Ночь

      На дворе конец двадцать первого века, а они орудуют обычными тяпками. Черенок и проржавевшие лезвие. Вельзевул думает, что инструменты всегда старые. Но теперь выбирать не приходится, женщина методично окучивает картошку, чувствуя даже некое удовлетворение о того, что и инструмент старый, и одежда её потрёпанная, и руки в мозолях, прямо как её мысли, странные, разрозненные, усталые. Вельзевул бесконечно устала, люди вокруг, также согнувшиеся над молодой ботвой, устали, весь мир устал, а правительство говорит о «заре новой эры», о «весне человечества».       Она работает без продыху, как и все, и старые, действительно старые люди, которые ещё, наверное, застали Вторую мировую, говорят, что советский коммунизм наконец–то захватил мир. Спустя сотню лет. Никто не смел жаловаться, считая, что так можно будет искупить вину перед планетой, семьёй, самим собой. Яростнее орудовать тяпкой или лопатой — единственный способ заглушить горестный вой совести, а ведь многие из тех, кто сейчас работал в поле или на стройках, никогда не держали в руках оружия. Кто–то даже и не слышал о нём, просто вкладывался в общее дело, потому что кроме работы у людей не осталось ничего. Стёртые с лица Земли города, уничтоженные научные труды, разложившаяся на атомы техника, осыпавшиеся смертельным дождём космические станции — вот, что было теперь у людей. Вельзевул с мрачной улыбкой думает, что они все это заслужили.       Она натыкается спиной на Гавриила, опирается на тяпку и беззлобно усмехается.       — Ты или я?       Мужчина утирает пот со лба. Щурится, оглядывается, но борозды с зелёной порослью, не успевшей огрубеть от ветра и солнца, сливаются в одно бескрайнее море с людьми-островками.       — Без понятия, — отвечает Гавриил. — Я давно перестал считать.       — Но на сегодня закончили, — Вельзевул закидывает тяпку на плечо, но инструмент тут же оказывается в руках мужчины.       — Ты скоро кому-нибудь голову снесёшь, — в который раз ворчит он, заглушая напряжённый вздох Вельзевул.       — Тебе, например.       Гавриил сдерживает желание приобнять маленькую женщину за плечо, но берёт её за руку. Между тем они идут через картофельное поле, Вельзевул смотрит под ноги, периодически давит яркие яйца колорадских жуков, отчего подушечки её пальцев вскоре тоже становятся оранжевого оттенка. Иногда ей кажется, что поле бесконечно, а если вдруг оно имеет границы, то за ним есть другие огромные, безразмерные поля свёклы, ржи, пшеницы, моркови, овса, а за ними ещё и ещё, а где–то за всем этим — заводы лёгкой промышленности, жалкие остатки от городов, где дома точно пьяные жмутся друг к другу едва-едва уцелевшими стенами. Но это там — где-то далеко-далеко, где в прошлой жизни падали бомбы и звучала пулемётная очередь, гул истребителей в хмурых облаках и горел адский огонь…       Здесь, на юге, в пустых степях, до которых раньше никому не было дела, есть маленькие домики, тоже пьяные из–за неумелых рук, их строивших, но вполне уютные. Гораздо лучше, чем продуваемая семью ветрами бетонная коробка с торчащими отовсюду арматурами, с вековым мусором, который и деть-то некуда. Здесь цветущие яблони и вишни и ящерицы под ногами, змеи под лежанкой и осы на краю деревянной плошки, глубокие синие ночи с песнями сверчков и призраками покоя, и как будто действительно весна.       Гавриил и Вельзевул бредут с тяпками наперевес, а поля представляются совсем другими. Вместо зелёной картошки и длинных борозд — цветущий ковыль и вереск, тюльпаны, ирисы, маки… Солнце светило ярче, а небо было таким чистым, таким голубым, будто облака на нём ещё ни разу не появлялись. И ветер летал над степью, ласковой рукой играл со стеблями трав, зарывался в волосы и перья и взлетал высоко–высоко. И они летели за ним, не расцепляя рук.       Вельзевул вытряхивает глупые видения из головы. Уже хочет выпустить руку Гавриила из своей, но, задумавшись, спотыкается и не падает только благодаря мужчине.       — Осторожнее, — говорит он, помогая вернуть равновесие.       Вельзевул кивает автоматически, всё равно погружаясь в смутные мысли.       Они шли, также молча и также держась за руки, шли навстречу тому, чего никогда не хотели, но чему не могли противостоять. Что-то тогда надвигалось, что-то гораздо страшнее грозовой тучи, что в один миг разрушило абсолютно всё.       Теперь Вельзевул кажется, что боялись они напрасно, и по большей части ничего не случилось — но тьма нагоняет её во снах, прячется в уголке глаза и рисунке ясеневой коры. Гавриил переплетает их пальцы, поглаживая большим тыльную сторону ладони Вельзевул.       К посёлку они добираются как раз к заходу солнца. Ужинают всегда при последних золотых лучах. Кто-то сидит в общей столовой — наспех сколоченные, грубо отёсанные столы и пеньки вместо стульев под навесом из грубой ткани, кто-то разбредается по округе. Пока Гавриил относит инструменты, Вельзевул берёт свою и его порции и тащится под раскидистую яблоню. Днём под ней хорошо прятаться от жары, а сейчас в тени кроны, в тёмных омутах у корней и в ветвях будто скрываются окна в иной мир, где всё было чуть сложнее, но понятнее.       — Уха, — говорит Вельзевул, когда Гавриил усаживается рядом. Присёрбывает ещё горячий бульон. — Отвратная.       Они едят молча. Гавриил не любит говорить за едой, Вельзевул не любит говорить в принципе. Они знают друг друга достаточно давно, хотя оба плохо помнят, сколько именно. Пару лет, десять, всю жизнь или вечность? Поначалу они вечно сталкивались — в поле, за едой, по пути на реку или к домам, потом просто стали ходить вместе, а вместо ругани — тёплые разговоры, кажущиеся такими привычными и знакомыми, словно никогда не прекращались. Каждый раз такие необходимые — как встреча с другом после долгого расставания, как с единственным близким человеком.

***

      Они сидят, прислонившись к стогу сена. Он чуть колючий, плотный настолько, что ни Гавриил, ни Вельзевул не проваливаются. Ветер треплет верхушку, сдувая неудобно лежащие травинки, пробирается к самой земле, заставляя людей ёжится. Вельзевул прижимается своим плечом к плечу Гавриила, пытаясь согреться. Ей будто бы чего-то не хватает: чего-то большого и тёплого — и ему тоже: он просто обнимает Вельзевул, забывая, что этого делать вроде как не полагается. А почему, никто из них уже и не помнит.       Гавриил говорит о том, что уедет в город, туда, где раньше стоял Лондон. Это кажется ему правильным — наконец-то расстаться с Вельзевул снова, идти своей дорогой, как раньше.       — Там же не осталось ничего, — возражает она. — Зачем ты туда поедешь?       — Восстанавливать всё, — пожимает плечами и смотрит вдаль. — Кому-то придётся этим заниматься, и почему бы мне не присоединиться к ним.       Вельзевул фыркает и качает головой, не веря. Это у неё мрак внутри, а сияющему Гавриилу не место среди искалеченного грязного булыжника. Там всё мертво и похоронено под пеплом и пылью, там война как будто и не прекращалась. Там приходит настоящая зима, сыплется снегом и метелями, комнаты с чугунными печками — хуже пещер каменного века. Вельзевул словно помнит, каким оно было раньше, словно знает по-настоящему, какое оно сейчас, хоть никогда там не была. Ей хочется поскорее забыть всё, только забывать вроде как нечего.       — Там яблони не растут, — напоминает она Гавриилу.       — Как-нибудь обойдусь, — отмахивается он. Гавриил не дурак, он знает, что на юге живётся сытнее, только всё равно будто бы святым духом питается. Только гонится не за этим — а всё словно в облаках витает, пусть и стоит на ногах крепко. Но в обломках города негде летать, там не видно звёзд, и небо бесконечно далёкое.       — И без меня обойдёшься?       Вельзевул усмехается в шутку. Гавриил поворачивает голову, смотрит в её голубые глаза — отражения неба — и улыбается. Он не может ничего ответить. Взглядом скользит по вздёрнутому носу, вечно сухим губам, прикасается к ним своими быстро, но ощутимо, и тут же вскакивает, подавая Вельзевул руку. Близкие раскаты грома похожи взрывы бомб и осуждающий Божий глас.

***

      В эту ночь они засиживаются у костра дольше обычного. Вельзевул ковыряет в огне сухой тонкой веткой, тушит её и поджигает, оттягивая разговор, всё пытаясь удержать чужие воспоминания на границе. С Гавриилом — легче, с ним можно забыть о боли и зле, даже если он тоже приходит — знакомый до зуда под рёбрами, и его имя горчит на языке.       — Через неделю заканчивается сезон, — выдаёт, словно подводя итог этому вечеру — их маленькой жизни. — Я уезжаю в город. Дали неплохое место на постоянной основе и жильё.       Вельзевул тяжело вздыхает, чувствуя, как сердце проваливается в бездну. Гавриил много раз говорил, что хочет уехать, ей почти всё равно.       — Поздравляю, — сипит она, а в голосе ни капли искренней радости. Он это чувствует и поворачивается, смотрит на неё.       — Поедешь со мной? Работа есть и гораздо легче здешней, а жить будем вместе!       Он улыбается, в красках представляя их будущую жизнь, и свет от костра оттеняет его радость, а потом улыбка гаснет.       — Зачем тебе это, а? — она с хрустом ломает веточку и кидает её в костёр.       Она не понимает, почему он так сильно хочет уехать в место, где колючего страшного будет больше, где проснётся чувство вины за чужие решения — да и за свои, где на плечи навалится старая ответственность за разруху.       И всё это уже было, иначе и пропитанное злостью, — но они сидели вместе, воруя счастье у последних минут и зная, что завтра больше не увидятся, что всю оставшуюся жизнь глупое сердце будет жалобно скулить — потому что должно. Потому что такова жизнь.       Гавриил вздыхает тяжело, умывает раскрасневшееся от жара лицо.       — Я смутно помню войну — и даже не помню, сколько лет мне было, когда она началась и закончилась. Я не помню сколько мне лет сейчас, — признаётся шёпотом. — Мне кажется, что я жил другой жизнью до всего этого. В городе есть человек, который что-то знает. Можешь считать меня сумасшедшим, но я должен всё выяснить.       Вельзевул смотрит на костёр и видит там чужое прошлое. Видит Чуму и Вторую мировую, будто сама была там, видит саму Смерть и конец света.       — Я понимаю, — говорит тихо. Ей тоже хочется узнать, что было на самом деле, но в тёмных снах она видит страх и боль — и не желает возвращаться к этому. Она не видит вопроса в глазах Гавриила, и, верно, не сможет убедить, что разделяет его сомнения. Не сможет убедить остаться с собой, хотя так надеялась, что все игры закончены, что нет больше неисповедимого.       Гавриил обнимает её, пытаясь утешить.       — Когда-нибудь мы встретимся в месте, где сможем не расставаться, — шепчет ей в волосы, не то в надежде, не то в отчаянии.       Вельзевул не отвечает. Почему это место не может быть здесь? Почему им приходится ждать — так долго? Однажды они уже проиграли обстоятельствам и собственной гордыне, так почему это должно повторяться, когда битва закончена?       Они не знают, кто в ней сражался, и не знают, кто в ней победил.       Ворочаясь на лежанке в бредовом сне Вельзевул видит генерала, что отдал приказ о наступлении, видит руины Карфагена и кружащих над ним демонов войны, видит, как трещит по швам ткань мира, и ей всё кажется, что где-то там под завалами лежит Гавриил. Они должны были быть детьми, когда прозвучал первый залп орудий, но Вельзевул помнит другую войну — с огнём и святой водой, где горели и выпадали чёрно-белые перья, где после смерти была невыносимая пустота, а на кону не стояли ни деньги, ни жизнь — но чей-то безумный приз, который никому не был нужен.       Вельзевул просыпается глубокой осенью и зябнет под проливным дождём — у неё больше нет крылий, чтобы укрыться от колючих капель, рядом нет Гавриила, что смог бы остановить грозу. Вельзевул не молится Богу о хорошем урожая в следующем году — она смотрит сквозь серую хмарь зло и ненавидит пустой бесполезный долг, что поднимал их на заре и вёл в бой.