изумрудные люди

***

Чонин знает, что подслушивать - неправильно. Такому не учили родители, да и вряд ли бы кто-то из знакомых сказал, что это хорошо. Джисон бы его точно поругал. А после ласково потрепал за ухом. Чонин улыбается, думая об этом. Он вздыхает и тихонько нагибается, прикладывая ухо к едва приоткрытой двери в кабинет врачей. Когда разговор заходит про Чана, наивное любопытство и страх потерять единственно важного человека, того, кто за многие годы признал его нормальным - не остается никаких моральных принципов. Голос Хенджина строгий. С кем он там говорит неясно - второй собеседник отвечает тихо и односложно. Наверно, это главный врач, которого Чонин видел только раз. Он с пациентами не работает, оставляя все на врачей вроде Хенджина. — Кристофер Бан... Или Чан, как его здесь все называют. Он пробыл в этом месте достаточно долго, чтобы я мог с уверенностью сказать - лучше, чем сейчас ему не станет. Наша задача, как медиков, поддерживать его в текущем состоянии. Закрепить эффект. — Что с его социальной адаптацией? Насколько успешно прошел процесс? Хенджин шелестит бумагами, а Чонин с замиранием ловит каждый звук. Он абсолютно ничего не понимает в разговоре. Ни его причин, ни последствий. Какая такая адаптация? — Бан Чан, — Хенджин откашливается, — его состояние стало лучше... если судить по нашим разговорам, то на его настроение влияет интерес к этому мальчику - Чонину. Я сделал вывод, что возникновение Чонина дало свои результаты. — Ты же не считаешь, что эфемерная влюбленность может как-то влиять на его психическое состояние? — Нет, конечно, — Хенджин отвечает так уверенно, что Чонина бросает в дрожь. Он не знал, что каким-то образом влияет на состояние Чана, но был уверен именно в том, что отрицают медики - они влюблены. Чонин трясет головой, отгоняя мысли. Он разворачивается сильнее, пытаясь разглядеть хоть что-то. В узком просвете дверей не разглядеть ничего, а Хенджин стоит спиной. Остается только хмуриться и пытаться не упустить хенджиновы объяснения. — Важна стабильность. Концентрация. То, чего не доставало пациенту Бан Чану. Что касается его альтер эго - Кристофера, в которого он не верил, забывая о своем имени, данном при рождении..., — Чонин морщится пытаясь разобраться в речи Хенджина, он нетерпеливо сжимает кулаки, будто это позволит услышать быстрее, перевести разговор к сути. Но после еще нескольких заумных терминов, значения которых для Чонина остается загадкой, Хенджин говорит, — Чан принял свою личность. Я думаю, это удалось благодаря Чонину. Он...знаете, сделал его цельным. Хенджин еще долго говорит о личности Чана, о том, что за последние месяцы обе его личности нашли баланс между собой и резкой смены не наблюдается. — Его эмоциональное и психическое состояние позволяет сделать вывод о том, — Хенджин откашливается, а Чонин покрывается липким потом. Влажные следы остаются от ладоней на двери, — что его пребывание в нашей клинике окончено.

***

Чонин бежит, что есть сил. В комнате Чана непривычный бардак: простецкие вещи раскиданы по кровати и столу, из-под неплотно прикрытых дверей шкафа выглядывает чемодан. Чонин понимает, что это не шутка - Чану действительно сказали уходить. Обычно на сборы дают от двух дней до недели. Чонин понятия не имеет сколько у него осталось времени. Он ждет Чана, с интересом осматривая то богатство, что он собирается увезти с собой: пару кофт и джинсы, какие-то книги и блокноты, сплошь изрисованные. Чонин пролистывает один, оглядываясь назад: не покажется ли владелец. Но Чана нигде не видно, и Чонин уже тщательнее рассматривает все, что нарисовано осторожными тонкими штрихами. Он никогда не видел всех рисунков, лишь иногда находя то, что Чан оставлял на столе - свободным для чужих глаз. Чонин находит свой портрет. А следом ещё один и еще. Чан рисовал его не меньше двадцати раз и всегда в новом образе: улыбающегося, спящего, поднимающегося в гору, а ещё с маленьким лисенком на руках. И, — Чонин прикрывает рот ладонью, — в окружении маленьких фей и зеленого света. — Разве ты можешь видеть это? — Чонин шепчет, обводя крошечные фигуры фей, тщательно и во всех деталях изображенных Чаном, как если бы он смотрел на мир глазами Чонина. Но это невозможно, Чонин уверен, что это только его болезнь. — Как же так? Неужели нас всегда обманывали и этот мир существует? Чонин вздрагивает, когда крепкие ладони сжимают его плечи. Он так увлекся, что пропустил момент появления Чана. Становится стыдно и неловко. Чонин съеживается и прижимает блокнот к груди. — И кто тебе разрешал?! Чан не ругает сильно, но Чонин его неудовольствие ощущает на каком-то подсознательном уровне. И стыдно вдвойне, что ему даже не скажут ничего большего в укор — Чан слишком добр, чтобы поступать с Чонином жестоко. Перебороть испуг кажется чем-то непосильно сложным и Чонин смотрит в лицо Чана и качает головой. Он отрицает все: его скорый отъезд, саму необходимость расстаться, и их общее сумасшествие. — Крис, как ты мог рисовать мир, который вижу только я? Чонин хочет ответа и не хочет знать логичных - рациональных объяснений. Он готовится к тому, что Чан, как и Хенджин начнет объясняться сложными терминами. Но Чан обнимает крепко и надежно — по-чановски. — Твой мир и мой мир тоже, — Чонин чувствует мягкое прикосновение губ. Он тянется за остро необходимым поцелуем. За этим большим миром, о существовании которого узнал благодаря Чану. Блокнот осторожно вынимают из рук и Чонин тут же вытягивает руки, чтобы покрепче схватиться за надежную чанову шею. Он ойкает, когда его отрывают от пола на добрых двадцать сантиметров. Чан прилагает все усилия, чтобы не дать им грустить. И Чонин улыбается и тычется в губы. Сейчас целовать Чана гораздо важнее чем видеть, слышать, дышать. В Чане это все и сразу, он — смысл, которого у Чонина никогда не было. Они долго стоят среди хаоса разобранных вещей, гор за окном, снующих туда-сюда медиков и пациентов, отгороженные стенами комнаты и все равно в центре собственного мира. Чонин то шире открывает рот, то складывает губы и подставляет лицо, прося еще и еще. Ему сладко, тепло и, — пожалуйста, мысленно просит Чонин, — пусть так будет всегда. Чан мягко отстраняется, проводит пальцами по распухшим губам напоследок. — Ты ведь понимаешь, что я знаю? — Чонин подносит ладони, расправляет ворот чановой рубашки, а Чан прикладывает собирает его руки лодочками и подносит к губам тыльные стороны ладоней. — О том, что мне придется уехать? — Чонин с досадой кивает. — Знаю. Лисенок снова подслушал? — Я сумасшедший, и мне придется оставаться здесь всю жизнь. — сокрушается Чонин, игнорируя игривый укор. Слишком грустно, чтобы выдавить из себя хоть сколько-то позитивных эмоций. — Ну ты же помнишь, где мы познакомились, — Чан хмыкает. Он будет шутить до последнего и Чонин обожает в нем эту черту. И Чонин спешит объясниться, сам не разбираясь в происходящем. — Крис, я точно не буду нормальным без тебя. Весь этот мир... с феями и лунным светом... только ты его понимаешь! Что же нам теперь делать? Что мне делать, когда ты уйдешь? Чонин готов умолять и хныкать. Ему никогда прежде так не хотелось быть нормальным, как сейчас. Ведь тогда его бы отпустили с Чаном. Чонин не готов к одиночеству, а мир без Чана будет скупым и блеклым. — Я тоже не хочу оставлять тебя, лисенок. Но здесь хотя бы нет волков, в этих горах ты в безопасности. Чонин упрямо качает головой. Уж если Чан считает, что он лисенок, то Чонин воспользуется своей хитростью.