Ночь

      Вельзевул нервно теребит тест в руке. Положительный. Положительный, чёрт его дери. Чувствует, как привычный мир медленно сползает по ступеням вниз, в подвал, ссыпается в дыру, как карстовая воронка, а вслед за ним и спокойствие. Вельзевул старается вернуть всё обратно, слепить что-то, чтобы продержаться ещё немного — до похода к гинекологу. Мало ли.       В консультации стены выкрашены в бледно-голубой и увешаны плакатами с лицами беременных женщин, и обязательно на сроке седьмом-восьмом. Обязательно счастливых, с мужем и старшими детьми. Другие пациентки плакаты игнорируют, у кого-то на глазах слёзы, у кого-то — злость, и эти эмоции кажутся честными. Натянутая улыбка врача — совершенно нечестная. Она слегка трескается от резкого голоса Вельзевул и раздражённого взгляда: «Скажите, что я ошиблась, и позвольте мне вернутся в мою эгоистичную жизнь». Но врач поздравляет Вельзевул будто бы назло и автоматически ставит на учёт.       Вельзевул не противоречит, одеваясь, но кто-нибудь думает о том, что женщина ребёнка может не хотеть? Что продолжение рода в инстинкт может не входить? Ущербно, да, изломанно со стороны естественных наук и государства, маниакально озабоченного приростом населения, но Вельзевул плевать.       Перед глазами слишком ярок живой пример — она сама ребёнок нежеланный. Религия помешала аборту, но не спартанскому воспитанию концлагеря. Вельзевул не жалуется, она собой довольна, но второй такой существовать не может и не должно. Аборту Вельзевул мешает целый список болячек, и это ставит точку. Не то чтобы это имело хоть какое-то значение.       И если бы рядом был Гавриил, она бы совершенно об этом не задумывалась. Может, её даже не бесили бы улыбки медсестёр. Вельзевул хотела этого ребёнка.       Всегда хотела. Ещё в детстве мечтала о том, как будет растить его, любить, давать ему всё то, чего отчаянно хотелось самой. Только всё пошло не по плану. Семейный бизнес, монополизация рынка по продаже оружия в Англии, контрабанда этого самого оружия и наркотики. Конкуренты, куда же без них. Заказные убийства. Жёсткий контроль, когда погибают родители и «Демониум» переходит выскочке Люциферу. Места простому семейному счастью не осталось, а повторения родительских ошибок не хотелось совсем.       И на тебе, пожалуйста. Беременна. Четвёртая неделя. А они с Гавриилом до сих пор шифруются и вряд ли когда-нибудь перестанут. Вельзевул, будто бы из протеста, приезжает дожидаться Гавриила в их конспиративную квартиру.       Мужчина возвращается только через две недели, когда Вельзевул с отчаянной нервозностью начинает замечать проявления токсикоза; когда в голове заканчиваются варианты неблагоприятного исхода. Она никогда не строила ложных надежд и вполне отчётливо представляет, что может остаться одной, что всё может обернуться катастрофой.       Гавриил хмур и задумчив, он не замечает непривычного для Вельзевул напряжения, хотя женщина старается не суетиться, терпеливо дожидается, пока Гавриил разогреет себе еду, съест ровно половину порции и будет готов к разговору. Но его тарелка пустеет, а он всё молчит.       — Ты надолго? — начинает первой.       — Завтра с утра уже уеду, — отвечает машинально, словно ожидал вопроса. И продолжает молчать, приготавливая для себя кофе, для Вельзевул — чай.       — Можешь рассказать, куда и зачем?       — На Дальний Восток. Нужно подписать пару контрактов, ещё кое-что по мелочи и… — Гавриил разворачивается, извиняющиеся смотрит Вельзевул в глаза. — Я буду не доступен. Сроки неизвестны.       Она кивает. Сердце ухает вниз, бьётся где-то в животе и под сводом черепа одновременно.       — А что у тебя?       Гавриил ставит чашки на стол, садится обратно. Вельзевул моргает, пытаясь переключиться с собственных планов, включающих в себя беременность, на то, что сейчас сможет рассказать мужчине.       — Мелкие делишки в пределах страны, — делает паузу, раздумывая. — Потом возьму отпуск.       — Отпуск?       — Я… — «не смогу носится по ночному Лондону с животом!» — едва не срывается с языка Вельзевул. Гавриилу нужно сказать до завтрашнего утра, он обязан знать, но язык костенеет и под ложечкой опасливо сосёт. — Хочу отпуск — пошлю Люцифера на хрен. Задолбало всё.       Гавриил кивает, удивлённым не выглядит, словно не слышал ничего. Они молчат до самого вечера — мужчина разбирает одну сумку и собирает другую, Вельзевул чистит оружие, стараясь думать исключительно о затворах и дулах. Не получается. Она идёт в душ, но мысли не успокаивает и тёплая вода. Ей кажется, что назревает катастрофа, и новость о беременности станет спусковым крючком.       Вернувшись в комнату, она пытается сосредоточиться на делах, отложить всё лишнее. Необходимость размышления о том, что она может рассказать Гавриилу, фактически, врагу по наследству, и о том, что стоило бы спросить у него, впервые тревожит до трясущихся пальцев.       — Хастур тоже едет на Дальний Восток. Предположительно, для встречи с Лигуром — Хамелеон тусуется там уже несколько месяцев, но будь осторожен, — замечает как бы между делом, вытирая мокрые волосы, но в глазах беспокойство.       — Я знаю.       Вельзевул удивлённо приподнимает брови, но Гавриил на неё не смотрит. Информация была строго засекречена.       — И откуда?       — Разведданные.       Вот так просто и незамысловато: нашпионили.       — Мне стоит волноваться?       Гавриил на секунду замирает, покусывая внутреннюю сторону щеки. Потом качает головой и тоже уходит в душ. Вельзевул хочет пойти следом, но вряд ли она способна сейчас на что-то, кроме раздражённых укусов и нервного царапанья собственной кожи. Когда они укладываются в кровать, она удобно устраивается у Гавриила под боком и прислушивается к его мерному дыханию. Даже мятная паста не в силах перебить стойкий запах его крепких сигарет, и Вельзевул не выдерживает: сбегает в уборную, скрывая харкающие звуки за включённой водой. Матерится. Это выводит из себя больше, чем она рассчитывала. Не поддаётся контролю, и опереться не на что.       — Ты в порядке?       Вельзевул коротко угукает и ложится, отворачиваясь и прислоняя ладонь к лицу — мыло пахнет приятно. А желудок всё равно ноет. Сердце ноет. Мозг ноет: «скажи», «скажи», «нужно сказать прямо сейчас, потом будет поздно», «потом будет слишком поздно», «скажи сейчас»! Женщина резко поворачивается на спину, зажмуривается и шепчет:       — Я беременна.       Гавриил глубоко вдыхает.       — М?       — Беременна, — она открывает глаза и приподнимается на локте, смотря в упор на мужчину. — У нас будет ребёнок.       Но он не отвечает, только снова издаёт нечленораздельное мычание и поворачивается на бок. Спит. Вельзевул сползает на подушку, чувствуя, как в горле встаёт ком. Глупо. Гавриил не виноват, что сильно устал. Он же не послал её, просто не услышал. Это не сильно спасает от опустошающего чувства брошенности.       Утро начинается хреново. Вельзевул умудряется проснуться слишком поздно и сонная, едва сдерживающая рвотный позыв, выползает в прихожую, когда Гавриил уже запахивает пальто.       — Я беременна, — выпаливает хрипло и чуть раздражённо вместо приветствия.       Гавриил роняет ключи. Наклоняется за ними, перебирает в руке, но к Вельзевул не поворачивается, дышит шумно.       — Ты слышал?       Он отпирает дверь, нервно кивая.       — Я опаздываю, — бубнит под нос. — Поговорим, когда вернусь.       И уходит. Вот теперь для горячих слёз и булькающих рыданий есть все причины. Вельзевул съезжает по стенке и упирается лбом в запястья, скукоживаясь. В доме, у неё внутри становится слишком пусто. И страшно. И больно. Вельзевул хочется вырвать своё сердце, чтобы ничего не чувствовать, не чувствовать себя преданной. Гавриил не обязан хотеть этого ребёнка, но она заслуживает нормальных объяснений, нормального разговора.       Но теперь наступает долгожданная определённость, пусть и окрашенная в самые мрачные тона. Вельзевул сосредотачивается на настоящем, больше ничего не ожидая и ни на что не надеясь. В перерывах между бумажной волокитой, снайперской подстраховкой нескольких важных встреч и грязного дельца она таскается по врачам, сдавая анализы и проходя УЗИ. Лёжа на кушетке и вслушиваясь в пугающе громкое и частое сердцебиение ребёнка, Вельзевул запрещает себе думать о том, что хотела бы, чтобы Гавриил сидел где-нибудь рядом и тоже слушал, тоже смотрел. Чтобы они вместе придумывали имя. Врач говорит, что на фото достаточно чётко видно, что будет девочка. К этому моменту токсикоз пропадает и становится чуточку проще. Но даже когда малышка начинает пинаться, чувство одиночества Вельзевул не покидает, пусть она и убеждает себя, что её больше не волнует, что может сказать Гавриил по возвращению.       Но неизвестно, когда он вернётся. Если вернётся. Вельзевул осторожно замечает, что её и это больше не волнует, пока Кроули не притаскивает совершенно убийственный факт. Люцифер ругается, что это не играет большой роли, что ему нет дела до того, кто с кем спит, а о роли Уриил все знали давно.       Она, работая под прикрытием, рыла под «Демониум» в целом, и под Вельзевул в частности, а после рассекречивания она не просто убралась восвояси, но и отправила на тот свет много людей по пути. Как выяснилось потом, операцию Уриил согласовала со своим руководством. Сейчас Кроули посмеивается, что, ещё бы ей не получить поддержку в этом безумном плане, если она жена самого Гавриила.       Уже несколько лет, а он ничего не сказал об этом Вельзевул.       Конечно, они не были полностью честны друг с другом, да в их ситуации это и не было бы возможным — всегда оставалось что-то, что требовалось скрыть, и если это не касалось их напрямую, оно скрывалось. Но тайна, ложь подобного масштаба в голове Вельзевул не укладывалась, не поддавалась осознанию. Она надеялась, что брак был фиктивным, но… Если Гавриил любил Вельзевул по-настоящему, почему скрыл? Почему вообще согласился на такое?       Думать об этом тяжело. Мысли неизменно вызывают ощущение ступора и полной дезориентации, к горлу подкатывает плотный ком из обиды и не переваренного до конца завтрака. Задавать вопросы в пустоту — глупо и бессмысленно, хочется задать их Гавриилу в лицо, выкрикнуть и сильно-сильно ударить. Но проходит месяц за месяцем, и чувства постепенно сгорают, оседают толстым слоем горького пепла на сердце и лёгких.       И всё же она остаётся в их общей квартире, не заботясь о слежке, которой угрожал злобный босс младшим сотрудникам, но Вельзевул подозревала, что высокий статус не спасёт её от недоверия. Теперь ей плевать. Мир предстаёт мрачным и озлобленным, и не спасают разговоры с дочерью, отвечающей пинками острой пятки изнутри, не спасают попытки представить, что жизнь может быть полной счастья и спокойствия.       В один день телефон начинает разрываться от звонков Гавриила. Вернулся, гад. Вельзевул не берёт трубки и отключает телефон, внутренне подготавливаясь к встрече и долгому разговору. Впрочем, она больше не знает, что сказать, у неё нет больше сил, чтобы обличить чувства в слова, показать, как ей было больно. Вдвойне больно потому, что Вельзевул на самом деле скучала.       Она слышит, как Гавриил пытается вставить ключ в замочную скважину и как резко он открывает дверь.       — Вельзевул? — окликает её, заходя, и тут же идёт на кухню, из которой пахнет жаренным луком и бульоном. — Я думал, что с тобой что-то случилось: ты не отвечала на звонки. А ты здесь…       Вельзевул не поворачивается, не отвечает. Обозлённая обида жжёт грудь, потому женщина просто продолжает шинковать грибы.       — Ничего не скажешь?       Вельзевул усмехается. Хочет истерически рассмеяться, но лишь орудует ножом быстрее. Потом не выдерживает:       — Я должна сказать? Кажется, это ты о многом умалчивал, — она всё же разворачивается и упирается взглядом в виноватые глаза Гавриила. Кончик ножа направлен точно ему в живот, но никто этого не замечает. — Об Уриил, например.       Гавриил выглядит так, словно всё-таки получил колото-резанную в брюшную полость.       — Значит, правда, — констатирует Вельзевул быстрее, чем мужчина успевает что-то сказать в своё оправдание. Отворачивается. Злость слабо плещется на дне грудной клетки, но говорить совершенно не хочется. И слушать тоже.       Гавриил тяжело вздыхает, почти со стоном, взъерошивает и без того растрёпанные волосы. Наверное, он сильно торопился, впрочем, явился без вещей. Вельзевул жарит грибы, раздумывая, что он сделает дальше. Что станет делать дальше она?       — Так и будешь стоять тут истуканом?       Он молчит. Определённо, о чём-то думает: слишком быстро, чтобы даже осознавать свои мысли. Он виноват, их маленьких мир сейчас рушится до самого основания, всё ускользает из рук, и как это не усугубить? Как остановить? Как исправить?       — Ты уйдёшь?       Вельзевул не знает; выключает газ под сковородой и накрывает её крышкой. Мысль о том, что Гавриил может допустить такой исход режет по груди, ломает рёбра.       — Ты считаешь, что именно это должно произойти? — она поворачивается к нему лицом, встречаясь с его взглядом, таким непривычно растерянным.       — Что насчёт нас?       Его слова переворачивают всё внутри с ног на голову, наполняя бессильным гневом.       — И это ты меня спрашиваешь? То есть сначала ты сбегаешь из дома, бросая меня одну, беременную, между прочим, твоим ребёнком, нашим; потом я узнаю о твоём браке с человеком, из-за которого мы чуть всем коллективом коньки не отбросили; а теперь ты просто спрашиваешь «Что насчёт нас?». Ты издеваешься надо мной?       Вельзевул, не дожидаясь ответа, отодвигает Гавриила в сторону и садится на стул. Тяжело. Глубоко дышит и тянется к стакану с водой. В голове маячит сверкающая добротой улыбка гинеколога: «И никаких нервов. Исключите все агрессоры. Вам нужен покой и как можно больше положительных эмоций». У Вельзевул же на лице было написано, что на положительные эмоции у неё аллергия. А малышка начинает вертеться, острыми пятками врезается в стенки живота. Вельзевул морщится: хочется сжать стакан так, чтобы лопнул и осколки врезались в ладонь, а она кладёт ладонь на живот и гладит, успокаивая ребёнка. Не себя.       — Тебе плохо?       — Отвали, — рявкает. — Заткнись и отвали.       — Я прошу: дай мне объясниться. Пожалуйста.       Вельзевул поднимает на Гавриила тяжёлый взгляд, и мужчина понимает, что объяснять, собственно, и нечего. Разве Вельзевул не знает, что он одной ей предан, что брак фиктивный, что Гавриил пошёл на это из осторожности, потому что не мог поступить по-другому?       — Я расторгнул брак, — говорит и замолкает, покусывая внутреннюю сторону губы, не зная, как связанно объяснить то, о чём думал все эти месяцы. Ему бы тогда задержаться на десять минут — десяти минут хватило бы, чтобы избежать всего, чтобы сказать, что рад, что любит её и будет рядом — всё, что Вельзевул нужно было услышать, что было правдой.       — Я струсил. У меня никогда не хватало смелости, чтобы быть с тобой в открытую, и сейчас… Господи… — Гавриил трёт переносицу. Никогда ещё говорить не было такой сложной для него задачей. Ну почему с Вельзевул всё идёт наперекосяк? Почему всё наваливается на его плечи одномоментно, задавливает, уничтожает, не позволяя выбраться? — У меня сначала не хватило смелости, чтобы отказать отцу, потом — чтобы рассказать тебе, и последнее — чтобы сказать, что я хочу этого ребёнка, что я хочу быть с тобой. И я…       Гавриил отходит на пару шагов. У Вельзевул в глазах — вопросы и скепсис. Она верит ему, Гавриил знает, но не знает, как уверить женщину и в том, что он больше не трусит, и что его предложение — не из чувства долга. Предложение… которое он хотел сделать так давно!.. Он спешно идёт в спальню, достаёт бархатную коробочку из ящика тумбочки. Какая банальность… Возвращается и кладёт её перед Вельзевул, шокировано выгибающей брови, раскрывает.       — Я не знал, как спросить тебя об этом. Хотел сделать всё красиво, но…       — Струсил. И женился на Уриил, — заканчивает Вельзевул, разглядывая кольцо из тёмного серебра, резное, с мельчайшими изумрудами. До жути красивое.       — Да. Но я развёлся. Я не хотел тебя бросать. Не хочу. И не брошу. Поэтому спрашиваю, — Гавриил достаёт кольцо из коробочки и, протягивая его Вельзевул, становится перед ней на одно колено. — Ты выйдешь за меня?       Вельзевул опирается головой о ладонь согнутой в локте руки, пальцы частично закрывают лицо. И в голове что угодно: «Это выглядит слишком нелепо», «Он правда издевается», «Самый настоящий идиот», но только не ответ на вопрос. Сердце снова колотится где-то в глотке. Вельзевул всё кажется неправильным, кажется, что она куда-то бежит и сама не знает, куда; что шагает в пропасть, и единственное, что у неё есть — это надежда, что она не разобьётся и Гавриил её поймает. Ей как никогда хочется верить ему и доверять, хочется отпустить и забыть всё то, с чем она жила последние несколько месяцев.       Вельзевул кивает, но жест выходит смазанным.       — Да, — голос хрипит. Она тянет чуть дрожащую руку, чтобы взять кольцо, но Гавриил перехватывает ладонь и сам надевает кольцо на безымянный палец с мягкой улыбкой на губах. Целует костяшки пальцев, и Вельзевул не сдерживается: — Идиот.