Еще одна попытка!

*I*

Джин Морлэйс не был удовлетворён достигнутым с Дэвидом Грифом соглашением по поводу стратегии расследования убийства Исаака Райхаузера: капитан «Раттлера» отнёсся к требованию безотлагательно отправиться в Матаваи легкомысленно и, казалось, вовсе не интересовался содержанием пакета с надписью «для D.G». Поэтому-то, когда Гриф пошёл в бар Кардиша напиваться, очевидно, у него был какой-то повод праздновать, Морлэйс решил вернуться в офис тем же способом, каким добрался утром в Папеэте — верхом. Вышестоящее руководство требовало немедленных результатов, поэтому французский лейтенант не мог позволить себе роскошь ожидания встречи с капитаном «Раттлера» до следующего дня — и то в лучшем случае! Грифу предстояло протрезветь, приплыть в залив Матаваи и даже, если он сразу же объявится в офисе французской жандармерии, неизвестно сколько потребуется времени, чтобы моряк, используя природную проницательность, навёл на след убийцы. Об этом размышлял Морлэйс, когда пустил лошадь в галоп по направлению к заливу Матаваи*. На той скорости, с какой мчался скакун, ветер горячим воздухом обжигал лоб и щеки мужчины, будто наказывая за умиротворённые послеобеденные часы, когда французский лейтенант расслаблялся в кабинете за чашечкой чая «Эрл Грей», добавляя в него ложку кокосового молока, забывая, что место его службы — одно из самых неспокойных во Французских владениях в Океании. Мысленно Морлэйс вернулся к тому дню, с которого начались его неудачи, к некой точке отсчёта, после чего в службе на Таити постепенно стало больше дней тяжких и опасных, и терпкий чай более не успокаивал его подозрительности. Он вновь услышал скрипящий от простуды голос лейтенанта Олбриджа, прибывшего в Папеэте около двух лет назад на военном корабле из Франции. Тот, передавая при встрече стандартную ведомость о переводе заключённых, произнёс предупреждение, что в итоге стало пророческим: «Мне жаль, что я передаю вам это бремя, теперь на Таити ничто не будет прежним». И лейтенант вспомнил свой смех и самоуверенный ответ: — Вы стареете, мой друг, раз вас так измотала эта миссия. Дайте мне личные дела заключённых и идите с миром в ближайший бар, подлечитесь! Кстати, отличное заведение открыл пару недель назад ваш соотечественник, мистер Кардиш. Вот и он, гуляет вдоль причала, видите, джентльмен в белом! Но Грант Олбридж ушёл не сразу. Теперь-то французский лейтенант понимал, что англичанин, прослуживший во французском флоте целую жизнь, как порядочный и осведомлённый по долгу службы военный офицер, предпринял ещё попытку вразумить давнего знакомого. В памяти Джина Морлэйса их разговор развивался очень необычно… […— Джин, вы часто получаете новости из Франции? — осторожно начал Олбридж. — А что такое? Опять революция? — пошутил Морлэйс. Этим утром у него было прекрасное настроение, ведь яхту «Раттлер» и её капитана, что досаждает своей навязчивой идеей, якобы Курт Гюнтер обманом скупает у полинезийцев территории для немецкого правительства, французский лейтенант в зрительной доступности не наблюдал. — Почти угадали, — голос Олбриджа был болезненным, но твёрдым. — Возьмите дополнение к личным делам доставленных грешников, — и англичанин протянул Морлэйсу газету «Le Temps»*. Издание было двухмесячной давности, чему французский лейтенант не удивился, так как привык получать подобные «свежие» новости из-за более двух с половиной тысяч морских лье*, что разделяли редакцию «Le Temps», и любой другой газеты Франции, и его офис на Таити. На первой полосе, где размещали сатирические заметки о политических прениях во французском парламенте, Морлэйс увидел заголовки, напечатанные крупными буквами: «Бунт в тюрьме X!», «26 заложников во главе с начальником тюрьмы!», «Заключенные 3 дня диктовали полиции условия», «Преступники требуют признать их человеческое достоинство!» Под каждым заголовком стояла дата и название газеты, что выпустила эту статью. Похоже, что в «Le Temps» были опубликованы выдержки из мировой прессы касательно этого постыдного для Франции события, когда некомпетентность столичной полиции была выставлена на всеобщее осмеяние. Только так и мог подумать такой патриот родной страны и выбранного жизненного пути, как Джин Морлэйс. — Как они могли допустить подобное? — прервав чтение, вскричал француз. — Не понимаю, почему военные не взяли штурмом тюрьму? — Это та самая тюрьма, Джин. Для предателей. Об этом не принято говорить, тем более привлекать внимание прессы, — спокойно ответил Олбридж, словно они обсуждали явление и вовсе не существующее в природе. Изменники могли появиться в любой стране, и во Франции было принято отправлять их в засекреченное место в окрестностях Парижа и забывать об их существовании. Также в этом каменном мешке прятали тех, кто был опасен для персонала любой другой тюрьмы, и о ком французская судебно-исполнительная система предпочитала не распространяться, а именно — профессиональных убийц. Это были хищники, охотившиеся на представителей власти, как за деньги, так и из-за убеждений. Смертники, которых, почему-то, так и не казнили. Итак, в тюрьме Х содержались военные, полицейские, разведчики и сотрудники правительственных учреждений, предавшие страну и продававшие её секреты, и — как ни удивительна подобная ирония — убийцы их более достойных братьев по присяге. — Заключённым каким-то образом удалось одновременно снять кандалы, захватить оружейный склад и произвести выстрел по полицейской заставе из пушки ещё наполеоновских времён. До этого её считали декорацией! — говорил Олбридж и его глаза сверкали от лихорадки. Но, быть может, от толики восхищения, что, как показалось Морлэйсу, бывалый военный испытывал перед наглостью и результативностью плана преступников. — Пожар на заставе заметили в городе, после чего съехались журналисты, а дальше всё быстро вышло из-под контроля. Мэр Парижа был вынужден пойти на уступки, чтобы освободить заложников. Читайте, я подожду, — оборвал рассказ Олбридж. — Узнаю подробности на досуге. Слава Франции, проблема ликвидирована! Вернёмся к вопросу перевода: одиннадцать мужчин, одна женщина. Шестеро, что выносливее, отправятся на плантацию возле Папеэте, для остальных место заключения — колония Макема. — Джин, вам не интересно, почему я вообще решил обсудить вопрос, как вы правильно заметили, утративший актуальность? — не сдавался Олбридж. — Подозреваю, вас сильно задело произошедшее, — деликатно ответил французский лейтенант. — Что ж… Прочтите здесь и судите сами, стоит ли оставаться в вашей ситуации таким спокойным, — англичанин ткнул пальцем в нижний правый угол газеты, где шрифт был помельче, но значение написанного, судя по тому как Олбридж резко сдвинул брови к переносице, было важнее броских заголовков. Морлэйс не видел причины, чтобы отказать давнему знакомому в такой мелочи, как совместное обсуждение статьи, поэтому начал читать вслух: — Достоверный источник сообщает, что, несмотря на попытки нового руководства тюрьмы Х скрыть личности зачинщиков бунта, ему удалось узнать имена шести заключённых, связанных с этим происшествием. Эти преступники, вопреки предоставленным поблажкам другим заключённым, провели две недели в карцере, что прямо указывает на их участие в бунте. Вот список: 1. Леонард фон Лауфер* по прозвищу Henker*. 2. Доктор Тибоде Ивамото*. — О-о-о! Теперь понимаю! — просиял Морлэйс. — Какие люди и у нас, на Таити! Но разве мой заключённый в состоянии планировать побег? В личном деле мсье Ивамото стоит пометка: «Серьезно болен. Выздоровление маловероятно». — Знаю, я сам сделал эту пометку, — сухо заметил Олбридж, и Морлэйсу показалось, что собеседник был недоволен озвученными им выводами. — Ради Бога, читайте же дальше и покончим с этим! — Дальше? — переспросил удивлённо Морлэйс. — Так там только имена других участников. — Я настаиваю, лейтенант! — Хорошо! Я быстренько пробегусь далее по списку: 3. И.Л.Рид. 4. Клод Жильбер. 5. Жан Себастьян Перэ. 6. Оливье Трюдо. — Вот и всё, — удовлетворённо произнёс Морлэйс. Олбридж смотрел на французского лейтенанта так, будто ожидал от него прозрения. Морлэйс перечитал список имён и нахмурился: — Среди зачинщиков бунта был родственник моей заключённой? Мсье И.Л.Рид — ей брат, или муж? — Ни тот, ни другой, — отрезал Олбридж. — Позвольте, не хотите ли вы сказать, что речь идёт об Изабелле Люсинде Рид, осуждённой за убийство французского лейтенанта? — Вы сами ответили на свой вопрос. — С каких пор в тюрьме Х содержат женщин? — Морлэйс надеялся, что это у англичан такая манера шутить. — Её и не должно было там быть. Вопиющая ошибка в отправном предписании. Одна женщина в мужской тюрьме, овечка среди волков. И каков результат?! Кажется, об этом написали все газеты мира! — Кажется, вы восхищены преступницей, а, между тем, она отравила военного офицера, — недовольно заметил Морлэйс. — Подозреваю, способна она и на худшее. Присмотритесь, разве мисс Рид похожа на человека, покорившегося судьбе? Скорее на зверя, что загнан в тупик и, следовательно, готов напасть! — Вы слишком романтизируете возможности этой дамы. Ничего, разберемся, не с такими справлялись, — самоуверенно проговорил французский лейтенант. — Смирите гордость, Джин, — произнёс Олбридж, заметив высокомерные нотки в голосе Морлэйса. — Помните, как там в Библии: «Вас постигло искушение не иное, как человеческое; и верен Бог, Который не попустит вам быть искушаемым сверх сил». Первое послание к Коринфянам, глава 10, стих 13…] Лейтенант натянул поводья: впереди из-за поворота появился чумазый человек с киркой в руке. Мимо всадника один за другим шагали шахтёры по направлению к горе Орохена*, собираясь искать новое месторождение кобальта. Морлэйс разозлился из-за вынужденной задержки: за четверть часа он успел преодолеть целое лье*, то есть большую часть расстояния до своего офиса в Матаваи. Из-за узости единственной расчищенной в джунглях тропы, пришлось пропустить колонну грязных и потных мужчин, что двигались медленно и неохотно, словно никто и не собирался платить им за работу. Этим-то они напомнили французскому лейтенанту каторжников, с которыми тот, по долгу службы, часто сталкивался. И всё же Джин Морлейс отчетливо запомнил лишь двух: призрак первого, харкая кровью, иногда ему снился, а прекрасное лицо второго он мог лицезреть ежедневно на улицах Матаваи. Возобновив путь, мужчина опять погрузился в омут событий того раннего утра два года назад, когда Грант Олбридж закончил их странный разговор словами из Первого послания к Коринфянам. Француз многократно слышал это изречение из Библии в неподобающих местах и в сомнительных компаниях. Оказалось, что стих о человеческом искушении был весьма популярен в среде местных преступников. После цитирования библейских истин Олбридж замолчал, словно ожидал ответной реплики, но Морлэйс не знал, что добавить к тому, что уверен в своих силах и в стенах своей тюрьмы. Мужчины попрощались сдержаннее, чем поздоровались, но у француза не было времени долго задумываться по этому поводу: прибывших из Франции преступников ожидали камеры в Макема. В памяти лейтенанта, будто это было вчера, возникло видение заключённых, которых солдаты построили в шеренгу на пристани Папеэте… [… В то утро яркие солнечные блики, отражаясь от стальных кандалов, резали Морлэйсу глаза. Солдаты увели группу из шести уголовников, оставив на пристани, в соответствии с приказом, самых «проблемных» из прибывших. Помощник лейтенанта начал проверку прочности цепей, что сковывали пятерых мужчин и одну женщину. Тогда Морлэйс решил, что стоило бы рассмотреть поближе тёмных личностей, за доставку которых в колонию в полном составе он нёс ответственность, и поэтому пошёл вдоль шеренги. Он заметил, что мсье Тибоде Ивамото — в плохом состоянии: тот пошатывался, очевидно, из-за болезни и усталости. Но женщина рядом с ним была несгибаема, как мачта военного корабля, который привез её из Франции на Таити, и прочно стояла не только на ногах, но и на своём. До лейтенанта донёсся звонкий голос Изабелл Рид: — Требую воды! Или здесь нет ни одного христианина, что проявил бы милосердие к больному ближнему? — Мадемуазель И.Л.Рид, статья — умышленное убийство, — обратился к женщине Морлэйс надменным тоном, каким обычно обращался и к уголовникам-мужчинам. — Как смеете произносить слово «милосердие»? Почему бы вам не закрыть прелестный ротик и не отойти на шаг назад к другим заключённым? — Обязательно так и сделаю, как только мсье в военной форме предоставит мне кружку чистой родниковой воды, а не мутные помои, коими нас поили весь путь из Франции. — Что-о-о? — Морлэйс не привык к сопротивлению. По обыкновению он принимал из Франции уже не матёрых уголовников, а их тени: измождённые тихоокеанской качкой и сидячим положением в трюме военного корабля, сгибающиеся пред тяжестью кандалов на запястьях и щиколотках, получающие скудный паек и, чаще всего, грязные и вшивые, эти преступники теряли не только спесь, но окончательно — и достоинство. Поэтому под ровным и слегка насмешливым взглядом молодой женщины Морлэйс стушевался. Чувствуя растерянность и гнев, лейтенант рявкнул так, что вздрогнули даже солдаты: — От меня вы не получите и каплю солёной воды посреди океана! — О, мсье — жмот? — не осталась в долгу мисс Рид, чем произвела на француза воздействие, схожее с тем, если бы ему на голову вылили ведро самых мутных помоев. — Или может садист, что предпочитает, чтобы мадемуазель умоляла? — игриво продолжила Изабелл, слегка закусив нижнюю губу. Тюремщик немедленно стал багровым от подобной бесцеремонности: его явно намеревались увлечь в какую-то пошлую игру, ещё и по чужим правилам. Заметив, что теряет авторитет не только перед другими заключёнными, но и перед подчинёнными, лейтенант отчеканил, как по стандарту: — Согласно Декрету о содержании осуждённых каждый из вас получит ежедневный паёк из запасов моей тюрьмы, как только мы достигнем Матаваи. Конечно, при условии безусловного исполнения моих приказов. — Без воды этому человеку станет хуже! У него лихорадка, разве не видите? — Изабелл сделала шаг в сторону мужчины, стоящего от неё по левую руку, двигая цепь за собой. — Позвольте мне ему помочь: необходимы вода, хинин*, тёплое одеяло… — Изабо, не надо… Не унижайся, ради меня, — зашептал больной заключённый. Тихий голос человека с характерными азиатскими чертами лица был подобен шелесту камыша, а его кожа, казалось, была натянута на кости. Лейтенанту пришлось усилием воли подавить естественный порыв сострадания, напомнив себе, что перед ним находится не тяжело больной брат во Христе и не военный хирург со всеми возможными регалиями, а хладнокровный убийца более тридцати французских солдат и офицеров, который, прикрываясь идеей «права на лёгкую смерть»* и руководствуясь собственными мотивами, ввёл им смертельную дозу морфина*. — Как вы мне надоели! — вскричал Морлэйс. — Здесь — не парижский отель, а я — не горничная! Это — Таити! Мой мир, мой корабль, моя тюрьма и мои правила, а я не собираюсь тратить ценные медикаменты на всякий сброд! Изабелл Рид хотела что-то возразить, но Ивамото согнулся пополам от судороги, что свела его горло, и начал медленно опускаться. Оказавшись на коленях, мужчина прислонил руки к деревянным доскам пристани, пытаясь обрести опору и нормально откашляться. Когда Ивамото поднял голову, Морлэйс увидел, что на уголках его губ была кровь, как при чахотке. Лейтенант быстро отдал приказ: — Солдаты, отойти от него! Два шага назад! Не только его люди, но и четверо заключённых отпрянули в сторону от больного человека. Рядом с ним осталась Изабелл Рид, не сдвинувшись и на дюйм. — Не волнуйтесь, лейтенант, этот недуг — не заразный, хотя и болезненный, — невозмутимо сказала она и положила руку на спину Ивамото в знак поддержки и участия. — Откуда вам знать?! — зло проговорил Морлэйс. — В вашем деле нет информации о каком бы то ни было образовании, тем более, дипломе врача. — Он сам поставил себе диагноз. В его дипломе вы не сомневаетесь? — ответила Изабелл. Она присела рядом с Ивамото, который всё ещё не мог прийти в себя после приступа кашля, и начала легонько массировать круговыми движениями его спину и грудь. — Лейтенант Роланд*, прекратите атаку — мой корабль уже пылает, — прохрипел больной. Морлэйс вздрогнул: заключённый откуда-то знал прозвище, полученное военным офицером от сослуживцев после тяжелейшего морского сражения. В свои далёкие двадцать пять лет Морлэйс командовал канонирами* на корабле арьергарда и, когда старшие офицеры погибли, отказался прекратить неравный бой. Только в отличие от рыцаря французского эпоса ему удалось выжить. Говорили, военный хирург с корабля подкрепления вытащил из его груди несколько крупных осколков снаряда, но мужчина этого не помнил, так как неделю метался в горячке. Между тем заключённый потянулся рукой к лицу Изабелл и её длинным русым кудрям, путающимся из-за усиливающегося морского бриза, и ухватившись за невесомую светлую прядь, как цеплялся бы тонущий человек за брошенный ему канат, продолжил совсем другим тоном: — Изабо, Изабо, вокруг меня лишь химеры прошедших лет, но ты, мой кудрявый ангел, спасёшь меня …] Увидев впереди постройки Матавая, лейтенант решительно прогнал от себя призраков прошлого. И без копания в себе, Морлэйс знал, почему помнит тот необычный день так отчётливо. Дело было не в том, что тогда он в последний раз говорил с Грантом Олбриджем, который погиб в море спустя три месяца. И не в том, что ему передали заключённого, которого он так и не доставил в Макема: смерть была привычным явлением в тюрьмах Таити. И даже не в пережитом им унижении, когда недалеко от офиса французской жандармерии мальчишка-маохи перевернул на него повозку, наполненную до краёв рыбой, из-за чего над ним насмехался капитан Гриф и, вполне ожидаемо, дерзкая преступница. И в не основанном на уязвлённой гордости решении перевозить заключённых в колонию на гражданском судне, из-за чего Изабелл Рид удалось соблазнить пассажира «Раттлера» и при его содействии сбежать. Нет, Морлэйс хорошо знал, в чём на самом деле виновен. Он посчитал слова Тибоде Ивамото бредом тяжело больного человека, но когда тот был найден солдатами мёртвым в трюме «Раттлера» в то же утро, когда обнаружился побег мисс Рид, лейтенант заказал его вскрытие. Военного обеспокоили некие факты: умерший был заботливо накрыт одеялом, кандалы сняты, а руки сложены на груди. Отчёт врача из офиса французской жандармерии оказался витиевато-размытым. Но, даже такому среднему уму, как у Морлэйса, стало ясно, что смерть мсье Ивамото была «быстрой» и «легкой», и противоречила предполагаемым, при подобном течении его заболевания, естественным причинам. Официальный документ исчез из архива и лежал в сейфе, как и газета «Le Temps» двухгодичной давности, и личное дело Изабелл Рид, которое лейтенант не только не уничтожил, но и тайно вёл до сих пор, добавляя в него вырезки из «Вестника Матаваи». Формально это были статьи о приключениях героя Таити — Дэвида Грифа, но Морлэйс, наученный Грантом Олбриджем, обращал внимание на действующих лиц, указанных в тексте более мелким шрифтом. По прошествии двух лет с тех неприятных событий, лейтенант почувствовал, что пришло время достать из морока тайника имеющиеся у него козыри. Пока Морлэйс подъезжал к офису французской жандармерии, поднимался по привычным ступенькам, приветствовал дежурного солдата и быстрым пружинистым шагом преодолевал коридор, в конце которого была массивная дверь с позолоченной вывеской, где указывались его имя и звание, у него в голове звучал надрывный лающий кашель осужденного убийцы и нежное, оттого такое контрастное, обращение к той, к кому умирающий тянулся душой: «Изабо, Изабо, мой кудрявый ангел…»

*II*

— Так о чём вы хотели поговорить, лейтенант? — спросила молодая женщина, привычным жестом откидывая с лица кудрявые пряди длинных выгоревших на солнце волос. Она была одета в джодпуры* светло-серого цвета и голубую рубашку, рукава которой, уже в его присутствии, закатала, чтобы не намочить. Обычно в это время хозяйка конюшни занималась лошадьми, поэтому была готова выслушать представителя французских властей, но между делом. Морлэйс собирался с духом: ему предстояло обратиться к той, кто на этот раз избрала, по непонятным ему причинам, тактику невмешательства, и с просьбой, что спровоцирует осложнения в их отношениях, и без того далёких от добрососедских. Ведь Изабелл Рид, как никто, умела притвориться, будто понятия не имеет о происходящих на Таити событиях. И это при том, что мужчина точно знал, что она каждый день общается с журналисткой и каждый вечер проводит в баре Лавинии — этом рассаднике сплетен. Мужчина поморщился оттого, что надо быть в роли просящего. Но ситуация с убийством нотариуса могла уничтожить его карьеру, висящую на волоске, во многом, как раз из-за женщины, что стояла напротив. — Мадемуазель, как вы слышали или читали в газете, — тут Морлэйс сделал особое ударение, — город взбудоражен, ведь убийца некоего мсье Райхаузера, бывший каторжник Грэгори Гроу, на свободе и, без сомнений, в бегах. — Я не слышала и не читала в газете о том, что проводился суд над мистером Гроу, — заметила Изабелл. — Вы самостоятельно назначаете виновных? Под её пытливым взглядом французский лейтенант занервничал, он положил руку на пояс и инстинктивно взялся за портупею. Диалог один на один и на её территории, куда мужчина ни разу не заходил за почти два года с открытия конюшни, был серьёзным испытанием его самолюбия. Морлэйс понимал, что мисс Рид будет вести себя классически: насмехаться, дерзить, язвить, делать всё то, что он не любил в ней и в других чересчур независимых женщинах, таким образом заставляющих его почувствовать себя неуверенным и некомпетентным. — Ваша правда, мсье Гроу лишь подозревается в совершении убийства. Но я имею основания для розыска. Хочу получить ответ о причинах того, почему он преследовал Райхаузера. У меня есть свидетель, который его опознал. У меня есть доказательства пребывания мсье Гроу возле конторы. У меня есть… — Вы рассказываете мне все это потому… — Изабелл беспардонно прервала Морлэйса, который собирался перечислить и другие свои зацепки. — Я даже не представляю, чем могу быть вам полезна в этом деле. Вам нужны свежие лошади для погони? Или лодка? — женщина усмехнулась и с горечью в голосе продолжила. — Насчёт лодки, я не буду против, если вам удастся получить разрешение двух моих партнёров, но сначала вам придётся их найти. — Мне нужны ваши связи, мисс Рид, — заявил Морлейс. — И ваш опыт. — Как торговца в Океании? — Изабелл, казалось, всё ещё пребывала в неведении о намерениях французского лейтенанта. — Как единственного преступника в Океании, кто трижды оставил в дураках меня и местную систему исполнения наказаний, — прямолинейно ответил Морлэйс. Он замолчал, ожидая бурной реакции, ну, хоть какой-то реакции. Но мисс Рид решила потянуть время, чтобы сориентироваться, чем ей грозит неожиданная откровенность главы французской жандармерии на Таити. Поэтому её следующая реплика была образцовой с позиции владения собой: — Даниэлю Ричардсону вы меня протежировали в совсем другом качестве. Разве я не удостоилась вашей похвалы, как самая успешная деловая женщина на Таити? — за очередной улыбкой Изабелл постаралась скрыть озабоченность поворотом, что приобрела эта беседа. — Давайте-ка дружить, ведь кто старое помянет… — Мадемуазель, оставьте женские штучки для капитана Грифа, или, если вам так угодно, для мистера Ричардсона, — раздражённо сказал Морлейс. Ему было сложно поддерживать вежливое общение с женщиной, которую он искренне считал виновной в десятке преступлений. — Вы сбежали из-под охраны посреди океана. Затем отправили фальшивую телеграмму, заставив меня и всех остальных жителей Матаваи, поверить, что вас оправдали. Вы свободно гуляли по моему городу, а когда я получил доказательства вашего обмана, снова сбежали. И наконец, вы успешно прикинулись мертвой, чтобы солдаты из колонии Макема, в прямом смысле, на своих спинах вынесли вас прямо в объятия капитана Грифа. Насколько мне известно, от него вы тоже потом сбежали. Лишь по чистой случайности, Дэвид Гриф нашёл вас до того, как вы присвоили себе деньги французского правительства, и — это ваша визитная карточка — до того, как вы снова сбежали! — Дэвид сделал из меня честную женщину, — Изабелл улыбнулась и показала при этом белоснежные зубы. — Вы опустили в своей обвинительной речи тот факт, что я изменилась и больше никуда не убегаю. Я осела на Таити. Мой конный бизнес — абсолютно законный. Перевозки на «Раттлер» — тоже. Не знаю, чего добиваетесь, но предлагаю на этом закончить, ведь мне ещё надо напоить лошадей. Всего хорошего и удачи в поисках настоящих преступников! Женщина развернулась к лейтенанту спиной, показывая, что дальнейшее развитие разговора ей не интересно. Она ловко окунула железное ведро в бочку с дождевой водой и с небольшим усилием достала его, наполненное на треть. Казалось, мисс Рид уже забыла о присутствии в конюшне постороннего и была занята ежедневными своими обязанностями. Сбросив с себя минутное оцепенение, Джин Морлэйс пошёл к выходу из конюшни, но остановился перед воротами, понимая, что вряд ли найдёт в себе силу вернуться сюда, как мечтал, с солдатами и произвести долгожданный арест. Пришло время выбирать: либо мечты о торжестве справедливости, либо проблемы дня сегодняшнего, с какими без помощи этой женщины ему не справится. Документ в левом кармане его брюк, как-то сразу стал тяжелее. — Гриф будет разочарован, если узнает, что ошибся не только насчёт Дженни Дюваль, но и на ваш счёт, — пробормотал себе под нос Морлэйс. В глубине души лейтенант надеялся, что Изабелл не услышит его слов. Тогда он сможет уйти отсюда, не запятнав воинскую честь сделкой с убийцей, даже если таковая сделка ему и выгоднее всего. Мисс Рид выпрямилась, взмахами кистей рук стряхнула с ладоней капельки воды, а затем сжала их в кулаки. — Вы мне угрожаете? — спросила она. В её голосе Морлэйсу послышался скрежет, как при креплении штыка на ствол ружья. Вместо ответа мужчина достал из правого кармана брюк вырванную из газеты «Le Temps» передовицу и, так как он стремился к приватности, вернулся к Изабелл, внешне спокойной и готовой отразить любой выпад. Лейтенант протянул пожелтевшую страницу и, как можно увереннее, озвучил свои условия: — Найдите мистера Гроу и я забуду об этой статье, а сердце капитана Грифа не будет разбито. Изабелл Рид взяла листок и быстро пробежала его глазами. Когда она подняла голову и посмотрела в сощуренные зелёные глаза Морлэйса, выражение лица молодой женщины было торжествующим, будто бы на её стороне в войну только что вступила кавалерия. — Подведём итоги вашей попытки меня шантажировать. Либо я в одиночку должна найти убийцу, которого полторы недели не поймал взвод ваших солдат, либо вы поведаете Дэвиду Грифу, моему рыцарю в сверкающих доспехах, — и женщина театрально приложила руку к груди, — трагическую историю моих злоключений! О том, как из-за канцелярской ошибки я оказалась среди самых жестоких уголовников Франции и, будучи единственной женщиной в том ужасном месте, подвергалась физическому и психическому насилию два месяца, показавшихся мне двумя годами. И сообщите, что после того, как план с побегом провалился, эти мерзавцы, пытаясь выгородить себя, оклеветали меня перед новым руководством тюрьмы. — Изабелл вдруг подмигнула собеседнику. — Потому что я так и скажу, если вы решите использовать против меня эти строки, вырванные из контекста. Давайте делать ставки, на чью сторону встанет мой деловой партнёр и любовник? — После истории с Дженни Дюваль капитан стал осмотрительнее. Если он вам и поверит, то на Таити есть другие люди, чьим мнением вы дорожите, — настаивал Морлэйс. — Если речь о мисс Девон, то в её натуре обнимать всех обиженных жизнью, так что мы лишь станем ещё ближе друг другу. — Мадемуазель, другим вы помогаете, а со мной так категоричны, — голос мужчины сорвался. — Вы сами вынуждаете меня идти на крайние меры! Джин Морлэйс засунул руку в левый карман брюк, но заметил, что Изабелл смотрит на него с любопытством, поэтому передумал доставать отчёт. Сменив тактику, лейтенант, чётко проговаривая слова, озвучил другой козырь: — Вас постигло искушение не иное, как человеческое; и верен Бог, Который не попустит вам быть искушаемым сверх сил… С таким же успехом он мог предложить женщине сыграть в напёрстки: ведущий и ведомый поменялись местами ещё до того, как Морлэйс закончил декламировать стих из Библии. Изабелл подавила улыбку и спросила с самым серьёзным видом: — Чем ворон похож на письменный стол?* — Что это значит?! — Морлэйс оказался не готовым угадывать под каким напёрстком шарик. Он ожидал совсем иную реакцию на свою цитату, а услышал какой-то абсурдный вопрос. Хотя наблюдения за поведением преступников в Южных морях привели лейтенанта на стезю истины, об избранном направление он имел мизерные сведения и в разговоре с понимающим человеком быстро потерял ориентиры. — Сама не знаю. Просто вы вспомнили отрывок из Библии, а мне в голову пришла загадка из «Приключений Алисы в стране чудес». Не читали? Там маленькая леди блуждает среди очень странных типов, которые хотят от неё чудесных откровений, как вы — от меня. — Вы издеваетесь?! — мужчина побагровел от ярости. — Никак нет! Это вы тратите моё и своё время, вместо того, чтобы защищать жителей Матаваи от по-настоящему опасных людей. — Вы правы, — упавшим голосом произнёс Морлэйс. — Что я себе такое выдумал, — и нервно потёр переносицу. У лейтенанта оставался последний козырь, но используй он его, как привычная жизнь в Матаваи разлетится на осколки, словно разорвавшийся снаряд, отрекошетив и в сторону офиса французской жандармерии. Поэтому мужчина расправил плечи, прикрыл глаза и вдохнул, как перед прыжком в океан при полном обмундировании, но… Услышал голос Изабелл, отчего-то заинтересовавшейся расследованием. — Почему вы вообще считаете, что разыскать каторжника в моих силах? Ну, если бы я решила, хотя я ещё не решила… — Вы неделями умудрялись уходить от преследования, то есть для вас найти в среде преступников Таити того, кто пытается спрятаться от правосудия, гораздо проще, чем моим солдатам, — терпеливо объяснил лейтенант. Более того, он сразу взбодрился, осознав, что боевые действия на Таити ещё можно отложить. — Хорошо, я подумаю, как помочь, — сказала Изабелл и, заметив, что Морлэйс облегчённо выдохнул, продолжила с задумчивым видом. — В крайнем случае, за тысячу франков можно найти кого-то отчаявшегося, кто согласится взять вину на себя. Главное, чтобы дело нотариуса закрыли именно вы. Губернатор погладит вас по шёрстке, а на улицах сохранятся привычные вам бездействие и беззаконие. — Как вы смеете! — Морлэйса начало трясти. — Бесчестная женщина! — мужчина дёрнул застежку на кобуре и схватился за револьвер. — Поднимите руки вверх, вы — арестованы! Я сказал — арестованы! Клянусь, я найду способ удержать вас в самой мерзкой из моих камер и плевать на ваши связи, любовников и подельников! — Подскажите, не связана ли, случайно, моя нынешняя уголовная статья с унижением достоинства французского лейтенанта? Иначе, учитывая наше общее прошлое, суд посчитает вас предвзятым, — съязвила Изабелл, будто и не видела направленное ей в сердце дуло револьвера. — О-о-о, ваша статья неизменна! Убийство французского офицера! Тибоде Ивамото, военный хирург, сорока семи лет отроду, на момент смерти находившийся под моей ответственностью на борту гражданского судна «Раттлер», был задушен около полуночи 3-го февраля прошлого года в двадцати лье от Нью-Стэнтона! — Как хорошо вы помните детали его смерти, — голос молодой женщины стал ледяным. — Надеюсь, ваши обвинения чем-то подкреплены? Вместо ответа взбешенный мужчина свободной рукой вытащил из левого кармана документ. Тот самый рычаг влияния, который несколько минут назад не планировал применять. — Вот кто забрал отчет из архива. Разве это — не должностное преступление? — произнесла мисс Рид. Лейтенант вдруг понял, что откуда-то эта женщина знала, какой именно документ всё время был у него на руках. Морлэйс опустил револьвер, соображая, как же мог так по-глупому попасться, и кто ещё знал, что отчёт о вскрытии «потерялся». Приступ злости прошёл, и сразу же стало ясно, что приведя Изабелл в тюрьму, он поставит несмываемое пятно злоупотребления на своей безупречной военной службе. — Вы — страшный человек, мисс Рид, — слова давались Морлэйсу с трудом, как и вынужденная капитуляция. — Не знаю, кто предатели в моем офисе, но узнаю, и тогда… — Тогда вы погибнете. И я не смогу вас спасти. На этот раз, не смогу. Морлэйс уставился на Изабелл. Хозяйка конюшни смотрела равнодушно, будто угрожала французскому чиновнику каждый день, а защищать его и вовсе было её привычкой. — Не понимаю, — начал говорить мужчина. Но мисс Рид его перебила: — Постараюсь объяснить. Потом решите, стоит ли и дальше меня преследовать. — Вы опять придумали какую-то уловку, — заупрямился лейтенант. — 3-е февраля прошлого года. Помню, как Ивамото зашёл на «Раттлер» из последних сил. Уйти со мной он уже не мог, а с моей стороны было бы неразумно упускать шанс и оставаться с ним до Нью-Стэнтона. — До Нью-Стэнтона? Вас обоих, вообще-то, собирались ссадить с корабля только в Макема, — заворчал Морлэйс. — Помолчите же, лейтенант! — прикрикнула на него Изабелл. — Или давайте покончим с нашей дилеммой! — женщина протянула к нему руки, прижав к друг другу, будто они вновь были скованы. — Просто придерживаюсь фактов, — упрямство было отличительной чертой французского чиновника. — Факт в том, что вы не добрались бы живым до Макема. «Раттлер» собирались захватить. — Вот как! Кто же? — саркастическим тоном спросил Морлэйс. — Я, — заявила Изабелл. — Хотя, признаюсь, план — не мой, но львиная доля его исполнения была за мной. — Какой бред! Вы были прикованы цепью к переборке* в трюме! — Как показала практика — ненадолго. — Ваш побег — случайность! — Морлэйс взирал на молодую женщину в полном изумлении. — Случайностью был лишь способ, каким я всё же воспользовалась, чтобы сбежать. Не могла же я предвидеть, что вы решите загрузить заключённых на гражданское судно, или что на «Раттлере» найдётся пассажир, желающий мне помочь. — Тот светловолосый молодой человек, который чистил палубу на «Раттлере»? — лейтенант пытался вспомнить его имя. — Ага, — и глазом не моргнув, подтвердила Изабелл ставшую привычной версию событий, исключающую вмешательство Дэвида Грифа. — Цените, лейтенант, что из двух вариантов побега я выбрала бескровный. — Не верю ни единому слову! Вы соблазнили впечатлительного молодого человека, что я в состоянии понять, кто же не совершал ошибок в молодости?! Он снял с вас цепи, пока мой солдат на посту спал, а члены команды «Раттлер» играли в карты в каюте капитана. Но перед тем, как уплыть на украденной шлюпке, вы задушили Тибоде Ивамото. Несчастный хотел бежать с вами, но тащить с собой такой балласт было не с руки. Вот как всё произошло. Вот в чём я вас обвиняю, а вы юлите, чтобы избежать справедливой кары! — Хватит! — мисс Рид не на шутку разозлилась. — Мне не нужна была помощь этого щенка, чтобы сорвать с себя цепь. Почему же другие заключенные молча смотрели, как я, свободная и рука об руку со своим сообщником, покидаю трюм? Потому что были убеждены: моё эффектное исчезновение — прелюдия к нашему общему плану. Хотите — верьте, хотите — нет: до утра могли погибнуть все, кто был на борту «Раттлера», если бы я не подменила ключи, что открывали замки на цепях, на ключи от вашего сундука с постельным бельем. Ведь вы — педант и на «Раттлер» прихватили собственные покрывало, халат и тапки! На лбу Морлэйса выступил пот, а на щеках — румянец. Казалось, мужчина потерял дар речи надолго. — Очнитесь же! — с раздражением в голосе продолжила Изабелл. — В трюме было четверо мужчин, готовых на всё, чтобы не попасть в колонию. В нескольких лье — берег, где их ждали приятели, компаньоны, подельники, называйте как хотите! Требовалось лишь снять цепи, убрать спящих солдат и доплыть на шлюпках до того острова. Подозреваю, Грифа и его команду вообще в расчёт не брали. — Как же так?! Вот негодяи! Вы были с ними заодно?! — Морлэйс начал осознавать, что родился в рубашке, но не мог понять причины своего везения. — Лучший способ увеличить шансы на успешный побег — возглавить его, — уже спокойнее ответила Изабелл. — Ситуация была под контролем, пока мои соседи по трюму не поняли, что ключи, что я им вручила в обмен на время и место встречи с их дружками, к цепям не подходят. Не уйди я 3-го февраля в полночь, по прибытию в Макема меня бы растерзали. — По-вашему, я обязан вам жизнью? —французский лейтенант с усилием сглотнул, будто только что сжевал пригоршню пепла. — Ваш долг выплачен авансом, — произнесла молодая женщина. — Чёрным чаем с кокосовым молоком, — и по её губам скользнула мягкая улыбка, возможно, первая искренняя за сегодня. Джин Морлэйс считал сочувствие заключённым непозволительной для военного человека слабостью. Но болезненный вид Тибоде Ивамото, кашлявшего кровью на пристань Папеэте, напомнил лейтенанту о собственной уязвимости. Отказав заключённому в воде и лекарстве на людях, Морлэйс проявил христианскую добродетель скрытно и передал через солдата кружку тёплого чая со своего стола. Как оказалось, последнюю для Тибоде Ивамото. — Он помогал мне в тюрьме. Поддерживал, пока болезнь не взяла своё. Взамен пришлось выполнить его просьбу, увы, посреди океана, — продолжила Изабелл с оттенком лёгкой грусти в голосе. — Спасибо вашей подозрительности, лейтенант, ведь ради вскрытия вы настояли на транспортировке тела моего друга на Таити. Благодаря вам он похоронен на кладбище позади тюрьмы, а не в море. — Что же мне с вашими откровениями делать? — обращаясь главным образом к себе, проговорил лейтенант. — Поводов не любить друг друга у нас предостаточно. Но мы — в одной лодке, так что хватит её раскачивать, — сдержанно заметила мисс Рид. — Возвращайтесь в офис, садитесь поудобнее на свой стул, закажите приготовить любимый чай и примите благоразумное решение оставить прошлое — в прошлом. — Прошлое всегда со мной, — сказал Морлэйс, пряча, как истинный педант, газетную вырезку — в правый карман, а отчёт о вскрытии — в левый. — Как угодно.Только не вмешивайте в наши разборки моего партнёра, — женщина привычно ставила свои условия, словно речь шла о сроках поставки копры, а не об опасности быть обвинённой в убийстве. Морлэйс передёрнул плечами, давая понять, что жизнь покажет. Почему-то он не сомневался, что и капитан Гриф, не позднее завтрашнего обеда, обратится с подобной просьбой: сохранить в тайне от прекрасной партнёрши своё участие в расследование убийства нотариуса. В последнее время, эти двое предпочитали держаться не спина к спине, а защищать друг друга за спиной. — Перед тем, как я начну действовать в наших общих интересах, — любопытство всё же взяло верх и молодая женщина решила спросить о том, что оставалось тёмным пятном в истории двухгодичной давности. — Как вам удалось без вопросов снять труп Ивамото с «Раттлера»?! Неужели Гриф не заинтересовался этой историей? — Я не обязан отчитываться перед Грифом! Преступник мёртв, да и мёртв. К тому же, капитан тогда очень спешил. Вроде бы, из-за покупки Гюнтером Жемчужного острова, — ответил Морлэйс. — Уверена, он торопился именно туда. На встречу… с Гюнтером, — произнесла Изабелл с тем выражением глаз, из которого ни один мужчина не мог сделать правильного вывода, но многое мог себе придумать. Это были самые «честные» глаза на свете.