Издевка судьбы

Я едва заставил себя посмотреть на водительскую форму Кости, которую держал в руках. Это и формой-то назвать нельзя: просто черные брюки, рубашка и пиджак, но Даша настаивала, чтобы парень работал только в этом. Говорила, что так ему очень хорошо. Черт, как всё ужасно вышло и как ужасно он умер… Хоть я и был зол на него за всё наговоренное в больнице, но вся злость мигом испарилась. Он такого не заслуживал. Что может быть хуже, чем умирать, чувствуя воду в легких и мучительно захлебываться? Он ведь не хотел умирать. Он… Видимо, не смог жить без сестры. Вита и Костя были поразительно близки, мы с Дашей могли только позавидовать их связи. Они ругались, дрались, обзывали друг друга и доводили до слез и охрипшего голоса. Но тем не менее они всегда мирились и первыми шли делиться проблемами друг к другу. Даша, наблюдая за их отношениями, намекающе косилась в мою сторону, но я всегда уходил. Мы, хоть и прожили под одной крышей несколько лет, но были друг другу чужими. Не знаю, как так вышло. Наверное, насмотревшись на мамино отношение к Даше, я тоже перестал воспринимать сестру. Я тряхнул головой, стараясь выбраться из пучины размышлений. Я должен нажать на чертов звонок, отдать родителям последнее, что осталось от их сына и принести свои соболезнования. Они, конечно, не соболезновали мне, когда я потерял жену… Но в этот, первый и единственный раз в жизни, я решил не уподобляться и поступить правильно.  — Да? — дверь открыл отец Виты. Все заготовленные слова мигом вылетели из головы, я не ожидал увидеть его… Таким. Станислав Михайлович, несмотря на пережитую аварию, выглядел довольно хорошо и на свой возраст, а теперь будто состарился лет на двадцать за раз. В темно-серых глазах цвета мокрого асфальта, таких же, как у Виты, застыла беспросветная печаль, тоска и боль.  — Это его? — мужчина кивнул на форму и только тогда я вспомнил о цели своего визита.  — Э… Да. Соболезную. Мне… Мне правда очень жаль. Простите, я… Я и сам ошарашен и крайне разочарован, Костя был мне другом, но подобрать правильные слова я не могу. Я на мгновение отвернулся, чтобы он не увидел мелькнувшей в глазах слабости. Ох уж эти Линковские… Кажется, смерть Кости добила меня тем, что совсем скоро так же умрет и моя Вита. А как же я смогу жить с пустым сердцем, где нет её?  — Правильные слова? — мужчина внимательно посмотрел на меня и, выйдя на лестничную площадку, прикрыл дверь. — А они есть? Что можно сказать отцу, который в один месяц потерял двоих детей? Сына и дочку, которых растил, любил и оберегал. Сына и дочку, которые были главным сокровищем, которые были всем. Что можно сказать отцу, который больше никогда не услышит их смех, не обнимет и не услышит слово «папа», которое они произносили с особой трогательностью? Ты ведь тоже отец, Кирилл. Если бы, не приведи Господь, что-то случилось с нашей Алисой, какие слова ты бы хотел услышать? Подумай и если что-то надумаешь, то озвучь их мне. На мгновение, кажется, я даже перестал дышать. Сознание услужливо подбросило мне образ спящей Алиски. Я зашёл к ней утром, перед уходом и она так сиротливо куталась в одеяло, что я не удержался от того, чтобы погладить её по голове. Темные волосы разметались по подушке, она хмурилась и беспокойно сжимала кулачок во сне. Что же тебе снилось, мелочь моя? Прости, папа проводит с тобой не так много времени, как ты того заслуживаешь. Не получается, но я буду стараться. А затем я вспомнил ночь, когда Иса задыхалась и чуть не умерла. Вспомнил, как ледяной ужас сковал по рукам и ногам, как хотелось лезть на стену и выть, орать от отчаяния. Тогда я впервые был готов на всё ради другого человека, и этот человек — моя дочка, которую я упорно игнорировал. Я вдруг понял, что на самом деле люблю её. Казалось, что моё ледяное сердце в её маленьких ручках.  — Нет таких слов, — глухо произнес я, — я бы не хотел, чтобы мне кто-то что-то говорил и вообще не хотел бы никого видеть.  — Вот видишь, мы поняли друг друга, — опершись на костыль, Станислав Михайлович хотел уйти, но перед тем, как закрыть дверь, остановился и, смотря чуть ли не в душу, вдруг попросил: — Расскажи мне. Расскажи, как умерли мои дети. Ты ведь знаешь. Эта просьба рвала мне сердце на части и развязывала в душе мировую войну. Никогда не думал, что могу быть охвачен такими сильными и… человеческими?.. чувствами.  — Он… — я сглотнул. — Он куда-то ехал вместе с Дашей. Проезжал по мосту — тому самому, который давно требуют заменить, в этот момент он обрушился. Машина упала в воду и… Я не знаю подробностей, но, наверное, он не смог выбраться из машины.  — Утонул… — глаза Станислава Михайловича застекленели и подернулись дымкой. — Мой сын утонул… — он прижал руку ко рту. — А… А Вита? Ты… С ней же был ты. Ты видел.  — Я не только видел, — мой голос внезапно понизился до шёпота, — я держал белое тело на руках, на моих ладонях была её кровь. Везде, к слову, была её кровь. А я прижимал её к груди и умолял не умирать — больше ничего сделать не мог. Это всё случилось так неожиданно… Вита ведь даже не ехала, она стояла в пробке. Неожиданно один из автомобильных лихачей вылетел на её полосу и с размаху впечатался в автомобиль. Я… Простите. Не в силах больше говорить, я совершенно невежливо развернулся и ушёл, чувствуя острую потребность в свежем воздухе. Мы все потрясены и обескуражены. Мы все не знаем, как быть дальше и как возвращаться в особняк — дом, где когда-то жили две молодые души и погибшие так нелепо. Дом, где повис запах смерти. Пронзительно зазвонил телефон, требуя моего внимания.  — Я еду, мама, еду! — прикрикнул я, хлопая дверью автомобиля. — Не играй мне на нервах! Я понимал, что был резок. И, как бы эгоистично это ни звучало, но у меня не осталось совершенно никаких сил, чтобы думать ещё о чьем-нибудь душевном покое. Я свой не одну неделю назад потерял, кто думал обо мне? Мама часто называла меня эгоистом и, наверное, права. Как интересно складывается жизнь… Ребёнок, выросший в семье, где его любят, обожают и концентрируют все внимание мамы и папы только на нем одном, становится эгоистом. И ребёнок, который рос без этого, всё равно становится эгоистом — как я, только лишь потому, что привык к такой манере поведения. Я привык, что обо мне не подумает никто, кроме меня самого. И лишь Вита стала исключением. По дороге в больницу я рассеянно думал о том, как же найти золотую середину с Алиской. Не хочу, чтобы она выросла подобной мне. И пока, кажется, эта золотая середина нашлась, но… Но я не понимал, каким образом. Что делали для этого? Она была безумно шаткой и грозилась рухнуть, потому что я понятия не имел, как эту середину поддерживать. Заходя в белое здание, пропахшее лекарствами, я стал медленно подниматься наверх и каждый следующий шаг давался тяжелее предыдущего. И, услышав дикий вой на втором этаже, я понял, куда двигаться дальше. Судя по звукам, моя сестра сходила с ума. Лучше бы я не заходил в палату. Увиденное заставило остолбенеть — Даша на самом деле не походила на вменяемую. Мало того, что она была ужасно искалечена, так ещё и, несмотря на повязку на сломанных ребрах, Даша умудрялась кричать и вырываться из рук врача. Тот не мог поставить ей укол успокоительного. Отец рядом с ней увещевал, уговаривал, но всё было без толку. Мать стояла у стены, закрыв глаза и уши. Я вздрогнул, замечая, как из-под закрытых век одна за другой скатываются слезы. Какие бы отношения ни сложились у мамы с Дашей, но в этот момент я понял, что материнское сердце одинаково болит за всех детей. Мама открыла глаза в тот момент, когда я пересек порог палаты.  — Я больше не могу, — сорвался с её губ полустон, — я не могу ни смотреть, ни слушать, это выше моих возможностей! И мама — моя сильная мать, которая могла с непроницаемым лицом смотреть, как топят котят, в слезах вышла. А мне ничего не оставалось, кроме как…  — Даша, — позвал я сестру, встав рядом с кроватью. Но она меня не услышала. Пришлось рявкнуть: — Даша! Она подняла мокрые, опухшие глаза и замерла от неожиданности. Этой секунды хватило — врач успел схватить её за руку. Дергаться уже поздно, шприц введен в вену, лекарство впрыснуто. Даша закрыла лицо руками и сорвалась на вой.  — Даша… Даша, дочка… — отец растерянно сел рядом, не зная, что с ней делать. Он положил руку ей на плечо, но сестра скинула её. Даша в первый раз оттолкнула отца.  — Значит, так, — я схватил её за плечи, стараясь перекрыть поток воя, — смотри на меня. Даша! На меня, говорю, смотри! — приходилось орать. — Смотри! Смотри! И она смотрела. Постепенно рыдания становились тише, пока окончательно не превратились лишь во всхлипы. Наверное, лекарство подействовало. Подвинув отца, я сел и, не убирая рук, продолжал крепко держать сестру. В лицо ей старался смотреть как можно меньше. А сколько будет криков, когда она увидит себя в зеркало. Ужасные рваные раны наверняка оставят шрамы. Жаль. Такое красивое личико испортится.  — Что произошло, Даша? Что случилось, когда мост обрушился и вы оказались в воде?  — Так!.. — начал отец, собираясь осадить меня, но я приподнял руку в повелительном жесте, затыкая его.  — Ут-т-тон-н-нул, — заикаясь, проговорила Даша и стала повторять, как заевшая пластинка: — Утонул! Утонул! Утону-у-ул!!!  — Чш. Хорошо, это я понял. Ты как выбралась? Почему он не мог следом за тобой?  — Потому что меня чудо спасло! — она опять сорвалась на визг. — А его нет! Боже мой, почему утонула не я?!  — Как это произошло? — настойчиво повторил я.  — Я вышла из машины, — её глаза, как два озера, снова наполнились слезами, — мы опять поссорились, я не хотела с ним ехать. Он хотел выйти следом, но под ногами всё неожиданно затрещало, а потом рухнуло и… Машина пошла ко дну сразу. Он не смог открыть дверь, её заклинило, он не смог, не смог, — дальше Даша начала нести какой-то несвязный бред.  — Думаю, ей нужно дать покой, — попросил врач и выпроводил нас с отцом. Я шумно выдохнул и тяжело опустился на стул. Не знаю, что делать дальше. Не знаю.  — Боюсь, что… — начал папа и замолчал.  — Договаривай. Меня уже ничем не напугать.  — Боюсь, что после этого случая твоя сестра истратила последние нервы и… Черт, как же сказать помягче. Мне кажется, ей лучше будет какое-то время пожить в клинике.  — Ясно, — я качнул головой, — хочешь закрыть её в психушке. Хорош отец.  — Это не психушка, — он раздраженно дернул галстук, — это специальное учреждение. Подлечится там, успокоится. Ей тяжело, она не такая толстокожая, как ты, Кирилл. Она потеряла любимого человека.  — А у меня так, всего лишь котенок сдох?! — грубо огрызнулся я. — Костя мертв, пусть это и звучит ужасно, но он уже отмучился. А моя жена мучительно умирает вот уже немало дней, потому, что мне не хватает духу отключить её! А Даше клиника не нужна. Она не сумасшедшая.  — Нет, конечно. Но…  — Она будет жить дома. Справится, — отрезал я, мысленно зарекаясь самостоятельно забрать сестру после выписки. С отца станется отправить её в психушку тайно. ***  — И что это такое? — я сел рядом с хмурой Исой. — Ты время видела? Почему ещё в пижаме, до ужина так бегать будешь? И убери с постели этот блохастый комок, у тебя потом вся постель в шерсти, — я покосился на кошку, которую сам же и подарил дочери, правда, уже сто раз пожалеть успел. Правильно говорят: послушай женщину и сделай наоборот. Алиса молча убрала кошку и повернулась ко мне спиной.  — Эй, — я слегка похлопал её по плечу, — я здесь. Ты что, не разговариваешь со мной? Обиделась?  — Нет.  — А в чем же дела?  — В том, что я хочу назад, — она со вздохом повернулась лицом и убрала спадающие на глаза волосы.  — Куда назад? — я подпер щеку рукой. Так, и что же мне сейчас поведает этот ходячий сборник перлов? Иногда Алиска могла выдать такую чушь, что не сразу сообразишь: то ли рассмеяться, то ли задуматься.  — В квартиру, где мы жили раньше. Здесь мне не нравится.  — Почему?  — Плохо. Мамы нет.  — А там, думаешь, есть? — осторожно спросил я, думая, как бы лучше съехать со скользкой темы.  — Да. Там было хорошо, папа, а здесь все только плачут и ругаются. И уходят, почти все ушли: мама, Костя, Даша, а дед так уж совсем давно.  — Даша скоро приедет домой, она болеет.  — Так долго? — глаза Исы округлились в таком искреннем удивлении, что я не мог не улыбнуться.  — Ну, милая моя. Её всего неделю дома нет, а вспомни, когда болела ты. Две недели в больнице лежала, а потом ещё дома месяц сидела.  — А мама? Мама тоже болеет? Поэтому не приходит к нам?  — Э… — я почесал отросшую щетину, — ладно, можешь взять кошку на кровать. Все равно няня сегодня вечером собиралась менять постельное белье. Алиска, моя умненькая девочка, больше ничего не спросила о Вите. А точнее о её местонахождении. Она спросила другое:  — Ты редко заходишь ко мне, потому что без мамы я опять стала тебе не нужна?  — Что? — я в шоке повернулся.  — Ты любил меня только для того, чтобы мама любила тебя? — она серьёзно посмотрела на меня и прижала ладошки к груди, замерев в ожидании ответа. Я глупо моргнул. А затем ещё раз. Что за ребёнок, а? В точности, как и её мать. Вита тоже умела вогнать в ступор одним вопросом.  — Иди ко мне, — я усадил Ису себе на колени. — Откуда в твоей маленькой головке взялись такие мысли?  — Мне пять лет, но я не дура, — неожиданно резко отрезала дочь, — я ведь всё понимаю. Ты не хотел, чтобы я была у тебя. А потом пришла мама и ты захотел, потому что она хотела. Она тебя заставила?  — Нет, милая, ты и есть дурочка, — я укоризненно посмотрел на неё, — раз говоришь своему папе такие вещи. Если бы я не любил тебя, разве сидел бы тут, выслушивая этот бред? Запомни одну важную вещь, Иса. Бывает так, что мама или папа не любят своего ребёнка. Тут уж ничего не поделаешь. При этих словах Алиска поникла, а я вспомнил, как и сам был таким. Я не знал, как любить её, не умел. И потому был равнодушен к собственной дочери, а ведь, по сути, никого роднее неё на тот момент у меня не было. И Вита пришла в нашу семью не просто так: она показала, научила, она вложила в меня всю любовь, что была в ней, чтобы я смог подарить её дочке.  — Но, — я обнял её и заставил посмотреть себе в глаза: нам сейчас очень важен зрительный контакт, — если уж родитель однажды полюбит свое чадо, то, уж поверь, разлюбить его никогда не сможет. А я очень люблю тебя, Алиса. Очень, — я провел рукой по её щеке, откидывая волосы с лица. Какая она маленькая, хрупкая и как отчаянно ей хочется ещё больше любви. Разве же можно винить ребёнка за это?  — Может, иногда кажется, что мне всё равно. Но это не так, — я перешёл на шепот, понимая, что голос может поменяться под воздействием эмоций. — Моя любовь к тебе, Иса, сильнее всего на свете. Она выше неба, она дальше горизонта, она… Она — ты. Помни это, пожалуйста, всегда, что для папы ты самое важное. Я осознал это довольно поздно, но это так и я очень рад, что именно ты моя дочка. Иса обняла меня за шею и прижалась щекой к щеке.  — Ты колючий, папа. Как ежик. Я несильно потерся об её кожу, вызвав у малышки приступ смеха. Кажется, в эти моменты мне стало легче. Рядом с Алисой боль стала слабее.  — Сегодня побреюсь, — пообещал я.  — Скажи… Ты такой грустный, потому что мамы нет? Опять двадцать пять. Да что же такое! Ну погоди, Иса. Ну отыграюсь я, когда ты станешь старше.  — Да.  — А ты её любишь?  — Да.  — Очень-очень?  — Да. Поняв, что большего она от меня не добьётся, Иса вздохнула и печально проговорила:  — И я без неё грущу. Давай грустить вместе, чтобы она скорее ушла?  — Кто?  — Грусть.  — Конечно, — я кое-как заставил уголки губ разойтись в улыбке. Почти идиллию, как обычно, нарушил телефонный звонок. Кто там? Дашкин врач… Ну точно ничего хорошего сейчас не скажет. Пожалуйста, пусть у неё не случится очередной припадок. На неделе их было уже два. И, хоть я не разделял идею отца с психушкой, но таблетки ей попить надо.  — Сходи-ка к бабушке, она скучает. Сидит там одна, — я выпроводил дочь из комнаты и только тогда ответил на звонок: — Да?  — Кирилл Олегович? Вы хорошо меня слышите?  — Вроде не успел оглохнуть с нашей последней встречи.  — Нет, я не об этом, сегодня перебои со связью.  — Что надобно? Что-то с Дашей?  — Нет. С вашей женой. На мгновение я завис.  — А причем тут моя жена, если вы не занимаетесь её лечением?  — Но тем не менее я общаюсь с людьми, которые пытаются вернуть её с того света. И до меня дошла довольно важная информация. Врачи Виталии связывались с вами? Мне кажется, вы должны знать. Сердце перестало биться и оборвалось. Всё, что могло заледенеть в душе — заледенело, кровь не бежала по венам, глаза не смотрели. Она умерла. Она точно умерла, не справилась, не выдержала. Её время прошло, несмотря на все мои усилия. Умерла. Умерла. Умерла. Телефон грозился вот-вот выскользнуть из дрожащих рук, дыхание сбилось и легкие совершенно не хотели воспринимать вздохи. Голова вдруг стало свинцовой и буквально клонилась к полу, пришлось подпереть её рукой, коснувшись ладонью лба.  — Она… Она умерла? — вопрос прозвучал так убито, словно я вот-вот собирался двинуть кони.  — Что вы, наоборот. Воскресла ваша женушка, пейте за её здоровье.  — Что?! — я резко оторвал взгляд от пола и посмотрел в окно — солнце резко стало светить слишком ярко. Что он сказал? Я ослышался, точно ослышался.  — Повторите, — попросил я, не уверенный абсолютно ни в чем и даже в том, что меня зовут Кирилл, — повторите!  — Ваша жена стала выходить из комы. Вообще-то мозговая деятельность стала активнее ещё неделю назад, но врачи не знали, надолго или это временное улучшение. Но сейчас всё стабильно идёт в лучшую сторону. Мои поздравления, Кирилл Олегович. Никто не верил, а она смогла. Поистине сильная девушка. Я сморозил какую-то глупость в ответ и, в чувствах бросив телефон на постель, как ошпаренный выскочил из спальни.  — Алина! Алина! — как ненормальный орал я. Взволнованная няня, что-то делавшая на первом этаже, стрелой взметнулась наверх.  — Да?  — Алиска на тебе, я уезжаю. Это было очевидно и привычно, но почему-то я сказал так, будто круглыми сутками сижу с дочерью дома и в первый раз доверил её няне.  — Конечно, — Алина, мудрая девушка, сдержанно улыбнулась.  — Ты чего орёшь, а? — из комнаты вышла моя мать. — А, я поняла. Окончательно крышей поехал?  — Вита приходит в себя! — выпалил я.  — Ну точно умом тронулся, — неверяще вздохнула мама.  — Да ну тебя! — махнул рукой я и, как мальчишка усевшись на перила, съехал по ним вниз.  — Ненормальный, — услышал я вслед от мамы, пока несся к машине. — Иса, милая, пойдешь гулять с бабушкой, а? Одевайся. Пора показать, кто рулит всеми детскими площадками. *** Вита. Вместе с сознанием вернулась и боль. Я мучительно хотела назад, туда, в темноту. Темнота мой друг. Теплая. Обволакивающая. Спокойная. Надежная.  — Виталия Станиславовна, — звал кто-то. Неужели меня? Я не хочу открывать глаза, я не хочу просыпаться. Неужели не видят, что мне больно?! Усыпите меня обратно, мне так лучше! Ужасная вспышка боли от чьего-то прикосновения заставила распахнуть веки. Усугубляя ситуацию, я захватила ртом воздух и кислород, которого в маске было слишком много, обжег легкие. Я закашлялась.  — Поразительно… — восхищенно проговорило белое пятно, склонившееся надо мной. Я никак не могла сфокусировать зрение.  — Снимите… — хотела попросить я, но ничего не вышло. Кислородная маска мешала, в ней слишком много кислорода, куда больше, чем могут вместить мои легкие. Несуразным движением я попыталась сдвинуть её, но нЕкто не позволил этого сделать. А потом началась суета. Кошмарная суета, вокруг меня кто-то бегал, постоянно трогал и что-то проверял. А я просто лежала и хотела уснуть обратно. Следующие два дня прошли в странном состоянии. То время, что не спала, я, ставшая соображать немножко больше, наконец вспомнила, что я такое. Думала о маме, папе, брате. И, черт возьми, в стотысячный раз задавалась вопросом, что произошло и почему я здесь. В помещении царил полумрак и мне это нравилось. И то, что убрали дурацкую маску, тоже. Врачи обходились со мной довольно деликатно, но боли все равно было не избежать. Потерплю… Я потерплю… Учитывая то, что меня вырвали из блаженной тьмы, была недовольна всем и вся. Но ситуация могла сложиться и гораздо хуже, например, я могла быть тут не одна. А потому я наслаждалась покоем и слушала редкие обещания врачей о том, что если динамика будет столь же положительной, то скоро меня переведут в обычную и более удобную палату. В один день покой закончился. Двер реанимации хлопнули, но даже приподняться на кровати и посмотреть, кто вошёл, я не могла. Наверное, мама. Или Костя.  — Вита! — облегченно-радостный выдох. Нет. Судя по голосу, не Костя. И уж тем более не мама.  — Кто? — прохрипела я. После долгого молчания голос сел.  — Вита, — повторил вошедший и опустился на колени перед моей кроватью с благоговением в глазах. Теперь-то я могла его разглядеть. Пронзительно-голубые глаза, темные волосы. Он кажется мне знакомым. Нет, я точно его знаю, но вспомнить не могу. Это… Это Кирилл Олегович. Точно. И, кажется, я работаю у него, если темненькая девочка Алиса не привиделась мне в бреду. Я отвернулась от него. Сколько обидного и несправедливого он натворил, вспоминать тошно. Но даже при смерти он хочет меня доконать! Он с завидным упорством обошёл кровать и сел на стул рядом.  — Ты здесь, — прошептал он, — ты не ушла, Линковская.  — Кирилл Олегович… — договорить я не успела. Его лицо вытянулось так, будто я назвала его не по имени-отчеству, а фашистом.  — Что? Вита, ты чего? Ого. Он зовет меня по имени.  — Я… Я не знаю, зачем вы пришли, но… — мне всё ещё было трудно говорить. Крик стоял на всю больницу. И этот деспотичный человек — ну, деспот, не иначе! — трепал абсолютно каждого врача. Но причину его криков я так и не поняла. Из-за чего так взбеленился. Что-то кричал про жену. Он? Женился? Когда? Его жена тоже здесь? А, может, что-то произошло между мной и ней, из-за чего я и оказалась здесь? Но что-то я ни-че-го не могу вспомнить. Врачи снова принялись исследовать меня, издеваясь, как над куклой. Кирилл наблюдал за этим и схватился за голову, когда воздух разрезал диагноз:  — Неполная амнезия, частичная утрата воспоминаний. Она сильно ударилась головой, но, поверьте, это меньшее и самое незначительное из всех последствий, которые мы могли получить на выходе. Ваша жена… Я обмерла. ЧТО-О-О?! Я точно сильно ударилась головой и это всё бред. Бред, бред, бре-е-ед. Мне всё это видится в коме, в которой сейчас нахожусь. Но скоро это кончится и темнота вновь примет меня в свои радушные объятия. Жди. Я тоже по тебе скучаю, тьма.