Ночь

Кто-то мчался, падая с ног, плыл против течения, ехал на красный, Просто чтобы сказать, что всё будет хорошо, что всё не напрасно, Но ошибся дорогой и не рассчитал траекторию полёта И мне снова приходиться быть для тебя этим кто-то.

      Вельзевул смотрит в окно. Солнце перекатилось на другую сторону небосвода и больше не слепит глаза, лишь мягко обволакивает улицу, укутывает деревья, дома, прохожих. Люди спешат с работы, кто-то даже бежит, семейная пара идёт с ребёнком, убежавшим вприпрыжку далеко вперёд; женщина ест мороженое, мужчина что-то говорит ей. Вельзевул вздыхает.       Внизу на кухне гремит кастрюлями Гавриил, шумит вытяжка. Кажется, несколько мешочков со специями падают мужчине на голову, шкворчит масло на сковороде. Вельзевул голода не ощущает, но часы мерно отстукивают половину восьмого.       Она откидывается на спинку кресла и прикрывает глаза, не в силах больше смотреть эту картину за окном. Монотонную, однообразную. Несмотря на золотистые блики на асфальте, на цветущую за окном черёмуху и вечернюю голубизну неба мир кажется серым, до ужаса монохромным. Вялым. Тоскливым. Он словно давит на плечи, заставляет Вельзевул сжиматься в комок и выть по-волчьи. Доктор Трейси говорила, что музыка и чтение должны помочь, но ей совсем не нравились те произведения, что Вельзевул выбирала.       Гул от вытяжного шкафа прекращается. Вельзевул на внутренней стороне век видит, как Гавриил расставляет посуду на столе, звеня стеклом стаканов и вилками, как зачем-то вытирает сухие и чистые руки о полотенце, вешает его, затем снимает совершенно не испачканный фартук — какой смысл его надевать? — и закидывает его в стирку по пути наверх. Вельзевул слышит его тяжёлые непринуждённые шаги. Сейчас он покажется в комнате, весь словно отлитый из золота. Сверкающий, светящийся каким-то внутренним светом. Обычно такой свет называют заразным, Вельзевул же от него тошно.       — Вель!       Гавриил заходит в комнату, приторно-сладко улыбаясь. Вельзевул не открывает глаза, хотя мужа не обмануть. Он знает, что Вельзевул никогда не спит днём, но она всё время находится в полудрёме.       — Ужин готов, — говорит Гавриил, подходя к Вельзевул.       — Я не хочу есть, — шепчет она, не открывая глаз.       — Тебе нужно есть, иначе организм совсем ослабнет. Ты же знаешь.       В голос Гавриила закрадываются нотки беспокойства. Он может сколько угодно быть оптимистичным, жизнерадостным и полным надежды, пока лицом к лицу не столкнётся с апатией Вельзевул, с отпечатком смерти на её лице. Мужчина садится на корточки перед ней, смотрит на неё жалобно-удручённо. Она не видит — знает.       — Я хочу этого. Хочу умереть. И это ты тоже знаешь.

Любить — это так глупо, всё получилось не так, как хочется. Лезут холодные, скользкие щупальца в мир одиночества. Калечат и ранят, и сердце сжимают, и вежливо лужею, Но мы же не станем холодными, скользкими тоже.

      Гавриил не отвечает. Молча утыкается лбом в бесчувственные колени жены. В горле застревает ком. Он не может ничего возразить, не может ни в чём упрекнуть, не может обнадёжить. Может только быть рядом, может бежать к ней и выдёргивать её из предсмертного покоя раз за разом, может сдвинуть горы ради неё, но Вельзевул это совсем не нужно. И это он тоже знает. Когда он вёл её под венец, тогда счастливую и одухотворённую, он же знал, чем это может обернуться. Он должен был быть готов к этому.       Но каждый раз сжимая её бледную руку в больничной палате, Гавриил чувствует, что весь мир рассыпается, летит к чертям, что он взял на себя непосильную ношу. Он так жаждет увидеть улыбку Вельзевул, и так боится этого.       — Почему ты не хочешь бороться? Дата операции уже назначена, все прогнозы положительны, ты сможешь ходить…       — Это не спасёт меня.       Вельзевул говорит холодно, безэмоционально, каждым словом точно ножом пронзая Гавриила насквозь. Не спасёт, конечно, не в ногах дело. Пусть это и было почти случайностью, охваченная эйфорией, каким-то странным желанием взлететь, Вельзевул не думала ни о чём плохом: она кружилась, смеялась и небо звало её…       Гавриил не уходит, не цокает, как было в далёкой юности, он тяжело вздыхает, поднимает голову, вглядываясь в равнодушное лицо Вельзевул.       — Доктор Трейси назначила новый курс…       — Это бесполезно, — Вельзевул открывает глаза, зарывается худыми пальцами в волосы Гавриила. Уголки её губ приподнимаются в болезненной, чуть насмешливой улыбке. — Всё это бесполезно, ты же видишь. Я истлею, и ты вместе со мной.       — Перестань, Вельзевул, пожалуйста…       — Всё станет только хуже.       — Мы справимся!       — Гавриил…       Он перехватывает её руку, целует тыльную сторону ладони, фаланги пальцев. Вельзевул выдёргивает руку и отводит взгляд. Всё это так бессмысленно, так бесполезно, так ужасно напрасно! На что он надеется? Вельзевул медленно растворяется в рутине ежедневных маленьких ритуалов, призванных помочь, справится с затянувшимся депрессивным состоянием, но они только усугубляют ситуацию. Вельзевул усугубляет ситуацию. Она не хочет тянуть Гавриила за собой в свой серый, задымлённый и мёртвый мир. Её свет давно погас, так зачем же гаснуть и ему?       — Ужин стынет, — напоминает Гавриил. — Я сделал рис с овощами и мясом. Ты же любишь.       Вельзевул слабо кивает. Гавриил поднимается, хочет взяться за ручки кресла, но Вельзевул оживает быстрее. Она ненавидит, когда муж помогает ей передвигаться, ненавидит чувствовать себя слабой и виноватой, ненавидит всё бессмысленное. Она ненавидит себя. За спиной слышится ещё один тяжёлый вздох Гавриила. Зато он любит её, и может быть, этого когда-нибудь будет достаточно.

Кто-то мчался, падая с ног, плыл против течения, ехал на красный. Просто чтобы сказать, что всё будет хорошо, что всё не напрасно, Но ошибся дорогой и не рассчитал траекторию полёта И мне так понравилось быть для тебя этим кто-то.