь. От тебя всё что угодно можно ожидать. «От вас вообще-то тоже». Арсений Сергеевич действительно провожает Антона до самого класса, предусмотрительно придерживая того за локоть (подросток всё это время идёт с опущенной головой и пылающим от стыда лицом). Останавливаясь около закрытой двери с табличкой «иностранный язык», учитель встаёт мальчику за спину и шёпотом предупреждает: «Советую тебе подумать над своим поведением и впредь больше не совершать подобных ошибок». Он шепчет это куда-то Антону в шею, и подросток цепенеет, задерживая дыхание (не по своей воле — его просто перехватывает). После этого Арсений Сергеевич стучит в дверь и осторожно её распахивает, подталкивая Антона в заполненный учениками класс (мальчик чувствует себя мышью, которую бросили в клетку со львами, и его сердце дрожит). Учительница английского языка, которая в это время писала что-то на доске, оборачивается в его сторону, как и все присутствующие в классе. — Шастун? Почему опаздываешь? Антон морщится и мычит в ответ что-то невразумительное, смотря себе под ноги. — Это я попросил его задержаться, — спасает ситуацию Арсений Сергеевич, заходя в класс следом. Но тут же её и портит. — Вы уж приглядите за ним, хорошо? А то он очень любит сбегать с уроков. Не советую выпускать его из класса во время занятия. — Хорошо. Учту, — улыбается учительница мужчине краешками губ, после чего переводит на Антона безразличный взгляд. — Садись, у нас сегодня новая тема. Антон понуро плетётся к третьей парте, за которой в одиночестве сидит Позов. Валится на стул, и Дима смотрит на него с волнением в карих глазах, которое отчётливо проступает даже сквозь стёкла очков. — Я так понимаю, что свалить по-тихому у тебя не получилось. Антон отрицательно мотает головой и, бросая на парту портфель, с обречённым вздохом роняет на него голову. Его всё ещё потрясывает из-за пережитого, и он планирует провести в таком положении весь урок.
