Ночь

И стоит лишь отвернуться, а небо уже другое. И всё, что казалось бесспорным, поставлено под сомнение. А нимбы бледнеют и гаснут, и трепет по капле уходит, Осталось совсем немного, и ты совершишь отречение…

      Гавриил не успевает понять, в какой момент всё становится совершенно иным. Мир вдруг окрашивается совершенно по-новому, так незнакомо и чуждо, что архангел долго рассматривает себя в зеркало: не случилось ли с глазами что. Он своё тело с самого Сотворения не менял, мало ли, чего оно от людишек понабралось. Но его глаза всё также светятся высокомерно фиолетовым, на лице — ни одной новой морщинки, на висках и затылке — не прибавилось новых седых волос. Но крылья как-будто потускнели. Гавриил задумчиво перебирает перья и прячет крылья, не находя в них больше важности. Свет, пробивающийся сквозь сферы также бледен и тосклив.       Гавриил едва ли не впервые задумывается о том, сколько странных вещей натворили смертные. Он их не уважал никогда и чувствует, что никогда и не начнёт. Раз в десятый перечитывает «Библию» и сопутствующие книги, золотыми чернилами отмечая неточности и целые, полные лжи, стихи. Удивляется, почему не предпринял ничего ранее. Скольких душ это могло спасти? Он не знает. Никто из архангелов не знает. Михаил улыбается кончиками губ: неужели не придумал занятия получше, чем копаться в людской макулатуре? Гавриил отмахивается. Не он был одержим мыслью об Армагеддоне, а сложная многоходовая игра заставила всех так думать. А ведь он даже не знал правил и вряд ли когда-нибудь узнает.       Он чувствует тянущее на дно отчаяние, почти физически ощутимое. Чувствует, как пульсирует суть под человеческой оболочкой, как она тревожно отзывается на всё подряд, на мелочи, на которые раньше Гавриил закрывал глаза. Слова Метатрона. Улыбка Михаил. Текучка кадров. Мешки под глазами у ангела-рассыльного, чьего имени Гавриил не знает. Совершенно унылые, до глупости человеческие формулировки в документах. Документы… Собственное тело. Вельзевул. Вельзевул, пожалуй, волнует его мысли больше всего: в ней удивительным образом сходятся все прямые и кривые на его координатной плоскости. Она так просто рассуждает о терзающих архангела сомнениях, что он удивляется, как не замечал всего этого раньше. Как он, Божий воин, мог быть таким слепым.       Вельзевул усмехается, щурится, говорит, что ему стоило прислушиваться к её словам. К словам Люцифера. Может, не ко всем, поспешно добавляет, но определённый смысл в его речах был.       — Неужели ты не сомневаешься — это же то, что вы делаете?       Вельзевул смеётся.       — Мы внушаем сомнения. А для этого нужно быть уверенным самим, — она смотрит пронзительно, вкладывает в слова куда больший смысл, чем Гавриил мог осознать.       — И в чём же вы уверены? В чём уверена ты?       Она отвечает не задумываясь, до шёпота голос понижая, прокладывая им дорогу в самую суть Гавриила.       — В себе. Я никем не притворяюсь и себе не лгу.       Когда Гавриил в очередной раз спускается на Землю для пробежки, он понимает. И осознаёт, что это правда. Та самая демоническая правда, которая страшнее Божьей кары и Армагеддона вместе взятых. Правда, раскалывающая жизнь на «до» и «после», ломающая волю и пригибающая тело к земле. Гавриил продолжает бежать и думает, что он устоит. Вернувшись на Небеса, он понимает, что снова лжёт самому себе. За шесть тысяч лет это вошло в привычку, но рано или поздно приходится изменится.       Небеса никогда ещё не казались ему такими пустыми и тихими, а ведь это Рай. Никогда он не видел в нём столько порока, от которого подгибаются колени и крылья, желудок скручивает тошнотворным спазмом. Гавриил не понимает, когда всё знакомое становится таким чужим.

Деревья меняют листья, змеи меняют кожу, Приходит циклон, и ветер меняет своё направление. Как плавно перетекают друг в друга зыбкие формы, Похоже, ты и не заметил, как совершил отречение…

      Гавриил не успевает заметить, когда всё становится слишком сложным. Когда встречаться с Вельзевул хочется чаще, когда внутри начинает расти это непреодолимое желание коснуться. Обладать. Защищать. Не успевает заметить, когда Вельзевул начинает злиться больше обычного, бросается колючими словами, как мечами, а потом не сдерживается, целует порывисто, жадно, и тут же отстраняется. Впрочем, свою руку с его затылка не убирает, смотрит прямо в глаза испытующе и вопросительно зло. Гавриил улыбается коротко, притягивает её к себе ещё ближе и возвращает поцелуй, только заканчивать его так спешно не планирует.       Секс их жизнь не очень упрощает. У них обоих внутри сидит что-то, требует выхода отчаянно, а они только и способны, что сталкивать человеческие оболочки, удерживая друг друга в миллиметре, в секунде от полного уничтожения: коснуться друг друга сутью они больше возможности не имеют. Они всё равно тянутся к родным руками, под ласки и укусы подставляются, и весь остальной мир перестаёт существовать. За две секунды до оргазма всё совсем просто, пока туман из головы не выветрится вместе со стойким запахом возбуждения.       Гавриил думает, что это и есть начало его личного Армагеддона. Тот момент, когда точка невозврата пройдена, когда приходит осознание, что когда-то был запущен неумолимый процесс и прямо сейчас он вступает в полную силу. Гавриилу кажется, что не всё идёт так как надо, и хотя, как надо не идёт ничего и никогда, он решает приложить все усилия, чтобы это изменить.       Он говорит с Вельзевул о сомнениях и лицемерии, он больше слушает и слушает внимательно. Вельзевул, кажется, удивлена и растеряна, но делится своими мыслями охотно. Они говорят о работе, о начальстве и подчинённых, о несправедливости и свободе выбора. Они говорят о Падении, и суть Гавриила сжимается и трепещет, с силой ударяется о грудную клетку, противясь происходящему. Гавриил ощущает затхлый воздух, на его коже оседает многовековая пыль, и крылья гнутся к земле от усталости. Гавриил чувствует себя запертым в клетке, он эти оковы больше не может терпеть, и льнёт к Вельзевул в поисках спасения. Никогда прежде ему не хотелось просто закрыть глаза, никогда он не ощущал потребность в отдыхе, в Вельзевул, которая вдруг оказывается теплее и честнее всего, что было прежде. Ближе и роднее. А она это чувство знает слишком хорошо и, долго вглядываясь в глаза архангела, ища там подтверждения, позволения, уверенности, втягивает его в отчаянный поцелуй.

Как медленно и незаметно смещаются стороны света, Моря, острова, континенты меняют свои очертания. И каждый импульс подвержен невидимым превращениям, И каждому атому счастья отмерен свой срок заранее…

      Касаясь её губ своими, Гавриил знает, что его ждёт: короткий спуск вниз. В нём теплится маленькая надежда на то, что если он не сомневается в своём решении, то сложностей удастся избежать, но безжалостный мир разъясняет всё очень быстро.       Сначала перья сереют. Кончики секутся и не держат форму. Отдельные перья начинают выпадать. Другие держатся и продолжают темнеть, пока не становятся угольно-чёрными. Проходит всего жалкий человеческий месяц, а его крылья ясно и отчётливо показывают: Гавриил Падает.       Он не показывает крылья Вельзевул, стыдливо замалчивает, не придавая значения, но демон по глазам видит, плавно меняющуюся ангельскую суть ощущает сквозь человеческую оболочку, и сжимает руки в кулаки, чтобы не ударить. Гавриил крепкими объятиями успокаивает её, объясняется любимой присказкой: «Что не делается, всё к лучшему», за что получает укоризненный укус и придирчивый взгляд.       — Ты не должен Падать, — упрямо цедит Вельзевул, сглатывая чувство вины.       — Я не Падаю, — отвечает с полуулыбкой на лице.       Гавриилу не нравится это слово. Падали ангелы спиной вниз, крича и цепляясь пальцами за облака, ломали свои крылья в полёте и пробивали собой земную твердь. Тонули и захлёбывались в лаве и сере. Гавриил же стоит на месте, топчется лакированными туфлями по мокрому асфальту и из воздушных потоков ощущает только северо-восточный прохладный ветер. Ангелы падали стремительно, в одну секунду принимая решение взять в руки меч, в другую — занести его над головой брата, и в третью уже сожалея об этом. У Гавриила же было много времени, чтобы подумать, приглядеться и понять, в какую сторону шагнуть. За этот месяц он даже понял, как это называть.       — Я не Падаю, — повторяет. — Я Отрекаюсь.

А есть ли на свете цветы, что не вянут, Глаза, что на солнце глядят и не слепнут? И есть ли на свете те дивные страны, Где нимбы не гаснут, где краски не блекнут?