Лжецы и клятвопреступники

От всех врагов Макбет храним судьбой, Пока Бирнамский лес не выйдет в бой На Дунсинанский холм.

      Июль, на который пришлась девятая годовщина смерти Артура, только-только потеплел и начал походить на лето. Айлендз не любил скорбную дату. Он не любил думать о слишком многих допущенных после смерти Артура ошибках, о девочке, которая, унаследуй она хоть толику отцовского темперамента, наверняка несколько лет сидела бы уже у Совета в печёнках. Айлендз не любил вспоминать, как недооценил младшего Хеллсинга, но не вспоминать и не думать не мог себе позволить, позволить упустить из памяти, и так всё чаще подводившей, хоть малейшую деталь произошедшего. За ошибки не платят раскаянием. Раскаяние — лишь пустышка для совести, а ошибки подлежат исправлению или возмещению неисправимого ущерба.       Он предусмотрел всё, мнилось Айлендзу тогда, девять лет назад. Загнал Ричарда Хеллсинга в угол, стреножил условиями. И упустил из виду главное: хеллсинговскую готовность принимать рискованные и непредсказуемые решения, тем более будучи загнанными в тот самый пресловутый угол. Упустил, не исключено, потому что слишком старался не думать о Ричарде, как о брате Артура.       На первом же собрании Совета Круглого стола Ричард, предупредив, что хочет сделать важное заявление, рассказал, как он расправился с собственной племянницей Интегрой Хеллсинг.       Это была вынужденная мера, уверял Ричард. Он не сразу заметил, что девочка похитила ключи от подвала, и едва не опоздал. Полагаю, нет нужды напоминать, что заперто в самом глубоком подвале особняка Хеллсингов, джентльмены.       Кто возмущался, тот замер, кто застыл в потрясении — зашевелился. Да. Все помнили, кого двадцать лет назад Артур Хеллсинг запер в подвале — до тех пор, пока непревзойдённое оружие не понадобится Англии снова.       Тварь заперта надёжно и стен камеры покинуть не может, продолжал Ричард. Но, должно быть, каким-то образом ей удалось проникнуть в детский разум, помутить рассудок и склонить девочку на свою сторону. Интегра вела себя как одержимая. Она твёрдо была намерена разбудить вампира. И если бы она разбудила его своей кровью, вампир стал бы следовать только её приказам — приказам той, которая всецело оказалась под его дурманящим влиянием. Тогда я не сумел бы ничем помочь ни вам, джентльмены, ни стране. Я всеми силами старался переубедить Интегру, привести её в чувство, но она зашла настолько далеко, что взялась за оружие. Я вынужден был прибегнуть к самозащите. И к единственному средству защитить нас всех.       — Сэр Ричард...       — Я скрыл правду, инсценировав самоубийство Интегры, и здесь, перед вами, я сознаюсь в этом проступке. Мною двигало стремление сохранить репутацию семьи, утаить истинную подоплёку трагедии от широких кругов — нет нужды, думаю, объяснять, почему. Я сожалею, что мне приходится начинать руководство организацией с жесточайшего промаха, личного и профессионального. Я не сумел уберечь члена собственной семьи от нежити. Но здесь и сейчас я клянусь вам, что брошу все силы и умения на то, чтобы справляться со своими обязанностями не хуже, чем мой покойный брат, и не хуже, чем, по его мнению, должна была справляться Интегра, которой я дорожил, как собственной дочерью.       Весьма убедительно, не мог не оценить Айлендз. Он был совершенно спокоен. Его переполняла абсолютная уверенность, что отныне он никак не может позволить Ричарду Хеллсингу остаться безнаказанным не только за совершённое преступление, но и за каждое упоминание всуе в своей лживой речи имён Артура и Интегры. Даже если в первом столкновении за Ричардом следовало признать однозначную победу. Доказательства насильственной смерти Интегры теперь не имели смысла. Несколько человек, которые могли бы пролить свет на обстоятельства её кончины, стояли один за всех и все за одного. Пока что. Айлендз без труда держал в памяти весь куцый список: Мэтью Леннокс, Гэбриэл Кэтнес, Джейкоб Ангус, Сайрус Сейтон. Не на одного, так на другого найдутся меры давления. А нет — так со временем подобные сговоры неизменно дают трещину сами.       Шелби Пенвуд, однако, ждать настроен не был и набросился на Айлендза, едва досидев до конца злополучного заседания:       — Хью, что за вздор он несёт?! Чтобы у Артура под носом творилось подобное? Сговор с вампиром и прочий бред? Чтобы его девочка, не успело тело отца остыть, бросилась освобождать чудовище? Да если у кого ум за разум зашёл, так только у этого ублюдка!       — У меня нет никаких доказательств, что Ричард лжёт.       — Но что он говорит правду, тоже? Ты же не собираешься поверить ему на слово? Да ты в этот вздор в жизни не можешь поверить!       — Шелби, у него в подчинении Алукард. Более того, он — единственный, кто способен Алукарда удержать. И что ты предлагаешь с Ричардом делать?       Шелби ошарашенно выпучил глаза, багровея всё сильнее. У Айлендза мелькнуло опасение, как бы приятеля не хватил удар.       — Ну да. И что с того? Хью, он... он же сам признался! Набрался наглости прямо признать, что убил девочку. Да с самого начала чувствовалось, что дело нечисто! Ты ведь не допустишь, чтобы ему сошло с рук!       Что не допустит, Айлендз знал твёрдо. Но как у него получится переиграть Ричарда при изменившихся обстоятельствах, в данный момент представлял смутно и перед нетерпеливым напором Шелби мог только неопределённо пожать плечами.       — Хью, — упавшим голосом произнёс Шелби, на глазах вдруг притихнув и осунувшись, — ты же не собираешься предать все свои принципы. Предать память Артура из-за этой... этого...       — Бога ради, Шелби! Не говори глупостей. И не делай, самое главное.       Шелби поперхнулся, помялся, а затем спокойно вдруг, но решительно ответил:       — Хорошо, Хью. Не буду.       И кроме как по делам с Айлендзом с тех пор больше не заговаривал. Айлендз не сразу осознал, что за пару недель лишился не одного друга, а двоих. Точнее, обоих.       Ричард Хеллсинг в последующие годы показал себя недурственным дипломатом и тактиком. «Кто бы мог подумать, что уклад британского высшего света мало чем отличается от африканских джунглей?» — цитировал его Уолтер. Он неукоснительно докладывал Айлендзу годами, с самого первого звонка, которым как нельзя более кстати предупредил, что Ричард, вопреки их чаяниям, оказался в курсе главной семейной тайны. Выпадали даже дни, когда Айлендза охватывало искреннее сожаление, что он не прислушался к интуиции и не подал в отставку прямо тогда. Не признал промах, не воспользовался поводом уйти, сохраняя остатки достоинства, дотянул до изматывающего отчаяния, когда авторитет, влияние, власть ускользают из рук.       Года два после смерти Артура (чёрт бы побрал это новое летоисчисление!) с навязчивой услужливостью предложила себя ещё одна возможность удалиться от дел. Невыносимые боли в тазобедренном суставе грозили приковать Айлендза к инвалидному креслу, если не к постели. Сэр Малькольм Грей, помнится, в своё время продолжал руководить Советом и из инвалидного кресла, нисколько не умалявшего его достоинства, но Айлендзу подобная демонстрация собственной немощи претила. Он не представлял себя лишённым возможности в исключительных случаях встать, выпрямиться и подкрепить весомость собственного заявления статью и несогбенными возрастом, — напротив, выхолощенными от юношеской стеснительной сутулости, шестью с половиной футами роста; роль невербальных факторов в риторике была когда-то коньком Айлендза. В окружении сэра Малькольма Грея, в конце концов, не было места людям джунглей.       Несколько месяцев до и после протезирования сустава Айлендз пребывал в отвратительнейшем состоянии духа и вёл себя с домашними премерзко, как сам понимал, но смягчиться не мог. Никаких колясок, костылей, ходунков, твёрдо решил он. Трость, на которую он нехотя согласился в качестве компромисса, вскоре стала неотъемлемой чертой его образа. А когда молодой Буллер-Фуллертон-Элфинстоун вполголоса поделился с Хеллсингом размышлением: «Говорят, старик сильно сдал», — Айлендз звучно откликнулся: «Да, а ещё говорят, он стал туговат на ухо», чем недвусмысленно дал понять, что сдавать позиции не намерен.       Тем не менее, законных оснований низложить Ричарда по-прежнему не находилось. Не нарушил Ричард и ни единого пункта из их устного соглашения. «Хеллсинг» при нём действовал исправно. Как было договорено, Ричард женился и воспитывал теперь сына. Алукард за прошедшие годы не упоминался. В личных делах грани допустимого Ричард переступать ни себе, ни своим доверенным лицам не позволял, чем отличался от некоторых коллег по Совету даже в лучшую сторону. Никаких счетов на стороне, никаких злоупотреблений, никаких выходок балованных отпрысков — впрочем, до потенциальных выходок отпрыску было ещё расти и расти.       Основания, конечно, всегда можно было сфабриковать. А можно было вовсе, не утруждая себя формальностями, подстроить «несчастный случай», какой-либо инцидент как раз сейчас, имея подстраховку в лице юного Хеллсинга. Однако только глупцы и циничные молодые умники ошибочно уверены, будто от преступления, совершённого по праведной причине, не убудет. А Айлендз на горьком опыте знал, что за сделки с дьяволом расплачиваться приходится всегда, да ещё по двойному тарифу. Тайное управление государством — занятие, не предоставляющее широких возможностей для безупречности, но какие нелицеприятные эпизоды не тяготили бы совесть, никогда Айлендз не переступал черту допустимого по мотивам личным — исключительно в интересах империи, в интересах Острова.       Тоскливое отчаяние всё чаще подталкивало Айлендза к мысли, что отстоять справедливость можно одним-единственным путём. Уйти со службы и из Совета, передать все обязанности Гаю, старшему сыну, заждавшемуся этого исторического момента, разорвать все формальные связи — и, освободившись, разобраться с Ричардом Хеллсингом как частное лицо. Как мужчина с мужчиной, сказал бы Артур. Совершить преступление в ответ на другое, оставленное безнаказанным, и не уклониться от положенного наказания самому. Репутации семьи, конечно, удар нанесён будет, зато никто другой ответственности за случившееся не понесёт.       Могилу Артура Айлендз неизменно навещал заранее, до дня годовщины, чтобы не только не пересечься случайно с торжественно-печальными родственниками покойного, но и следа их визита не видеть. Саму же годовщину Айлендз на сей раз встретил в служебном тире, где убедился, что его и прежде не блестящие навыки с револьвером за годы простоя не улучшились. После долгой стрельбы, несмотря на защитные наушники, голова была будто полна тяжёлого пересыпающегося песка. От отдачи и непривычной нагрузки руки тряслись даже вечером, за ужином, столовые приборы то и дело предательски скрежетали и позвякивали о фарфор. С раздражением Айлендз оставил ужин недоеденным, надеясь скрыть отвратительную дрожь, наводящую на мысль о дряхлости, от Розамунды. Тщетно, разумеется.       — Хью, — улыбка её вышла натянутой, — скажи, ты планируешь уделить мне хотя бы пару лет своей жизни? С внуками хоть раз по-человечески отдохнуть? Или нам смириться с мыслью, что тебя вынесут на кладбище прямо из-за рабочего стола?       Подозревает, будто он умалчивает о каком-нибудь скверном диагнозе, с досадой понял Айлендз. Паркинсон или что-либо похлеще. Стиснув губы, всё с той же натянутой, подчёркивающей недовольство улыбкой, Розамунда ждала ответа. Таймер после еды поставить и то ему не напомнила и не прикоснулась к собственной рюмке обычного апельсинового ликёра для пищеварения.       — Я давно хочу передать дела Гаю.       — Знаю. Я давно об этом слышу.       Айлендз принялся выставлять на таймере время, проскочил нужные полчаса, очистил табло и начал заново. Терпеливое молчание Розамунды ощутимо вызревало в молчаливый гнев. Совместная жизнь научила Айлендза улаживать недовольство супруги в любой из его форм, от тихих жалоб до бурных слёз. Но когда Розамунда отгораживалась молчанием, сами стены дома будто бы с удушающей враждебностью смыкались вокруг, а домашние держались тише воды, ниже травы и только украдкой бросали умоляющие взгляды на главу семьи, которому, честно говоря, тоже не оставалось ничего другого, как беспомощно ждать, пока Розамунда сменит гнев на милость. Однажды Хью Айлендзу, разменявшему три десятка лет, крещённому величайшей из войн, с изумлением пришлось признать: он, может, и один из самых влиятельных людей в империи, но здесь, в доме в Куинс Парк, хозяйкой показала себя Розамунда, эта очаровательная особа, совсем недавно умилявшая его полудетскими замашками.       — Послушай... — начал было он, но Розамунда перебила:       — Последний раз ты обещал подать в отставку после передачи Гонконга Китаю. Выйдет символично и уместно, согласились мы оба: твоя карьера заканчивается вместе с Британской империей. Уже год прошёл. И?       Главное — не молчит, подумал Айлендз с облегчением, несмотря на то, что ни утешить Розамунду, ни оправдаться ничем не мог. О данном обещании он помнил исправно, и не раз печально подсмеивался над собой, не проще ли было выторговать у китайцев ещё пару лет отсрочки. И, глядишь, рассмотрел бы эту возможность всерьёз, если бы имелся надёжный план, как за предоставленный дополнительный год-другой избавиться от Ричарда.       — Имеется одно дело, которое мне необходимо завершить, прежде чем переложить свои обязанности на Гая.       — Ах, на сей раз это всего лишь одно дело…       Теперь предпочёл помолчать он, опасаясь, что любое слово только усугубит разногласия.       — Знаю, — повернула неожиданно разговор Розамунда, — ты предпочёл бы видеть своим преемником Ивлина.       Из расположения к более одарённому младшему сыну секрета перед Розамундой Хью Айлендз не смог бы сделать при всём желании. Но так непохоже было на неё заявить об его отношении к «мальчикам» — навсегда мальчикам для матери — в лоб. Не позволив ему возлить елей уклончивой дипломатии на прямолинейность её заявления, Розамунда горячо продолжила:       — Не сомневаюсь, что у Гая достанет и верности, и благоразумия не оспаривать выбора Ивлина в качестве преемника — если у тебя достанет благоразумия и доверия к ним обоим, чтобы сделать такой выбор. Довериться когда-нибудь Гаю тебе придётся в любом случае: либо так, либо перепоручив свои дела в конечном итоге ему.       — Значит, ты решила обойтись даже без козлиной шкуры, чтобы добиться для младшего права первородства?       Отсылку Розамунда уловила не сразу, а разгадав, фыркнула, попыталась возмутиться: «Хью, я ведь всерьёз...», но уверенность, с которой она направляла их разговор, была утеряна безвозвратно.        Айлендз же, хотя и отшучивался сейчас, мало сомневался, что младший — точно из тех, кто не погнушался бы хитростью в соперничестве за право первородства. Бывают ведь такие ситуации, до неправдоподобия хрестоматийные, а бывает как у Хеллсингов: в тени старшего и превосходящего во всех отношениях младший растёт хило и криво…       Не разбередило ли преступление Ричарда сомнений в каждом семействе Совета Круглого стола, не ударило ли по самой главной ценности — по уверенности в семье?       — Я не стану возражать, что у меня бывают сомнения в отношении Гая, — признал Айлендз наконец, — но вовсе не до такой степени. Просто действительно есть причины, по которым это конкретное дело я не хотел бы оставлять расхлёбывать ему.       Она умела давить на него, его Розамунда, но умела и понять, когда ни слёзы, ни молчание не помогут. И тогда умела проявлять терпение, черпая откуда-то эту добродетель в неизмеримых количествах. Она давно заслужила, чтобы обещание его не обернулось ни ложью, ни лукавством, растянувшись ещё на десяток лет.       Десятка лет у него, скорее всего, и нет, в конце концов.       Где-то на невидимом табло обратным отсчётом истекали годы, а то и месяцы, дни Хью Айлендза; давно казалось, что в нулевой точке он услышит не трубный глас, а внезапное, разрывающее сердце попискивание завершившего отсчёт таймера.       — Твой дигестив, — напомнил Айлендз, кивнув на нетронутую рюмку.       Единственный план, самый прямолинейный и дурацкий из возможных, никуда не годился. Хотя бы из-за данного Розамунде обещания. Её представления о благополучной совместной старости вряд ли распространялись на тюремные свидания.              — Мне нужно, чтобы Ричард допустил промах. И желательно, как можно скорее, — высказал Айлендз Уолтеру несколько дней спустя. Шпион Айлендза в доме, который пришлось привыкнуть называть домом Ричарда Хеллсинга, явился к нему в кабинет в часы после работы, не потревожив ни редких задержавшихся на службе подчинённых, ни охрану или систему безопасности. Можно подумать, нахватался дурных, но полезных манер от тех, кого долгие годы преследовал: не отражался в зеркалах, был невидим для фотоэлементов.       — Исследовательские отчёты, копии которых ты передал, не свидетельствуют ни о чём противозаконном. Разве что о необоснованных растратах — поскольку однозначно судить о конечной цели некоторых ведущихся в «Хеллсинге» исследований мои эксперты не берутся.       — Не берётся никто. Сэр Ричард намеренно разбивает общую задачу на более мелкие и поручает их разным группам, чтобы конечный результат был ясен лишь ему самому.       Монотонный тон неизменно вежливого Уолтера почти выдавал разочарование, что его вызвали всего-навсего ради очередного переучёта хлипкого компромата на директора «Хеллсинга».       — Замыкает всё на себя. Понятно, чтобы без него деятельность «Хеллсинга» оказалась парализована.       — Есть кое-что ещё, сэр Хью, — Уолтер выждал, лишний раз удостоверяясь, что внимание Айлендза всецело принадлежит ему. — Помнится, однажды сэр Артур с гордостью расписывал мистеру Ричарду успехи организации, а тот в ответ рассказал ему одну притчу. В зажиточном доме жил кот. Он исправно ловил мышей, а хозяин его в награду кормил, холил и предоставлял тёплое местечко. Но настал день, когда старательный кот переловил всех мышей до единой, и за ненадобностью кота выкинули на улицу.       —Хочешь сказать, наш кот нет нет да позволяет одной-другой летучей мышке ускользнуть, чтобы мы постоянно в нём нуждались? Чтобы и мысли не возникало, будто «Хеллсинг» может хотя бы некоторое время продержаться без полноценного руководителя?       — Доказательствами, к сожалению, я никакими не располагаю, сэр. Ни одна из неудавшихся операций не показалась мне сорванной намеренно. В активности вампирах наблюдается некоторый подъём, но в пределах погрешности. Недостаточно, чтобы однозначно заявить о саботаже или банальной халатности.       Взяв из лежавшей всегда под рукой стопки пожелтевшую старую перфокарту, Айлендз уже привычно набрасывал схему. Живость ума, увы, была больше не та, чтобы без дополнительного подспорья удержать в памяти и сопоставить все факты и факторы.       — Стало быть, не исключено, что Ричард сознательно проваливает отдельные операции, хотя и делает это крайне умело и субтильно. А ещё, может быть, не даёт хода каким-то полезным разработкам, реально полезным, в отличие от обычной имитации бурной деятельности, вроде распространения дверей на фотоэлементах или внедрения ультрафиолетового освещения в общественных туалетах.       — Справедливости ради не могу не заметить, что общественные и клубные туалеты — правда удобное для вампиров место, где они часто вступают в контакт с жертвой или прямо там же и совершают нападения.       Порыв оживления схлынул. Выпрямившись, Айлендз окинул взглядом набросок и с досадой швырнул паркер на стол.       — Бесполезно. Будь даже у нас доказательства, большее, что ожидало бы Ричарда — выговор за неэффективное администрирование. Не лишнее дополнение к более серьёзному обвинению, но недостаточно, чтобы пошатнуть его позиции в Совете.       Уолтер то ли покачнулся на пятках, то ли переступил с ноги на ногу — Уолтер, который был способен с нечеловеческой безупречностью стоять перед собеседником часами. Девять лет — срок длительный. Самое изысканное вино за годы превращается в уксус, бодривший некогда никотином дым — во въевшуюся во все поверхности горьковатую вонь курева. А терпение — в признание поражения?       — Мы действуем не так, — резко заявил Айлендз. — Не там ищем решение. В корне проблемы у нас что?       — Алукард.       Ещё бы Абрахама ван Хельсинга, который заварил всю эту кашу, припомнил, устало поморщился Айлендз. Но потока мыслей перебивать не стал.       — Хорошо, Алукард. Из-за Алукарда мы не могли избавиться от Ричарда с самого начала.       — Теперь у Ричарда есть наследник.       — Шестилетний мальчик. Как он тебе?       Уолтер слегка пожал подчёркнутыми жилетом плечами.       — Хороший мальчик.       Да уж, что ещё в обсуждаемом контексте можно сказать про шестилетнего мальчика?       — Но с Алукардом ему не совладать.       — Сам сэр Артур запер Алукарда в подземелье, чтобы не рисковать без необходимости.       В устах Уолтера ответ был более чем однозначен.       — Тем не менее, обстановка позволяет благополучно так и держать Алукарда взаперти. Самое время избавиться от Ричарда. С другой стороны, если он правда организует деятельность «Хеллсинга» так, что с его внезапной кончиной всё пойдёт наперекос, то возникнет необходимость в Алукарде и в сильной руке, чтобы это чудовище удержать.       О чёрт, не позволять мысли зацикливаться, замыкаться, перегревать мозг на холостом ходу...       — Либо надо избавиться от Алукарда вовсе.       Айлендз замер. Разом ухватить все последствия такого варианта действий не удавалось, но неоспоримые преимущества у него были.       — Нет Алукарда — нет проблемы, — не мог не согласиться он. — Но прежде всего, разве Алукард в принципе может быть уничтожен?       — Неумирание — не бессмертие.       — Теоретически, да. Но неумирание вкупе с неубиваемостью — достаточно близкий, на мой взгляд, аналог.       — Всего лишь аналог, тем не менее.       Уничтожить Алукарда. Айлендз снял со стопки очередную перфокарту, провозился некоторое время, будто забыл пальцами толщину картона и всё пытался отделить несуществующие взятые вместе с ней карточки. Лишить Ричарда главного козыря, делающего его незаменимым. Избавить Совет от тягостной необходимости терпеть Ричарда в своих рядах — и лишиться, в то же время, лучшего из существующих оружия против нежити.       — Ты считаешь, «Хеллсинг» сможет обойтись без Алукарда и в дальнейшем?       — Думаю, что пора привыкать обходиться собственными силами. Да, когда мы очищали Англию от расплодившейся за века нежити, Алукард был необходимым злом. Но теперешнее количество, да и уровень вампиров вполне позволяет справляться менее экстремальными средствами.       Алукард. Одно воспоминание о том, как эта тварь могла выглядеть и уничтожать противника, заставляло Айлендза содрогнуться. И что греха таить, не раз ему приходило в голову, что за своё чудовищное оружие Совету пришлось заплатить слишком высокую цену, проглотив ложь Ричарда Хеллсинга, закрыв глаза на его преступление, поставив себя в унизительную зависимость от человека джунглей.       — Допустим, — и ещё, подумал Айлендз, не вредно позволить Уолтеру хоть раз высказать, что у него на уме, изложить явно заранее продуманный план действий. — Как раз сейчас, насколько я понимаю, Алукард пребывает в самом беспомощном состоянии из возможных. Ты мог бы убить его? — мысль, что, в таком случае, свой план Уолтер способен осуществить вне зависимости от его согласия, Айлендза встревожила. Но Уолтер поспешил рассеять опасения:       — Было бы удобно — правда, не особо достойно. Однако, увы, совсем наоборот. Как раз в теперешнем состоянии уничтожить Алукарда невозможно. Он ведь не простой вампир, кола в сердце или серебряной пули в голову для него недостаточно.       — Именно это я и помню, — Артур как-то выразил сомнение, уничтожит ли Алукарда даже прямое попадание атомного снаряда. Но ты ведь не из чисто теоретических соображений упомянул возможность его уничтожить?       — Да. Для того, чтобы уничтожить его, хозяин должен Алукарда разбудить. И снять печати. Видите ли, печати не только оберегают окружающих от Алукарда, но и Алукарда от окружающих; ограничивают его силу, но тем самым и ограждают часть его сущности. Безусловно, в свободном состоянии уничтожить Алукарда будет весьма затруднительно. Но это единственно возможный вариант.       — Освободить Алукарда, чтобы уничтожить его?       — Да, сэр.       Безрассудство чистой воды. Безрассудство вдвойне, учитывая, что, позволив разбудить Алукарда, Айлендз предоставит опаснейшее оружие в полное распоряжение Ричарда. Да ещё и по совету Уолтера, доверять которому у Айлендза большого желания не было. Но не доверял он никому, а вот полагаться на кого-то приходилось постоянно.       — Допустим, — снова уступил он, прекрасно понимая, что с каждым «допустим» план Уолтера будет становиться всё правдоподобнее, а каждое новое «допустим» — всё условнее. — Однако Ричард сразу заподозрит неладное, если Совет примет вдруг решение освободить Алукарда, после того, как столько лет настаивал на прямо противоположном. Нам потребуется крайне веский довод, — Айлендз помедлил, не спеша признавать, что довод в данном случае возможен лишь один: — Нападение, какого лет тридцать уже не видали.       — Лучше не одно. Ричард уверен, что активность вампиров подчиняется исключительно природным законам, как в животном мире, и, следовательно, возрастать может только постепенно. Резкий скачок выбьет его из колеи, и никакие проекты в рукаве не помогут. Он ещё сам обратится в Совет с просьбой позволить ему разбудить Алукарда.       Собственного мимолётного предвкушения Айлендз почти не ощутил. Скорее увидел отражённое, как в кривом зеркале, в асимметричной недоброй усмешке Уолтера.       — Массовые убийства? Ради чего? Возмездия за одно-единственное?       — Ради предотвращения ещё больших жертв. Представьте, что нас ждёт, если чудовище сорвётся с поводка.       Вот в чём загвоздка, не раз приходило в голову Айлендзу. Нет, правдивость аргументов Уолтера была неоспорима. Тем не менее, личные мотивы прежде всего толкали, волокли их обоих. Но если Уолтер не видел ничего зазорного в сведении личных счётов под благовидным предлогом объективных внешних причин, то Айлендзу всякий личный мотив вставал костью поперёк горла. Власть, вверенная ему, была чересчур значительна и громоздка, чтобы потакать с её помощью личным мотивам. А первое, что приходило на ум, когда речь заходила о Ричарде Хеллсинге, была личная вендетта, чего уж драпировать её в возвышенное слово «возмездие». Быть может, именно поэтому не хотелось посвящать в перипетии этой истории сыновей. В глубине души таилось опасение услышать: «Папа, тебе не кажется, что ты судишь о Хеллсинге предвзято?» Расшифровать за сдержанной формулировкой «впадаешь в маразм». Ищешь надуманные поводы сместить с поста руководителя, который пускай и пришёл когда-то к должности незаконным путём, с возложенными на него обязанностями справляется достойно. Более того, скажу они, в своей предвзятости ты готов целенаправленно саботировать деятельность упомянутого руководителя, собрата по Круглому столу. Готов жертвовать людьми, которых обязался защищать.       На личные интересы у Айлендза было ровно столько пространства, сколько оставляли интересы Острова. Вопреки законам физики, Остров притягивал его сильнее, нежели любой другой в разы больший объект, что уж говорить о меньших; и в притяжении этом порой жёстко прикладывал о свою землю. Если интересы Острова требовали, он обязан был оставить Ричарда в покое, поправ чувство собственного достоинства и справедливости, поправ память Артура и данное ему обещание приглядывать. Если Ричард Хеллсинг должным образом оберегал покой жителей Острова, Айлендз был обязан забыть единственную жительницу, которую тот не уберёг. Интересы Острова стояли превыше интересов нескольких его жителей.       — Представьте, что будет, если в Лондон вернётся Дракула. Увеличивший, вдобавок, свою мощь на порядок, благодаря тем же Хеллсингам.       Он представлял, также как представлял, что стояло между чудовищем и Островом, между чудовищем и тысячами возможных его жертв. Старик, бездумно молодящийся, не заботящийся о том, что болезнь может подкосить его в любой момент. Малое дитя, сын предателя и вертихвостки, подцепленной Ричардом в Оксфорде, — Джулия Брайс? Или Прайс? Нет, всё-таки Брайс: откровенная меркантильность фамилии не забылась бы. Неизвестно в кого этот ребёнок вырастет и в какое положение всех поставит поколение спустя. Интересы Острова были превыше интересов Хью Айлендза, но также превыше интересов Ричарда и тех нескольких случайных человек, которыми придётся пожертвовать ради исправления ошибки девятилетней давности.       — Стало быть, нам придётся инсценировать несколько нападений вампиров.       — Не инсценировать. Даже с помощью кого-либо, тонко разбирающегося в специфике вампирских нападений, слишком велик риск упустить какие-то мелочи и навести криминалистов «Хеллсинга» на подозрение, что дело нечисто. То есть, что, наоборот, нечисть к нападению отношения не имеет. Нам потребуются настоящие вампиры.       Айлендз фыркнул.       — Бьюсь об заклад, тебе известно, где таковых найти и как сюда приманить.       — Так вышло, что известно, сэр.       — Ты — опасный... человек, Уолтер, — рафинированного Айлендза и то терзало искушение сказать «сукин сын». С привычным уже пониманием Уолтер уловил недосказанное, скрыл улыбку в вежливом поклоне.       — Без вашей помощи мне не обойтись, сэр Хью. Я не стану отрицать, что план крайне рискован и небезупречен; нечистоплотен, помимо прочего. У посредников для контакта с нежитью могут быть самые разные необычные запросы. И если вы согласитесь на этот план, мне потребуются некоторые услуги и ресурсы. Если вы согласитесь.       Если он согласится стать соучастником убийств вампирами людей. По собственной инициативе не то что позволить — вынудить Ричарда разбудить Алукарда. Положиться на заявление Уолтера, что Алукарда возможно уничтожить.       — Разбудить Алукарда, чтобы уничтожить его, — повторил Айлендз, словно надеялся, что, произнеся вслух, обнаружит в этих словах логику или, напротив, фатальную логическую ошибку, которую никак не удаётся выловить в уме.       — Именно. Сэр Хью, как говорил сам Алукард, бессмертных выродков не бывает. Всякое чудовище рано или поздно принимается искать противника себе под стать, познаёт жажду положить конец своему проклятому существованию.       Звучало как пафосное безрассудство чистой воды.       Как нечто, что наверняка пришлось бы по вкусу Артуру.       — Уолтер? — позвал Айлендз после затянувшегося размышления, со стороны наверняка производившего впечатление очень глубокомысленного.       — Да, сэр?       — Вынужден обратиться к тебе с небольшой просьбой. О подобном я прошу нечасто, уверяю тебя.       — Постараюсь быть полезен, сэр.       — В приёмной загляни в стол секретаря. Там мы держим бутылку бренди, ради исключительных случаев. Стакан найдёшь рядом с графином с водой...       — Сэр Хью, — мягко, но настойчиво прервал его Уолтер. Обращался он с укоризной, однако морщины в уголках глаз таили лёгкую насмешку. — Вам вырежут оставшуюся половину желудка.       Примерно в области упомянутого органа всколыхнулось возмущение бесцеремонным вмешательством в проблемы, касавшиеся исключительно его, Хью Айлендза, персоны. Затем Айлендз вспомнил, что Уолтер, будучи лет четырнадцати от роду и едва доходя Артуру до плеча, уже успешно мешал своему начальнику создавать самому себе проблемы. И не зная, смеяться или негодовать, просто смирился с таким положением дел.