11.
19 июля 2020 г., 17:00
Я смею все, что можно человеку. Кто смеет больше, тот не человек.
Небо выдалось на редкость ясное, за исключением редких радиоактивных облачков, которые бриз нежно подталкивал в направлении Южной Европы. Хотелось снять шлем, душный респиратор и вместо собственного переработанного дыхания, концентрированного смрада застарелых болезней, втянуть ароматы начинающейся осени. Запах гари, наверное, ещё не выветрился, но можно будет представить себе, будто пахнет дымком камина и первой сжигаемой листвы. Нет, впрочем, не выйдет. Дым дыму и гарь гари рознь. — Не забирайся далеко в развалины, — попросил Айлендз, тяжело опираясь на трость; не на обычную свою, а на временную пластиковую, которую выделили специально для таких выходов в защитном комбинезоне. Но у Брэма не возникало особого желания никуда далеко забираться. Нависший складкой капюшон комбинезона, с трудом подобранного для ребёнка, и респиратор мешали разглядеть выражение лица, но сама поза мальчика выражала отказ поверить, что это разгромленное, полуразрушенное здание и есть родной дом. В растерянности он обошёл полукругом парадный вход, поозирался, в мешковатом облачении неуклюже поворачиваясь всем телом, и, отчаявшись, видимо, углядеть хоть какое бы то ни было сходство, принялся попинывать щебёнку. Чувствовалось, что только неделя, проведённая под присмотром заботливой, но строгой Розамунды, не позволяла заныть, как ему надоела эта дурацкая прогулка. Sic transit gloria mundi. Вот они, остатки дома Абрахама ван Хельсинга, в прямом и в переносном смысле. Дома, который Айлендз помнил мальчишкой не старше Брэма; помнил, и как похожий, переполненный нерастраченным буйством юнец пинал щебёнку у этого самого входа. Теперь же один из них десять лет уже в могиле, а другой в не осознанном пока что досконально ужасе созерцает исход десятилетней мести, которая из порядком остывшей обернулась вдруг испепеляюще жаркой. На оставшемся пепелище обустраиваться заново придётся уже другим, помоложе. И лучшее, чем им может помочь этот неуёмный старик — придушить упрямое желание опять исправить всё к лучшему... — А что там за дядька неодетый ходит? Брэм быстро усвоил, что через два защитных костюма и пелену подкравшейся вдруг лёгкой глухоты кричать надо как следует. Некультурный вопрос звонко разнёсся на половину парка. Айлендз обернулся, и мимолётно соткавшийся образ извращенца, разгуливающего среди воронок снарядов и вывороченных деревьев, вытеснился реальной картиной. «Неодетый» означало всего-навсего без надлежащего защитного снаряжения, в облегающий брюках и в неизменной жилетке поверх тёмной рубашки. Что ж, слишком легкомысленно, пожалуй, было надеяться, что в пекле сражения за Лондон найдёт свой конец и Уолтер. Было ни капли не удивительно, что Уолтера мальчик не узнал. Семидесятилетний и — на сколько мерзавец теперь выглядел? — тридцатилетний: взрослый не всякий свёл бы концы с концами, а уж в возрасте Брэма это и вовсе два совершенно разных человека. Нет, не человека, впрочем. Айлендз давно подозревал, что человеком Уолтера больше не увидит, если увидит вообще. — Этот джентльмен, — с нажимом громко проговорил Айлендз, желая, чтобы мальчик усвоил замену вульгарному «дядька», пускай даже то будет последним, что он усвоит под его личным попечительством, — и правда, похоже, не в курсе, что в таком виде ходить сейчас нельзя. Возвращайся к машине, Брэм, а я пойду разъясню ему. Два раза просить не пришлось. Брэм вприпрыжку поспешил обратно к своим электронным игрушкам. Мотался в стороны пустой рукав — левую руку мальчик ещё держал под комбинезоном на перевязи. Айлендз дал знак охране, чтобы те не переполошились, и, тяжело опираясь на пластиковую трость, поковылял к тянущемуся вверх корявому кирпичному клыку, к остатку стены, под которым поджидал его Уолтер. Никакой больше безупречной осанки вытянувшегося в струнку вечного дворецкого. Вальяжно прислонившись к руине, Уолтер затягивался сигаретой с таким наслаждением вернувшегося к давнему пороку заядлого курильщика, что у Айлендза только что руки не затряслись от почти забытой никотиновой ломки. — Ответь мне на один-единственный вопрос, Уолтер, — шлем, респиратор, прочий защитный хлам унизительно подчёркивали уязвимость Айлендза перед этим развязным, беспечно «неодетым» чудовищем. — Вот исключительно пустого интереса ради. Как давно ты предал нас? Хотелось услышать как можно более давний срок. Лет тридцать-сорок, лучше все пятьдесят пять, прошедшие с памятной операции «Рассвет». Давность объяснила бы, почему Айлендз не заподозрил неладного, не заметил перемены в Уолтере: он просто почти не видел Уолтера не предателем и не имел, с чем сравнить. Но Уолтер покачал головой. — Никогда. Никогда я не предавал. В точности наоборот: если кто все эти годы и хранил верность сэру Артуру, его памяти, то только я. Ведь вы и то предали бы его, сэр Хью, если бы не я. Смирились бы с положением. Пошли бы на поводу у практичности и благопристойности. — Никогда. Если что и заставило меня усомниться в необходимости и справедливости возмездия, то только масштаб катастрофы, которую ты учинил. С моей помощью. Уолтер пожал плечами. Только тогда Айлендз заметил, что левый рукав чёрной рубашки пуст и трепещет на лёгком ветерке — как у Брэма, подумалось вдруг. Только Уолтеру перевязывать было совсем нечего. — Что ж, возможно. Возможно я несколько перестраховался. — Перестраховался?! — от возмущённого возгласа едва не слетел респиратор. Воздуха, с силой втягиваемого сквозь фильтр, не хватало. — Так-то ты называешь... всё это? Развязать войну, резню — это, по-твоему, верность памяти Артура?! — Да, — Уолтер выпрямился. За стёклышком монокля, теперь наверняка ненужного, мелькнул алый, как у Алукарда, отблеск. — Поначалу мне, как и вам, нужна была одна-единственная жизнь. Того, кто хладнокровно убил дочь своего брата. Попрал его память и последнюю волю. Одна-другая жизнь, считая сообщников. Потом я вынужден был признать, что Алукарду тоже не следует продолжать существование после смерти последнего, достойного называться его хозяином. С годами проценты всё нарастали. Слишком многие из правящей верхушки слишком легко пошли за Ричардом. Они заслуживали смерти — а сэр Артур и его единственный потомок заслуживали погребального костра, в пламени которого расплавились бы все устои, озарился бы весь Остров. И да, сэр Хью, отвечая на ваш вопрос. Настоящая верность памяти сэра Артура именно такова. Обстоятельства вынуждали его держаться как подобает джентльмену. Ему пришлось признать определённую пользу буквы закона и даже милосердия. Но будь у него свобода стать самим собой, он окунулся бы в безумие войны с головой. Он мчался бы во главе армии, не щадя на своём пути ни виновных, ни непричастных. Он обагрил бы себя чужой кровью и приветствовал бы взметнувшееся жадное пламя... А вот этого не надо, сэр Хью. Рука Айлендза застыла на полпути к оружию. Казённый пистолет был, как нарочно, на самом виду, в кобуре, пристёгнутой поверх комбинезона. Вряд ли, впрочем, Уолтер обманулся бы, опусти Айлендз самым тщательным образом руку в какой-либо потаённый карман. — Пожалуйста, — вкрадчиво, со снисходительной улыбкой настоял Уолтер. — Вы — один из тех немногих, к кому я ещё питаю какое-никакое уважение. Но раздумывать дважды, если вынудите меня защищаться, я не стану. Ваша охрана не была бы мне помехой и в худшие времена. И вторая рука даже тогда мне не понадобилась бы. Стиснув в кулак, Айлендз покорно опустил руку. — Могли бы уже и усвоить, сэр Хью. Дуэли один на один — не самая сильная ваша сторона. А вот непосредственное участие в — как вы именуете то, что произошло? Инцидентом? Или всё-таки войной? Резнёй? Судным днём? Ваш впечатляющий вклад в события сэр Артур оценил бы по достоинству. Другого выхода не было, хотелось выкрикнуть, но Айлендз сдержался. Уж перед кем, а перед этим предателем он оправдываться не станет. Не станет рассказывать, как перехватили сообщения Ватикана об уничтожении Алукарда их сумасшедшим фанатиком — в разгаре сражения была дорога каждая минута, и католики почти не тратили времени на шифрование. Увидели неправдоподобные, как из худших сюрреалистических кошмаров снимки. Убедились, что никакой активности немёртвое войско, их противоестественный союзник, не проявляет. Тогда Айлендз первым открыл панель управления «Нереидой» и велел подготовить и нацелить систему, а потом поторопил ещё Уолша, который медлил с подтверждением запуска. Лично настоял, чтобы ударили сразу по обоим вражеским войскам: и по опьянённым кровью зверствующим немёртвым нацистам, и по армии крестоносцев, которые с одинаковым рвением истребляли и нежить, и людей. Вот только вместе с врагами он, Айлендз лично, развеял в прах и двухтысячелетний город, и миллионы лондонцев и туристов. Пять миллионов? Семь? Число всё обновлялось, подавалось самую малость назад с каждой из тех изумительных историй, которые дарят подобные испытания, вроде машинистов подзёмки, до последнего вывозивших людей из центра Лондона, — но неумолимо подскакивало вверх с каждым новым подтверждённым районом, подвергшимся разгрому. А сколько жизней унесут ещё последствия беспорядков, разрухи, радиации... «Нет человека, который был бы как остров». Поэт, сказавший это, не представлял, что способен взять на себя человек. Айлендз отныне, во исполнение собственного имени, был как остров, бесповоротно изолированный от прочего человечества. Что там человечества — Алукард и тот отказал ему в месте в пределах своего персонального ада, будто предвидя, до чего тот дойдёт. Айлендз ясно глядел на содеянное им, не отпирался ни от единой унесенной жизни, собственными глазами видел ещё дымящиеся руины, обломки вперемешку с обугленными человеческими телами — однако ужас, чудовищная вина, горе были наглухо отрезаны непроницаемой матовой стеной. Осознание горя всегда приходило к нему с опозданием, но сейчас даже самая личная скорбь, скорбь о гибели старшего сына, скорбь о потере последнего друга не то что запаздывала, а вовсе обошла стороной, будто отказывая признавать за ним право на оплакивание личных потерь; отказывая признавать его принадлежность к роду человеческому со всем не чуждым человеческим. И поэтому Уолтер никоим образом не мог быть прав. Уж кто, а Артур был воплощением человеческого. — Ошибаешься, — сказал наконец Айлендз. — Да, буйство и изрядная доля сумасбродства были Артуру свойственны. Но никогда он не испытал бы удовольствия от уничтожения своего родного города, любого города, впрочем. Вот от уничтожения тех, кто пошёл на такой шаг — пожалуй. Ты придумал себе очень удобный образ Артура, который одобрил бы все твои решения. На деле же наоборот, и я, и тем более ты стали бы сейчас его врагами. Артур, который одобрил бы обращение в вампира — надо же додуматься! — А вы, разумеется, убеждены, что обращение в вампира было главной моей целью? Об этом вы на самом деле спрашивали, да: как давно мечтал я стать одним из тех, преследованию кого посвятил жизнь? И снова придётся разочаровать вас, сэр Хью. К обращению как таковому я не стремился никогда. Обращение было для меня всего-навсего средством, не самоцелью. — И многого ты добился этим средством? В глазах Уолтера снова полыхнул недобрый багровый отблеск. — А как, по-вашему, мне было справиться с Алукардом? Я мечтал помериться с ним силой ещё тридцать, даже пятьдесят лет назад, с самой первой нашей встречи. Однако возвратить силу лучших моих лет под силу было только «Миллениуму». Я пошёл на сделку с заклятым врагом, я — не предал! — пожертвовал своей человечностью, и ради чего? Чтобы Алукарда одолел этот фанатик, ещё меньший человек, чем я сейчас, порождение ватиканских биотехнологий, вооружившийся какой-то дьявольщиной вдобавок?! О чём с такой яростью рассказывает Уолтер, Айлендз понимал. Перехваченный у крестоносцев снимок навсегда врезался в память. Человекоподобная фигура с нереалистично длинными тощими конечностями была растянута на кресте, в который свился куст, больше похожий на спутанный моток древесной колючей проволоки. Развороченная грудная клетка зияла диким тропическим цветком неестественно фосфорецирующе-алого оттенка. В иных обстоятельствах можно было счесть этот монумент поражению Алукарда антивоенным перформансом, эпатажной скульптурой современного художника. На следующем снимке тело уже рассыпалось в прах, остался только гигантский куст, застывший, будто запутавшийся в собственных плетях с длинными шипами, похожими на гвозди. И, возможно, так и встретил там нацеленный удар «Нереиды». — Я пожертвовал всем, чтобы сразиться с ним! — лицо Уолтера перекосилось. Никогда Айлендз не видел, чтобы Уолтер настолько утратил самообладание. — Я обыграл даже этих недобитых ублюдков из «Миллениума», когда они пытались обыграть меня. Ведь вывести «Хеллсинг» из строя было лишь второстепенной целью их первого нападения, вы не поняли? Они стремились напугать Ричарда достаточно, чтобы тот снял нулевую печать и дал этим сигнал к началу войны уже тогда, прежде чем «Миллениум» выполнил свою часть договора. Что ж, это объясняло, почему Уолтер потрудился спасти Совет Круглого стола — от которого, впрочем, под конец всё равно в живых остались лишь он, Айлендз, да Уолш. — Алукард знал, о, он знал, что я приду за ним. Знал, что я добивался этого сражения всю сознательную жизнь. Знал — но предпочёл пасть от руки ватиканского ублюдка! Которого встречал ранее всего раз! И никакая это не случайность, мать его валашскую, он сделал намеренный выбор. Слишком я хорошо это чудовище знаю!.. Знал. Жалкое и смешное вышло бы зрелище, будь Айлендз способен на смех или хотя бы на брезгливую жалость. Уолтер всерьёз рвёт и мечет, что ему, видите ли, с Алукардом не дали помериться силами. Будто ничего более страшного за ту роковую ночь не произошло. Однако если сам Айлендз и не был способен ничего ощутить, лицо его, похоже, даже за шлемом и респиратором выразительно изобразило недостаток должного уважения к страданиям Уолтера. Тот, взяв себя наконец в руки, недобро сощурился и бросил под ноги так и недокуренную сигарету. — Не скажу, что встреча с вами не доставила мне удовольствия сама по себе, сэр Хью. Тем не менее я здесь не только для того, чтобы побеседовать с единственным человеком, с которым только и могу теперь поговорить по душам. Возмездие, затеянное нами десять лет назад, требует ещё одной, последней жертвы. Сами ведь понимаете, какой. Пальцы Айлендза стиснулись на рукояти трости. Он покачал головой — но не потому, что не понимал. — Я пришёл за мальчиком, сэр Хью. — Не трогай мальчика. — Он кровь от крови предателя. Настоящего предателя. Он не должен был родиться вовсе. Хрустнув гравием дорожки, Айлендз встал между Уолтером и автомобилем, палаткой, поджидавшей его настороженной, но послушной охраной. И между Уолтером и Брэмом. Жалкость собственного высокопарного жеста была налицо. Избавиться от него Уолтеру ничего не стоило: одной рукой, одним пальцем, а при новой его природе и одним дуновением, быть может. Или зачем избавляться, впрочем: достаточно было просто-напросто обойти немощного старика, предоставить ему ковылять, спотыкаясь, с проклятиями позади. Жест бессмысленный и отчаянный; когда-то сам Айлендз, воздев очи горе, посоветовал бы кому другому: «Уймись», — а теперь сам удержаться просто не мог. Он дал отпор самому Алукарду, чёрт возьми. Неужто теперь спасует перед каким-то свихнувшимся дворецким? — Не трогай мальчика. Свихнувшийся дворецкий, склонив голову, глянул исподлобья, лицо его передёрнулось от злости — но затем, усмехнувшись, он медленно кивнул в воображаемом понимании. — Вот оно что. Думаете, обзавелись под конец жизни своим собственным маленьким ручным Хеллсингом? — Просто оставь его в покое. Фамилия его больше ни при чём. Алукард, прости уж, так или иначе уничтожен, хоть какой-то цели мы достигли. Общее благополучие не окажется больше в зависимости от одной-единственной семьи. Хеллсинги больше ни при чём. — Вы так уверены, сэр Хью? Что, если однажды мальчик, за которого вы так самоотверженно заступаетесь, узнает всю правду о своей семье? Об уникальной роли, которую она играла, и о её падении? О роли, которую вы лично играли в смерти его отца? Вы ведь получили мой подарок? Получил так получил. С «Хеллсингом» по ходу сражения связь была утрачена. Разведка ожидала обнаружить в поместье разгром; быть может, столкнуться с укрепившимися здесь остатками нежити из «Миллениума» и тогда дать сигнал нанести термоядерный удар и по «Хеллсингу» тоже. Чего не ожидали, так обнаружить, что вырезаны до единого не только живые защитники «Хеллсинга», но и немёртвые захватчики. Работа Алукарда, естественно было бы предположить; Айлендз не особо удивился бы, если бы высвобожденный в полной степени Алукард сумел одновременно и вести бои в Лондоне, и пройтись по поместью ураганом, истребляя вооружённых до зубов тренированных солдат-вампиров как назойливых насекомых. Но о подлинной личности последнего хеллсинговского карателя Айлендз догадался не по характерной манере убийства, а по оставленному нетронутым одному-единственному упырю с кровавой припиской на ближайшей стене: «Сэру Хью Айлендзу в руки лично». О находке Айлендзу доложили оперативно, и он явился незамедлительно, невзирая на все сложности и риски пребывания в зоне, затронутой радиационным заражением, — и невзирая на риск, что адресованное лично ему послание могло оказаться не просто извращённой шуткой, но и ловушкой. Несколько минут Айлендз разглядывал метавшегося на привязи упыря, при жизни бывшего Ричардом Хеллсингом. Сжав зубы, он заставил себя признать, что многолетний противник в последнем сражении всё-таки исполнил свой долг, какими бы эпитетами его ни награждал. Коротко и молча почтив его память, Айлендз велел охране отойти в сторону и выпустил всю обойму казённого пистолета в голову и грудь ходячего трупа. Ничего особенного при этом Айлендз не испытал. — Мне недолго осталось. Дай Бог, мальчик узнает обо всём, когда меня уже не станет. И будет достаточно зрел, чтобы рассудить нас: меня, упокоившего его отца, и отца, который пытался упокоить его самого. — Возможно. Возможно вы и правы, сэр Хью. Уолтер выпрямился, всмотрелся в ту сторону, где Айлендза поджидала охрана и мальчик, за жизнь которого Айлендз отчаянно торговался, не имея ничего, чтобы предложить взамен. Уолтер вдруг повернулся спиной и, удаляясь уже, вместо прощания с асимметричной улыбкой бросил через плечо: — Возможно, это будет даже интересно. Пытаться выстрелить ему в спину было, конечно же, делом безнадёжным и, по честному признанию Уолтера, самоубийственным. К тому же, в одном Уолтер был прав. Дуэли один на один не были сильной стороной Хью Айлендза. — Всё хорошо, сэр Хью? — обеспокоенно уточнил в палатке начальник охраны, пока с Айлендза снимали комбинезон и проводили минимальные обеззараживающие процедуры. Рыжий одноглазый француз же, которого прислали сопровождать кортеж, только фыркнул. Воображает себя знатоком нелегальных операций, невесть чего уже надумал наверняка про случайное рандеву Айлендза. Всё забывал Айлендз поинтересоваться у Уолша, как долго тот собирается держать при себе оставшихся в живых наёмников, с которыми спелся во время сражения. А вспоминая, всякий раз спохватывался, что не его это, в сущности, уже забота. Заждавшийся в автомобиле Брэм отложил в сторону электронную игру, чувствуя некоторое неодобрение опекуна к этому занятию («геймбой», надо же! Прямо от «геймбоя» до «Плейбоя», никто ещё не додумался до такой рекламы, нет?), и уставился в окно, теребя бинт перевязи. Взгляд его не задержался на развалинах родного дома, когда кортеж развернулся и те мелькнули за окном в последний раз. Дети все: и Брэм, и младшие отпрыски Гая — пребывали в потрясении и растерянности. Одни только что лишились отца, другой — обоих родителей, и сам едва не был застрелен собственным потерявшим рассудок отцом вдобавок. Эвакуированные в чужое, незнакомое поместье, они сбились в свою маленькую детскую стаю, более тихую, чем следовало бы ожидать. Казалось, вели их не столько общность интересов, и тем более не на роду написанная склонность юных Хеллсингов и Айлендзов находить общий язык, сколько общее противопоставление окружению встревоженных, озабоченных взрослых, которые перевернули вдруг их беззаботный детский мир вверх тормашками. Не такого, конечно, совместного покоя на старость лет заслуживала Розамунда, в окружении внуков, на одного больше, чем положено... — А что это был за дядь... джентльмен? Айлендз неохотно позволил выдернуть себя из размышлений. Брэм был молчалив и замкнут с того самого дня, когда оказался под опекой Айлендза. Вернее, с той самой ночи, когда его доставили из больницы на базу в Девонпорте, где он благополучно проспал в комнате отдыха и сражение за Лондон, и термоядерную кульминацию битвы, так и не дождавшись, когда привезут для примирения с ним его отца. Дряхлому опекуну он подчинялся не по-хеллсинговски вяло, поправлял свои манеры и вульгарную порой лексику с раздражающей покорностью. Казалось, трагедия состарила мальчика до срока, ничто уже не было способно удивить его, вызвать интерес, радость, возмущение, слёзы, хоть какую-нибудь живую реакцию. И вот тебе на... Лучше бы, конечно, чем-нибудь другим поинтересовался. Сейчас правильным ответом было: «Так, просто один чудак, который живёт на отшибе и не слышал, что случилось». Наплевать на проклятую фамильную интуицию, которая слишком ясно дала о себе знать. Мальчик и так прошёл через ад. Айлендз не лукавил, говоря, что он заслужил, его злосчастная семья заслужила остаться в стороне... — Сэр Хью, кто это был? Абрахам Ричард Хеллсинг второй цепко смотрел на Айлендза ясными голубыми глазами. «Возможно, это будет даже интересно». Ох, кому Айлендз лгал? Мальчик уже не оставался в стороне. По меньшей мере, пока нарезало вокруг него круги чудовище, само обрекшее себя на нескончаемое существование без какой-либо другой цели и интереса. — Всякое чудовище, — приступил Айлендз к рассказу, приковывая заворожённое внимание мальчика, — рано или поздно принимается искать противника себе под стать, познаёт жажду положить конец своему проклятому существованию... От кого он слышал эту пафосную тираду? От Артура? Разумеется, от Артура. От кого же ещё?
