изумрудные люди

***

Чонин знает, что выбираться ночами из комнат запрещено. И он бы не стал нарушать режим, все-таки его воспитали примерным и послушным, если бы не случайно подслушанный разговор Чанбина и Феликса. Чонина зацепила всего одна фраза: "Чану гораздо лучше. Думаешь, его, наконец, выпишут?". Чонин ползет, сливается со стеной и ничем себя не выдает. Он успешно преодолевает лестничный пролет, перебираясь на этаж Чана. Дежурный медбрат безмятежно храпит у себя в комнате, откуда тянется тонкая линия света. Чонин пробирается через этот последний рубеж и заходит в полумрак комнаты Чана. Сумерки не смущают ничуть и Чонин смело идет мимо невысокого столика, отставленного стула — Чан никогда не задвигает его, и это бесит ту самую фигуристую медсестру. Чонин вспоминает о ней впервые с того дня, как встретил Чана. Несмотря на всю свою смелость у самой постели Чана, становится страшно. Нет, если бы его увидел дежурный, он бы просто что-то придумал, сказал, что его брат позвал, вот он и отправился следом. Чонин усмехается, а ведь ему бы легко поверили, поругали для вида и отправили обратно отдыхать. Они же чертовы психи, привидится кому что, так это нормально. А вот выбираться по своей воле, да еще и с такими причинами, как у Чонина — нельзя, это не допускается. Чан переворачивается во сне, сопит. И кажется видит какой-то сон. Чонин отшатывается. Он будит Чана шорохом, своим присутствием. Чан моргает несколько раз и, рассмотрев знакомую фигуру, интересуется со строгой улыбкой: — Что ты делаешь здесь, малыш? Чонин сразу надувает щеки и, садясь на край постели, бьет кулаками по крепким плечам Чана. — Да шучу я, шучу. Чан приглашающе откидывает одеяло. Чонин надеялся, что Чан совершит эту ошибку, но даже не надеялся что так сразу. Он ведь пришел ради того, чтобы забраться к Чану под бок, устроить голову на плече и, — от остальных своих фантазий Чонин смущается и краснеет, но упрямство берет верх наряду с четкими осознанными желаниями, — он нарушает даже покой добросердечного Чана, целуя его отчаянно нежным поцелуем. Острая ласка, словно краешек ярких, мерцающих звезд, режет чувства, выпуская живое. Чонин трогает лицо Чана кончиками пальцев и упирается губами в губы, чтобы чувствовать реальность момента. Он здесь, и Чан тоже. Теплые руки прижимают к себе и Чонин расслабляется, счастливо укладываясь на Чана. А тот с легкостью перекатывает его к стене, подальше от края. Чонин чувствует, что окружен заботой, окутан ею словно мягким пледом с головы до пят. Мягкое тепло постели совсем не навевает мыслей о сне и Чонин всячески этому способствует. Он ведь не зря прошел коридоры, свои маленькие испытания, чтобы просто поболтать с Чаном. Чонин сразу переходит в наступление, цепляясь за шею двумя руками, а губами в губы, откидывая стыдливость. Чонин целует сладким, вяжущим поцелуем, покусывая нижнюю губу Чана, приправляя остротой. Чонин выплескивает сразу всю палитру своих эмоций, потому что так легче и понятнее для Чана, да и словами, он не слишком-то справляется. Только нехотя отстранившись шепчет: — Я уже не маленький. — Да, я вижу, лисенок, — Чан вроде бы и смеется, но понимает же, видит, что за хитрый звереныш ему достался, а Чонин и рад: шире открывает рот, впуская язык исследовать свои десна и неба, трепетными, щекотными и умелыми ласками, дарить новые краски. Это ярко и немного ново. Чонин хочет запомнить все-все из этой ночи. Он готов задокументировать каждый вдох и выдох, ласковое прикосновение рук: Чан будто играет лирическую мелодию, умело выбирая клавиши. Чонин трепещет. Зеленый свет неожиданно возникает в виде огромного полотна, размером с небо. Чонин испуганно ойкает и шире раскрывает глаза, чтобы разглядеть среди этого изумрудного поля Чана. — Что с тобой? Чонин оторопело смотрит в лицо Чана, бледное в свете ночи и далеких холодных звезд. Он похож на нечто нереальное, и Чонину впервые приходит в голову, что Чан может быть выдумкой. Тем самым ненастоящим человеком, которого он придумал. — Я болен? — Чонин вытягивает руки, забираясь пальцами в вечно кудрявые и спутанные волосы Чана. — Скажи, что меня не оставишь? Чан опускается и трогает носом шею, ведет к щеке. Чонин подставляет лицо, губы. Но не целует, хотя и хочет до безумия. В венах узлы, пульсируют и ползут к низу живота — следом за руками Чана. Губы Чонина ещё не знали такого целомудренного поцелуя. Вобравшего в себя весь смысл их существования. — Не брошу. Куда ты без меня один? — Никуда. — соглашается Чонин. Чан мягкий и плавный, Чонин понимает его опасения и сам немного боится, но расслабиться, утонуть в море чужой нежности удается удивительно легко и быстро. Нет ничего, что не получалось бы у Чана: щекотные потоки поцелуев по гладкой коже груди к выступающим бедренным косточкам; умелое проникновение пальцев, от которого рождается шум в голове. Воздух становится полным летнего зноя, Чонин нетерпеливо ерзает, просит большего. На него безостановочно сыпятся вьющиеся вереском, сладкие, медовые слова: — Мой красивый, мой хороший хитрый лисенок. Чонину обдает кожу горячее дыхание и он приподнимается за поцелуем, но Чан играет с ним: уворачивается раз, а потом другой и третий. Чонин требует прикосновений, ему уже совсем не до игр. Он давит на плечи Чана и внимательно осматривает его. Впервые раздетого перед ним. Чонин моргает и охает с восхищением. Он придвигается ближе и пробует кончиком языка выступающие вены на шее Чана, коротко и быстро расставляет влажные поцелуи и лижет кожу. Чан смеется, и, Чонин понимает, что позволяет ему играться, как вздумается. Чонин смелеет: он вовсю лижет кожу, собирая воображаемые сливки, и понимая, что сам факт происходящего все равно слаще. Чонин кусает и тянет губами соски, ему хочется не только смеха от Чана, а острой, может даже, жгучей и может даже немного грубой страсти. Чонин обхватывает ладонями набухший член Чана и понимает, что ошибался - он чертовски желанен сейчас. — Чан..., — Чонин кусает губы, продолжая водить рукой по члену. Ощущение тяжести, пульсации в своих руках нравится, и Чонин облизывается. Он понимает, что игры закончились. Чан толкает в подушки: — Расслабься, Чонин-а. Кровь пульсирует, нарастает звон и шум, вырывается наслаждением с первыми тяжелыми вдохами губы в губы. Чонин шире раздвигает ноги. Мало того, чтобы ощущать Чана в себе. Хочется соединиться глубже, почувствовать каждой клеточкой кожи. Дыхание вязкое, пальцы скользят вдоль позвоночника, Чан приподнимает и придерживает за бедра, — Чонин снова поражается, как он тонко улавливает его не облеченные в слова желания, — Чонин умирает от жаркой близости, мир блекнет, перестает быть важным, Чан входит плавными, уверенными движениями, на секунду задерживается, а после меняет ритм. Чонин забывается и стонет ему в изгиб шеи, жмурится и просит еще: — Чан... Крис... Крис... Мир неожиданно кружится, тело охватывает поток воздуха. Чан поднимает одним рывком, переводя Чонина в вертикальное положение. А Чонин и рад: он целует губы, долго и тщательно. Чан мнет его ягодицы и, — Чонину даже немного стыдно, — громко стонет, когда Чан проводит по его члену горячей ладонью. — Крис!.. Чан смеется, кусая за ухо. — Так Чан или Крис? — Я не знаю, — Чонин теряется. Чан продолжает покусывать за мочку уха, шею, водит ладонью вниз-вверх. Чонин двигает бедрами и сжимает мышцы. Чан сильнее смыкает губы на его шее: ему нравится, понимает Чонин. — Какая разница, если это все ты? Чан что-то неопределенно хмыкает, но видимо делает для себя выводы. Чонину уже просто не до размышлений, мир светится, но совсем другим светом: волшебным и полным чанового обожания. — Не терпи, лисенок, я жду тебя, — просьба уместная и пламенно-требовательная. Чонин тонет в густом мерцающем дожде с именем Чана на губах.