Издевка судьбы

Я быстро шел по узкому коридору, пробираться сквозь который с каждой секундой становилось все труднее. Я шёл за ней — за той, чьего имени не помнил. Не помнил, кем она приходится мне и как выглядит. Но совершенно четко помнил то, что она очень важна для меня, что она — нечто большее, чем родственная душа. Именно поэтому я сломя голову несся по коридору, зная, что она здесь. Но почему-то не находил. Она пряталась от меня, убегала вперед. И вдруг… Я услышал её голос и замер на месте. Она звала меня по имени, надрывно и с отчаянием. — Я здесь… Я здесь! — хотелось заорать мне, но голосовых связок хватило только на шепот. — Кирилл! — воскликнула она и коснулась меня ладонью. И… Я сразу узнал её, вспомнил. Одно касание рассказало больше, чем тысяча слов. Вита смотрела на меня с огромной надеждой, а я никак не мог понять, чего же такого пообещал ей. Но это неважно. Важно — выбраться отсюда и выбраться вдвоем. — Пойдем, — я вцепился ей в ладонь, — пора уходить. Я, правда, не знаю, где выход… Но обязательно найду его. Я не оставлю тебя в этом страшном месте. — Не найдешь, — прошептала Вита, выдергивая ладонь и отступая на несколько шагов, — не со мной. Это не коридор. Это круг смерти. Моей смерти, Кирилл. Поэтому ты пойдешь один. Тебе тут не место. — Что? Что ты несешь? Или мы уйдем вдвоем, или… Или никак! Я снова попытался поймать её, но не смог. Вита медленно осела на пол, в очередной раз ускользая от меня. Белое платье медленно пропитывалось багровыми пятнами крови, вгоняя в ужас. — Вита! — я рухнул на колени перед ней,  стараясь вспомнить хоть что-то из оказания первой помощи, но мозг оказался забит паникой. Она приткнулась к полу и медленно захлебывалась кровью, а я ничего не мог сделать. Ни руки, ни ноги не слушались, только разорванное криком горло свидетельствовало о том, что чувствительность тела не потеряна. Я даже не мог связать мысли в слова и лишь отчаянно выкрикивал её имя. Но Вита даже не подняла на меня глаза, продолжая растекаться по полу кровавой лужей. Моя жена умирала, а я просто смотрел. Неожиданно Вита приподняла руки и… хлопнула в ладоши. И ещё раз. И ещё. Каждый хлопок не только отдавался во мне мощной вибрацией, но и откидывал всё дальше от неё. — Какого черта, Вита?! — в бессилии заорал я. — Какого черта?! *** Яркий свет резко ударил по глазам и тут же захотелось закрыть их обратно. От неожиданности я подскочил на кровати, но меня остановил чей-то мужской бас: — Ну, ну, друг. Куда собрался? И так много крови потерял, давай-ка на место. Ещё слабо соображая, я послушно откинулся на подушку. То, что я в больнице, стало понятно по белому халату говорящего. Но почему в палате столько народу? Целых… раз, два, три… Три человека за исключением врача. И почему я не могу различить их лица? Проморгавшись, я понял, что обезличенные до сих пор люди — мои родители и сестра. То, что Дашка распустит нюни, я не сомневался. Она с детства этим страдала. Но… Мама? Я немало удивился, увидев её мокрые глаза и потеки туши на щеках. Никогда бы не подумал, что моя мать умеет плакать. Да и обеспокоенно смотрящий на меня отец тоже не вселял уверенности в хорошее. — А что вы смотрите на меня, как на покойника? — прохрипел я. От долгого молчания голос сел. — Ещё немного, и вы бы им оказались, — выдохнул врач, чем вызвал очередной поток слез у мамы. Она стыдливо отвернулась к окну и закрыла лицо руками. — Вы сейчас местами поменяетесь, — хмуро пообещал отец. На его месте я бы сделал то же самое: за каким чертом лишний раз нагнетать обстановку в присутствии двух ревущих женщин?! — Мам? Мам, — ошарашенно звал я её, выбитый из колеи внезапными слезами. Я слез вообще не любил, а женских тем более. Они вгоняли меня в ступор. — Я… — пробормотала мать, присаживаясь на стул рядом с кроватью, — как ты себя чувствуешь? — Мам, ты чего разревелась-то, а? Всё нормально. Она снова всхлипнула, да так жалобно, что у меня екнуло сердце. Я никогда не видел маму плачущей, даже в самые тяжелые моменты и вот теперь это зрелище рвало душу. Неожиданно для самого себя я сделал то, что не делал раньше: протянул руку и обнял. Так уж повелось, что мы обнимались мы с матерью крайне редко и даже не каждый год. Жизнь порознь давала о себе знать, но ни я, ни мама не страдали от отсутствия связи мать-сын. По крайней мере, мне так казалось. Мама вцепилась мне в плечи и стала бормотать что-то несвязное. — Может, успокоительное? — предложил отец, но она только отмахнулась. — Ты совсем ни на что не реагировал, сынок, — наконец смог различить я слова в потоке слез, — ты не приходил в себя и мы никак не могли вывести тебя из этого состояния. Швы разошлись, рана расползлась и ты потерял очень много крови, мы все боялись, что ты уйдешь в кому, мы… — слова снова слились в страдальческий вой. — Всё прошло. Успокойся. Но мои попытки не возымели никакого эффекта. Мать словно решила отыграться за всю жизнь и плакала, плакала, плакала. Даже Даша уже успокоилась и лишь слегка подрагивала от волнения, а мама продолжала рыдать по мне, как по мёртвому. — Что бы я делала без тебя, Кирилл?! Как бы жила без тебя? Ты ведь один у меня такой… Мой родной, мой сыночек… Я кашлянул: все-таки сестра тоже здесь, но мама не обратила внимание. Дашу передернуло при этих словах, но, натянуто улыбнувшись, она сделала вид, что все в порядке. Она привыкла. Отец обнял её за плечи, утешая и извиняясь за мамины слова, а она вежливо отстранилась. Говорю же, привыкшая. — Не поверишь, что тебя вернуло к нам, — мама наконец отпустила меня и села прямо, — точнее, кто. Даша, когда её хотели вывести из палаты, несколько раз хлопнула у тебя перед лицом и… — Хлопнула?! Я сел на кровати. Мозговая деятельность только начинала запускаться. Хлопки… Вита… Вита! — Где моя жена?! — рявкнул я, уже опуская ноги на пол. — Кирилл, мы обсудим это потом. — Последний раз спрашиваю: где моя жена! — Раз у тебя хватило мозгов завести себе жену, то должно хватить и на то, что сейчас тебе надо лежать, — холодно проговорил отец. Впрочем, неудивительно. Ему всегда было наплевать на мои проблемы. Он относился ко мне так же, как мама к Даше, но тут уж я точно не расстраивался, в отличие от сестры. Я медленно подошел к отцу, игнорируя тянущую боль в теле и короткие взрывы в ране. — Заводят котят, — рявкнул я, — а я взял её не только в жены, но и под свою ответственность. И если ты этого не понимаешь, то… Я не стал заканчивать фразу. Сам додумает. — Кирилл! — Даша повисла на моей руке, но я тряхнул ею так сильно, что сестра чуть не отлетела в другой конец палаты. Растолкав всех, я понесся по коридору. До ужаса похожий на тот, из сна, только не такой узкий. Подобно сумасшедшему я носился по всем этажам и, как назло, мне не встретился ни один врач, ни одна медсестра. Никого, у кого можно было бы спросить. На третьем этаже до меня донеслись чьи-то тихие сдавленные всхлипы. Но в звенящей тишине они, казалось, разорвут мои барабанные перепонки. Мне показалось, или они принадлежат матери Виты? В любом случае, нужно проверить. Я осторожно двинулся на звук, боясь спугнуть. И не ошибся. У наглухо захлопнутых дверей реанимации сидели её родители. Костя опирался на стенку, закрыв глаза рукой. О, а как плакала мать Виты… Бесшумно, но горько. Соленые слезы скатывались вниз оставались на куске белой тряпки в крови, которую женщина прижимала к груди и судорожно вздыхала. А этой тряпкой было её платье. Костя заметил меня первый, но совершенно не подал вида, лишь скользнул безжизненным взглядом. А родители и вовсе проигнорировали, когда я подошёл. — Она умрет, — глухо проговорил парень в момент, когда я был готов вломиться в реанимацию. — Пока она жива, но вот-вот умрет. Я остолбенел от столь резких слов. Веко нервно дрогнуло и, кажется, где-то защемило нерв. Этими резкими словами он не оставил мне и капли надежды. — Костя! — гаркнул на него отец. Я флегматично заметил, что он на ногах. Хорошо… Это хорошо… — Что Костя?! Что Костя?! — взорвался он, словно только и ждал момента, чтобы заорать и выплеснуть все, что накопилось, а мой приход стал только поводом. — Мы все это знаем, но только у меня хватает смелости это сказать! Думаете, она простит, если вы замолчите её смерть?! Так давайте ещё её могилу спрячем, а ещё лучше вообще хоронить не будем! Лжецы и лицемеры! — Она ещё не умерла, а ты уже хоронишь её, — процедил я, до боли в ладонях сжимая железную ручку двери. — Не смей этого делать. Не смей говорить так, будто её нет. Костя истерически рассмеялся и пнул одни из близ стоящих стульев. Кажется, сейчас мы поломаем или больничное имущество, или друг друга. Костя, с которым я всегда неплохо ладил, резко возненавидел меня. Как и я его. На шум прибежала и моя семья. Долго же они искали меня, если вообще искали, уверен, они знали, где Вита. Даша замерла возле скамейки, не зная, на чью сторону метнуться: на мою или Кости. Я бы посоветовал ей сделать выбор в пользу последнего: Костя оценит, а я любить её больше, увы, не стану. — Да! — гаркнул Костя. — Повторяю ещё раз, чтобы слышали все: моя сестра умирает! Весь мир пусть слышит! — с надрывом орал он, уже не пряча глаза, в которых от напряжения полопались капилляры. — И в её смерти виновен каждый из нас! Каждый! Да, мама, не смотри на меня так. Она всегда разруливала наши проблемы, всегда старалась быть благодушной и улыбаться. Но когда у неё больше не было на это сил, что сделали мы, мать твою?! Будто все так, как надо! Ни один из нас не озаботился её слезами, ни один из нас не сидел рядом, когда было нужно и никто из нас не пошёл и не вправил мозги вот этому! — Костя махнул рукой в мою сторону. — Все знали, что ей плохо в их доме. Знали и игнорировали это, в то время как нужно было вытаскивать её из этого болота! — Ну-ка расскажи мне, от чего ж ей было плохо в доме, полном прислуги? Что её душило в месте, где от неё не требовалось ничего, кроме как быть женой моему сыну? — отец выступил вперед. Ох и зря же он это сделал: сейчас Костя вцепится ему в глотку, а я не заступлюсь. И никто не заступится, если только Дашка заверещит. — То, что её там за человека считать только месяц спустя стали, а до этого только и делали, что на прочность проверяли. Будто игрушка какая! Я отвернулся — правду сказал. Да, было такое… Первое время Виту обсуждали даже домработницы. Я ведь все слышал, но не сказал и слова в защиту жены. Подозреваю, что Вита тоже все знала, но продолжала каждое утро желать всем хорошего дня. Абсолютно всем: и моей матери, и прислуге. За это её и полюбили: за бескомпромиссную доброту, за незаносчивость, за то, что она не делила людей на классы. Вита была ходячим кладезем всего хорошего, что только может быть в человеке. — Успокойся, Костя, — не своим голосом проговорила мать семейства Линковских. — Как я могу успокоиться, если моя единственная сестра вот-вот душу отдаст из-за него?! — он опять указал на меня. — Я не готов остаться без неё, мама! Я не готов остаться один! — Будто я готов! — закричал я в ответ и одним мощным пинком перевернул стоящий неподалеку горшок с цветком. — Если ты думаешь, что я смогу как-то существовать без нее, то глубоко ошибаешься! Я не знаю, как живут люди, потерявшие своих любимых, но я точно не из их числа! Я заметил, как на этих словах отец и мать переглянулись и отчего-то вздрогнули, будто я сказал что-то, что приличные люди вслух не говорят. И оба синхронно, не сговариваясь, с трудом вздохнули и опустили глаза в пол. — Я всего лишь дурак, который без неё ни черта из себя не представляет, — уже тише добавил я, посмотрев на двери реанимации. Вообще-то я давно мог бы ворваться туда, но что-то останавливало меня. И лишь сейчас я понял, что: я боялась увидеть Виту, разобранную на кусочки. Я привык видеть её в бодром расположении духа, решительную и… Красивую. О да, она всегда была красива. Абсолютно всегда, даже по утрам, сонная и немного помятая. Потому что она была моя. И если сейчас я увижу её на грани смерти… Боюсь, мне просто не хватит сил. Я слабее нее — это факт, Витиной моральной выдержке можно было только позавидовать. Она все могла сама. И лишь последние месяцы она позволяла мне взять часть её груза на себя. — Браво, господин Демидов, браво, — раздался неодобрительный голос с другого конца коридора, — мы до самого утра боролись за вашу жизнь, а вы решили разгромить нашу больницу. Достойный поступок. Молодой врач на пару с медсестрой шел нам навстречу. — Алексей Васильевич, очень приятно, — представился он. — А теперь я попрошу самого здравомыслящего и вменяемого человека пройти со мной. — По какому вопросу? — я насторожился. — Я один из врачей Виталии Демидовой. — Ну? — Мне нужен человек, который распишется в документах. Желательно тот, который впоследствии оплатит уже затраченные лекарства. Я молча и неопределенно махнул рукой, мол, веди. Конечно же все оплачу я, об этом вопрос не стоял. Но был другой, не менее важный: потребуется ли мне платить ещё, за дальнейшее лечение? Хотелось услышать положительный ответ. Это означало, что Вита выкарабкается и будет жить. — Сюда, пожалуйста, — Алексей Васильевич завел меня в один из кабинетов, — да вы бы присели… — Что, рискую упасть от услышанного? — Да, — глухо ответил врач, — а ваша рана ещё свежа. Я проигнорировал сказанное и уже приготовился выпасть в осадок. Неизвестность сводила с ума, но… Наверное, лучше она, чем услышать о смерти Виты. — По делу вашей жены был собран консилиум врачей. — И? — я взметнул брови. — Каков итог? Все слишком плохо? — Буду честен — да. Ваша жена впала в слишком глубокую кому, вызволить из которой нам её вряд ли удастся. Мозговая деятельность настолько слабая, что её почти и нет. А когда мозг умирает, то, сами понимаете… Мы ответ от него получаем почти призрачный. — И все же он есть, — возразил я, понимая, к чему идет дело. — Пока есть, но так не может продолжаться долго. Виталия… Она подключена к аппарату искусственного жизнеобеспечения, но мы — больница коммерческая… А в государственной за ваш случай даже не возьмутся. Она слишком сильно пострадала ещё до того, как оказалась выкинута на асфальт. Стекло вонзилось слишком глубоко и вызвало множественные кровотечения, как внешние, так и внутренние. А удар… Чудо, что позвоночник остался цел. Но это и значения-то сейчас особо не имеет. — Послушайте, — раздраженно перебил я, — если проблема только в деньгах, то её и нет. Я всё оплачу. Только не надо отключать её от аппарата. — Деньги — дело второе, — он покачал головой и подвинул мне бумаги, — конечно, за оплату мы можем хоть десять лет её держать. Но надо ли оно, если шансов нет? Подумайте, Кирилл Олегович. Я не настаиваю, но если сердце вашей жены продолжит биться, то это ещё не означает её возвращение к вам. И… Простите, но я не верю в благоприятный исход. Мои соболезнования. Последней фразой врач буквально похоронил Виту. Сделал то же самое, что и Костя. — Пошли все к черту, — процедил я и, скинув документы на добровольное согласие отключения Виты от аппарата, вышел. Не знаю, чего во мне сейчас было больше: злости, боли или расстройства. По пути за одним из выступов я вдруг услышал знакомые голоса: мать Виты о чем-то выспрашивала мою сестру. — Нет ничего такого, нет, — уверяла её Даша. Притаившись на манер Виты (я знаю, что она частенько так делала, подслушивая мои разговоры), я весь обратился вслух. Не сказать, что я переживал за Дашу, но вдруг сейчас проскользнет что-то о Вите? Мне её мать точно не скажет, а сестре может. Даша, кажется, понравилась моей тёще. — Нет, говоришь, — горько усмехнулась она, — нет. Но я же вижу, Дарья, как ты смотришь на него, как влюблена. Поверь, такие вещи заметно сразу. И потому я очень прошу тебя: оставь моего Костю. Оставь, у вас с ним ничего не выйдет, вы слишком разные. Он не из того теста слеплен, чтобы быть с тобой. — Почему вы так думаете? — в глазах сестры заблестели невысохшие слезы. Наверное, я соврал: совершенно неожиданно мне стало её жаль. Даша словно уменьшилась в размерах, готовая прятаться от ударов. — Потому что он идентичен с Витой, а ты — с Кириллом. И посмотри на их примере, к чему привела попытка построить семью двум людям, не предназначенным друг другу. — Это была авария. Мой брат ни в чем не виноват, он тоже пострадал. Я усмехнулся, потому что сам так не считал. Быть может, будь я чуть терпимей к Вите, дай я ей хоть один шанс на разговор… Черт, в этой аварии пострадал бы кто-то другой, а не она. Не хватило чертовой минуты, чтобы там была не она. — А в том, что её выгнали из дома и оторвали от ребёнка, которого она так любила, твой брат тоже не виноват? Даша замолчала, ей нечего сказать. Как и всем нам. — Даша, — в голосе матери Виты послышался надрыв, — я очень тебя прошу, как мать прошу. Когда-нибудь у тебя появится свой ребёнок и ты меня поймешь. — Да как же он появится, если вы против наших с Костей отношений? — сестра развела руками в воздухе. — Оставь его. Оставь мне хотя бы сына, не губи его. У меня никого, кроме него не осталось. Женщина ушла, оставив Дашу в полной растерянности. Ещё несколько секунд она растерянно смотрела себе под ноги, а затем… Села на корточки, обхватила голову руками и безудержно разрыдалась. Да уж, многовато испытаний для девушки девятнадцати лет… Я медленно подошёл к ней и положил руку на плечо. Поверь, Даша, я чувствую себя точно также и даже хуже… Кажется, я скоро вообще чувствовать от горя перестану. Сестра подняла на меня мокрые глаза и удивленно захлопала ресницами. Обычно я держался от неё подальше в те моменты, когда она плакала (нередко из-за меня, я часто и несправедливо обижал её), но сегодня, видимо, исключение. — Пойдем, — отрывисто кинул я. — Куда? — Домой. Мне нужно в банк, снять со счетов и карт все деньги. — Куда домой, Кирилл? Посмотри на свой бок, несколько часов назад от него кусок кожи только был! — Черт с тобой, — я оставил её одну и зашагал к лифту, — пойду один. Но Даша побежала за мной. — Пожалуйста, опомнись! Ты убьешь себя, убьешь! Я резко развернулся. — И что ты предлагаешь мне? Лежать и ничего не делать, пока моя жена умирает? Сестра поджала губы и осторожно взяла меня под руку, видя, что я слегка пошатываюсь. — Тогда нужно двигаться осторожнее. Иди медленнее, Кирилл. На улице вовсю светило солнце. Выходит, всю ночь я провалялся в отключке… Дом встретил неожиданно враждебной обстановкой и будто хотел выгнать меня. Я не сразу понял, в чем дело: в нем не было Виты. После её ухода здесь сразу же стало пусто и неуютно, но сейчас, когда она рисковала не вернуться совсем, особенно. — Тебе плохо? Ты побледнел, — забеспокоилась под боком Даша. Я молча отстранил её. Мне не нравилось что-то ещё, но никак не мог понять, что. Медленно пройдя вглубь гостиной, у одного из окон я заметил домработницу, которая что-то там переставляла. Мне кажется, или там стояли Витины фиалки, за которые она беспокоилась больше, чем за меня? — Что ты там делаешь? — окликнул я женщину. Она испуганно обернулась, хотя мой голос звучал ровно и совсем не грозно. — Ох, Кирилл Олегович… Не думала, что вы вернетесь так скоро. Но это хорошо, хорошо, — затараторила она. — Что ты делаешь? — повторил вопрос я. — Зачем цветы мучаешь? Она будто растерялась и не знала, что сказать. — Понимаете, они… Они за одну ночь зачахли, представляете? И раз Виты нет, то… — она осеклась под моим строгим взглядом и тут же исправилась: — Простите, она разрешала называть себя просто по имени… Виталии Станиславовны нет, то и ухаживать за ними больше некому… — А ты здесь тогда зачем? Присутствие хозяйки тебя волновать не должно, сегодня она ушла, а завтра — пришла. И Даша, и домработница смотрели на меня со скептицизмом и жалостью. Они не верили, что Вита выживет. А я… Я верил. Это все, что у меня осталось — вера. Я медленно стал подниматься по лестнице. Странно, лежал всю ночь, а чувствовал себя так, будто вагоны разгружал. Распахнув дверь в спальню, я заметил, что на кровати что-то зашевелилось. Иса, откинув одеяло, с широкой улыбкой подскочила, но, увидев, кто пришел, улыбаться тут же перестала. Прости, маленькая. Это не мама. Это всего лишь я. — Я думала, это мама, — пролепетала она. — Мама… — глухо повторил я, садясь рядом. И что мне сказать дочери, если Вита вдруг умрет?.. — Когда она придет? — Я не знаю, лисенок. Я не знаю. Я закрыл лицо руками, чтобы не пугать дочку скорбной миной. И, кажется, Иса сейчас уйдет, ведь ждала она не меня, а Виту. Но нет. Алиска, навалившись сзади, обняла меня за шею и прижалась щекой к щеке. Внутри что-то екнуло: она ведь обнимала меня, как Вита. Иса первый раз обняла меня так, хотя часто наблюдала нас именно в такой позе. — Скучаешь по ней? — Да. — Я тоже, — дочка тяжело вздохнула, — а почему она ушла? Мы ей надоели? Она ни разу не навестила нас. — Нет, конечно нет. Ты… Не злись на маму. Она по тебе тоже очень скучает. Просто… Прости, Иса. Я не знаю, что тебе сказать. Она не хотела уходить, но так вышло. — А ты? — Что — я? — Ты хотел, чтобы она ушла? — Нет. — Так почему же ты не остановил её? Почему дал оставить нас? В комнате повисла звенящая тишина. Я опять не знал, что сказать. *** Сейчас будет бойня. Кровавая бойня. Последний день жизни Демидова-старшего. Ну или младшего, как повезет. С такими мыслями я несся в кабинет отца, даже не стараясь контролировать себя. — Ну и чем обязан столь ценному визиту? — усмехнулся он, разрывая какие-то бумаги. — Где мои деньги?! — взревел я и ударил кулаками по столу. — Где, черт возьми?! Почему все мои счета пустые, почему на картах нет и рубля?! — Потому что мы практически банкроты, — со страшным равнодушием, будто ему все равно, отозвался отец. А я оцепенел. Это значит только одно: Вите не жить. Я лишусь работы, денег и… Я стал судорожно перебирать в голове возможные варианты спасения: продать квартиру, машину, свою долю дома и этого должно хватить на первое время, пока я найду новое место. Не такое, конечно, прибыльное, но так я смогу взять кредит. И только потом додумался спросить: — В смысле банкроты? Из-за чего? — Из-за тебя, — коротко кинул отец. — Что? — Глобал, сынок, с которым ты успешно заключил контракт несколько месяцев назад, разрывает его и объявляет нам огромную неустойку, выплатить которую мы едва ли в состоянии. — Из-за чего, мать твою?! — Из-за того, черт побери, что я доверил тебе отследить поставку материалов для их нового завода, но что сделал ты?! Выгнал жену и забухал! Уже полторы недели стройка стоит и, так уж вышло, Астахов терпением не отличается! Непонятно, где стройматериалы и теперь у нас нет ни их, ни денег, ни партнера! Браво, Кирилл, браво! — отец театрально похлопал в ладоши. В голове медленно, но верно вызревал план действий. Не уверен, что всё выгорит, но… Я уже ничего не терял. Для начала я срочно вызвал секретаря и велел поднять всю документацию. И, спустя час расследований, выяснилось, что стройматериалы застряли на таможне. — Но нам это не вернет контракт… — вяло возразил секретарь, который нередко исполнял мои обязанности. Вот только за самым главным он почему-то не уследил, поставив всю компанию в дебильное положение. Хотя и я хорош… — Ещё посмотрим! — я махом накинул на плечи пиджак и покинул офис. Может, мне удастся договориться на то, чтобы мы выплачивали хотя бы треть неустойки. Даже в случае сохранения партнерства платить её все равно придётся, так почему бы не снизить до возможного минимума? Головной офис Глобала был куда больше, чем наш. Я сглотнул, оглядывая уходящие в небо этажи. Признаться, встречаться с Астаховым мне совсем не хотелось. Он произвел не самое лучшее впечатление ещё при первой встрече, да и, говорят, милосердием он совсем не отличался. Медленно поднимаясь по лестнице и молясь, чтобы не заблудиться, я мысленно прокручивал в голове разговор и пытался подобрать хоть один убедительный аргумент. Но пока всё сводилось только к тому, что… Да ни к чему не сводилось. От волнения я не мог даже грамотно оформить мысль. Но причины волноваться у меня были довольно весомые: на кону стояла жизнь моей Виты. Я не уверен, но, кажется, его кабинет на третьем этаже… Хмуро шагая по коридору, я вдруг замер, услышав знакомый голос: — Учительница сказала, что у тебя проблемы с математикой. В чем дело? Я развернулся, прислушиваясь. Он разговаривал со своей дочерью. — Не получается, — сердито ответил детский голос. — Что не получается? — Все, папа, не получается! Краем сознания я вдруг вспомнил, что совсем скоро школа ждет и Алиску. И как же я буду делать с ней уроки, если сам ни черта не буду понимать? Два и два сложу, а дальше? — Ты же хорошо складываешь, — продолжал Астахов, — почему вычитать-то не можешь? — Не знаю! — девочка топнула ногой. — Хорошо, смотри. Ярослав пнул тебя пять раз, а ты его два раза. Сколько раз тебе надо пнуть Ярослава? — Нисколько! — Вот как? — он, казалось, удивился. — Да. Надо оторвать ему голову! Роман тихо засмеялся. А ребенок, между прочим, дело говорит… — Мира, считай. Пять и два. Ну? — Три. — Видишь, как быстро сориентировалась. Молодец. Останешься со мной или пойдешь народ по офису пугать? Ответить она не успела. Чуть приоткрытую дверь я распахнул на всю и безапелляционно ворвался в кабинет. Роман Александрович опустился на одно колено перед темненькой девочкой лет семи, чтобы быть с ней на одном уровне. Услышав меня, он недовольно вздохнул и закатил глаза.  — Мне даже не хочется смотреть на самоубийцу, который не побоялся заявиться ко мне в приемные часы, — он встал, угрожающе разминая плечи. Кто-то другой наверняка бы уже ушёл от греха подальше, но не я.  — Пап? — девочка дернула его за карман черных брюк. Он весь и, кажется, всегда ходил в черном.  — Сходи в юридический отдел, давно ты у них на нервах не играла. Давай.  — Но…  — Мира, не беси папу. Девочка вышла, а мы так и остались стоять, глупо смотря друг на друга. Точнее, глупо смотрел только я, потому что не знал, как начать разговор.  — Перспективный, но молодой и глупый, — вдруг выдал Роман, садясь за стол и сцепив руки в замок, — я тебя помню, память на лица отличная. Ладно, на первый раз прощу твою оплошность. Ну? Зачем пришел? Не занимай мое время, я в последнее время ребёнка и так только по выходным вижу из-за рабочего завала.  — Вы разорвали контракт с моей компанией, — наконец смог начать я, гоня мысли о лежащей в коме Вите прочь. Если я буду думать о печальном исходе, то не смогу говорить твердо.  — Так. Дальше? — со скучающим видом он подпер щеку рукой.  — Мы опоздали с поставкой материалов — есть такой косяк, фуры встали на таможне.  — И?  — Что и?! — вспылил я, кинув перед ним на стол документы. — Материалы будут доставлены в ближайшее время, стройка начнется снова, неустойку оплатим! Часть…  — Ох ты ж резвый какой, — он снова расправил плечи, — а будешь орать — вылетишь за дверь с пробитой головой, понял? Здесь орать только я могу. Успокоил истерику и внятно сказал, чего ты хочешь. Я начинаю терять терпение.  — Восстановить партнерство.  — Зачем? Мне невыгодно, если постоянно будут случаться такие оплошности.  — Они больше не будут случаться. Роман Александрович немного помолчал и побарабанил пальцами по столу.  — Наше сотрудничество положительно сказывается и на вашей компании, Роман Александрович, — уже спокойнее продолжил настаивать я, — ведь несколько лет назад вы уже обращались к нам, правда, разово и без заключения контракта. И, насколько мне известно, построенный нами завод ещё не требовал ремонта.  — Пытаешься давить на то, что сам я заводы больше не строю? — мужчина нехорошо покосился на меня. Да, все знали, что сейчас ему куда выгоднее заниматься только производством автомобилей на уже имеющихся заводах, а стройку новых он доверял сторонним компаниям вроде нашей.  — Я пытаюсь не потерять верного союзника. И обещаю, что наша компания будет вам столь же верна.  — Хорошо. Почему явился ты, а не твой отец?  — Это так важно?  — Нет, просто любопытствую.  — Не имеет надежды.  — Но с ним, конечно, работать удобнее, — вздохнул Роман, вставая. На принесенные мной бумаги он так и не посмотрел. — Был рад встрече. Всего хорошего. Я не двинулся с места.  — Мы не разрываем контракт? — уточнил я.  — Он уже разорван. Я уже попрощался, поэтому тебе было бы неплохо выйти из моего кабинета.  — Но…  — Без но. Я просто не хочу больше сотрудничать с вашей компанией, без объяснения причин. Выметайся. Пришлось выйти, но я не собирался давать ему уйти. Правда, изо рта вылетели совсем не те слова, которые я собирался сказать:  — Моя жена умрет, если вы откажетесь сотрудничать с нами! Неустойку удастся покрыть только в случае, если продать компанию! Роман Александрович застыл как вкопанный, но лицом ко мне не повернулся. Я видел, как его ладони сжимаются в кулаки, разжимаются и сжимаются вновь и терпеливо ждал. Если он захочет съездить мне по морде — пусть. Пусть делает что угодно, но не лишает нас контракта. Спустя несколько секунд он, нахмурившись, повернулся вполоборота.  — Она попала в аварию и сейчас лежит в коме. Мне нечем будет оплатить услуги клиники и если её отключат от аппарата искусственного жизнеобеспечения, то…  — То что? — он с вызовом вскинул подбородок. — То что? Давай, расскажи мне, что будет. Я с радостью послушаю.  — Ничего не будет! — заорал я, сорвавшись. — Совсем ничего. Её не будет, но и моей семьи тоже. Ребёнок, который ждет меня дома, останется и без матери, и без отца.  — Но раз ты не жалеешь своего ребёнка, раз готов оставить круглой сиротой, то почему я должен?  — Я не прошу вас о жалости. Я, черт возьми, прошу поступить по совести! Не прошу денег или ещё что, мне просто нужна возможность работать!  — Ничем не могу помочь, — сухо отозвался он, — разве что посоветую хорошее кладбище. Нужно?  — Вы можете спасти жизнь, не делая при этом ничего. Но ведете себя как настоящий урод. Уже вечером, сидя на первом этаже в гостиной, я живо представлял себе картину, как Виту отключают от аппарата. Как я снова теряю её и ничего не могу сделать. А затем вспоминал нашу первую встречу и… Она часто говорила, что я её возненавидел. Взбесился — вот более подходящее слово. А потом… Потом я зачем-то стал испытывать её на прочность и сам не заметил, что Вита стала мне гораздо интереснее Оксаны. Но списывал все на то, что хотел поставить зарвавшуюся выскочку на место. Ещё бы — Вита была первой девушкой, которая отбивалась от меня, а не пускала слюни на мои фотографии.  — И что же мне теперь делать без тебя, Линковская? — бормотал я. — Я…  — Сам виноват, — раздался холодный голос матери над ухом — она пришла в себя и снова стала раздражать всех одним своим присутствием. — Ты убил её сам, идиот. У меня не было сил возразить ей. Мать была такой всегда, сколько я её помню. Но она права — я убил её сам, идиот. И хорошее кладбище подыскать все же стоит… Не только для нее. Для себя.