Ночь

      — Ты лгала мне.       — Недоговаривала, — поправляет Вельзевул.       — Использовала меня.       — Пряталась за твоей спиной.       — Убивала.       — Но не тебя же.       Женщина ухмыляется, взглядом скользит по расцарапанной шее Гавриила; ему даже швы накладывали. В конце концов жажда жизни всегда оказывается сильнее всего другого. Но Вельзевул остаётся жить всего несколько часов. Она уже дважды пыталась сбежать, пока её везли в дом смерти, и, может быть, её попытки увенчались бы успехом, если бы охрану не усилили. С подачи Гавриила. С подачи Гавриила она находится здесь, в томительном мучении ожидая последнего вздоха.       — Ещё не поздно всё изменить, — вкрадчиво шепчет, заглядывая мужчине в глаза. Пробует в последний раз, самый безнадёжный и бессмысленный, но она не может опустить руки.       — Слишком поздно, — возражает, качая головой. — Ты упустила свой шанс очень и очень давно.       — Но ты свой нет.       Гавриил вздыхает, поднимается и отходит к стене, отворачиваясь от Вельзевул. Он убеждает себя, что ему не совестно, что на его душе никто не скребёт, что он поступил правильно.       — Ты же знаешь, что я этого не делала, — отчаянно.       — Ты сделала много чего другого.       — Это не доказано.       — Ты сама призналась. Могла бы сделать это и раньше, чтобы не мучить ни себя, ни меня.       Вельзевул молчит. Тупит взгляд в стол, цепляясь за блики от лампы. Она всего лишь не хотела его отпускать. Не могла. Чисто физически не могла, нуждалась в нём, как в кислороде, как в солнце, как в крови на своих руках и губах. Она не может отпустить его и сейчас и не может признаться в этом. Хотя… разве она не говорила? Разве он не знает? Теперь в этом нет никакого смысла.       — Помнишь наше первое свидание?       Голос Вельзевул чуть дрожит и звучит неприлично громко в напряжённой тишине комнаты смертника. Вельзевул никогда не делала бессмысленные вещи, никогда не жила прошлым, но жить осталось всего семь часов, и она вспоминает.       — Ты улыбался, как идиот, со своими красными розами. Какая пошлость. Но ты был слишком зрел для букета васильков, — она позволяет себе мимолётную улыбку. Потом он дарил ей только васильки — её любимые цветы, как прозаично. — И это нелепое красное платье; надела специально для тебя. С каким наслаждением ты стягивал его…       Губы колет от воспоминаний, и Вельзевул облизывается. Она смотрит в напряжённую спину Гавриила, гадая, о чём он сейчас думает.       — Ты отравила всё, что было между нами.       — Не обманывайся, ты же такой умный. Это было ядом само по себе.       Вельзевул расслабляется, откидывается на спинку стула. На самом деле она могла бы встать, могла бы скрестить руки на груди, могла бы медленно кружить около Гавриила и дышать ему в спину, чувствуя, как напрягаются его мышцы, как бегут по коже мурашки, слыша, как он сглатывает вязкую слюну и облизывает губы. Но Вельзевул остаётся сидеть на стуле, сложив руки на столе так, словно на них всё ещё есть наручники. Она буравит мужчину лишь одним взглядом; глаза подёрнуты дымкой сладостно горьких воспоминаний.       — Зачем ты пришёл?       Гавриил вздрагивает, оборачивается, смотрит ей в глаза впервые за долгое время без упрёка, презрения или злости. Смотрит как-то и отрешённо и проникновенно, чуть тоскливо, так, что у Вельзевул сжимается сердце и рёбра хрустят, стянутые фантомными ремнями.       — Не знаю, — честно. — Хотел увидеть тебя. В последний раз.       — Ты сам это сделал со мной, — усмехается.       — Ты заслужила.       Вельзевул улыбается шире. Он говорит: она испортила его жизнь. Говорит: сломала карьеру, перевернула всё верх дном, испоганила, очернила. Говорит: она чудовище и не должна ходить по Земле. Она не отрицает, только этого предательства, этой игры исподтишка она ему не простит. Не скажет, что простила.       Гавриил рассматривает мир за окном. Ничего нового: асфальт, броневики, бетонная стена с проволокой и испещрённое облаками небо. Так было вчера, и позавчера, и год назад, и так будет ещё через год. Облака опишут круг по планете, Земля повернётся вокруг своей оси и займёт прежнее положение, вызвав чувство дежавю. Вельзевул казнят сегодня в полночь, и это большее, что он смог сделать во имя справедливости. Ради самой Вельзевул. Гавриил смотрит на неё в упор, словно видит впервые. Колючая, гордая, несломленная, обставившаяся своими ледяными стенами, скрывшаяся под масками, приросшими к лицу. Разве она смогла бы до конца жизни существовать в тюрьме? Гавриил упорно убеждает себя, почти год убеждает, что такой, как она — или свобода, или смерть. Кто-то сказал, что смерть, всего лишь разновидность свободы, так в чём же дело?       Может быть в том, что на самом деле он не может её отпустить, не может расстаться с пьянящим чувством страсти пополам с влюблённостью. Только Гавриил не готов признать этого, не готов признать, что недостаточно в нём ненависти к Вельзевул, чтобы убить то, что яростно продирало себе путь к жизни. Не готов признать, что не она убила их отношения, а он. Он убивает её прямо сейчас. Он совершенно не верит в это.       Гавриил против правил остаётся с Вельзевул до самой ночи, делит с ней последний ужин, хотя оба просят только кофе и никто к нему не притрагивается. Они не говорят, и Вельзевул это совершенно не беспокоит, она понимает, только вот умирать придётся ей, а надышаться не может он. Его выпроваживают в районе десяти, и только тогда Гавриил в полной мере ощущает ледяные пальцы ужаса, вцепившиеся ему в поясницу. Словно маленький, но смертоносный монстр, он ползёт по спине, пересчитывая позвонки, играя на нервах, как на струнах, коготки больно впиваются в кожу; когда он добирается до шеи, то сжимает её, перекрывая трахею. Гавриил задыхается долгие минуты, краем глаза следя за оставшейся в камере Вельзевул. Он почти с радостью окунается в водоворот оставшихся документов. Мужчина слегка согрешил, сказав, что его карьера рухнула: власти и денег, и старых связей хватило не только, чтобы удержаться, но и на такие вольности, как целый день вместе со смертницей. Вельзевул не пыталась упрекнуть его за это.       Начальник тюрьмы нервно спрашивает, уверен ли Гавриил в своих показаниях. Смотрит проникновенно, почти умоляюще, словно хочет что-то сказать без слов. Конечно он знает. Гавриил спешно отводит взгляд, утыкаясь им в бумагу, и ставит подпись, небрежно кивая; рука трясётся и каллиграфические завитки отпечатываются на другой стороне листа, на листах под ним. Последний шанс упущен, дороги назад нет. На часах — без пятнадцати двенадцать. Гавриил вместе с родственниками жертв идёт наблюдать за казнью.

***

      Вельзевул до последнего убеждает себя, что всё в порядке, но, когда жить остаётся всего ничего, руки начинают трястись в такт тиканью часов. Женщина глубоко вдыхает и выдыхает, повторяет так несколько раз, но не успокаивается. В голове торчит назойливая мысль, что нужно переждать лишь пару часов, а потом всё закончится, и Вельзевул сможет пойти домой. Всё закончится. Слова приобретают совершенно странный, пугающий смысл. Вельзевул пытается заглушить мысли и часы шумом воды, но комок нервов стягивается в животе лишь туже. У неё нет много времени на душ. У неё нет времени больше ни на что, кроме парализующего, отупляющего страха.       Вельзевул игнорирует священника, плотно сжав челюсти и кулаки. Она могла проткнуть ногтями кожу, но сил совершенно нет, и ногти подстрижены под самый корень. Голоса стражей смерти доносятся как через толщу воды; Вельзевул чувствует себя песчинкой на дне Марианской впадины: вода давит со всех сторон, тьма заключает в колючие, холодные объятия; пустой желудок сводит спазмом, накатывает тошнота. Последние семь шагов женщина проделывает на онемевших ногах, шарканье подошв по полу она больше ощущает, чем слышит.       Скрип двери, яркий свет камеры и одинокая каталка с ремнями несколько отрезвляют, Вельзевул дёргается в попытке вырваться, но руки конвоиров крепко стискивают её плечи и запястья. Её укладывают на каталку, до боли перетягивают ремнями, и только тогда Вельзевул наконец осознаёт — вот она, точка невозврата. Страх, животный ужас перед темнотой и неизвестностью, с которыми она ранее играла, как с куклами, заполняет сознание в полной мере, превращая убийцу в жертву. Но попробуй поиграть со смертью, будучи связанной по рукам и ногам.       Напротив женщина замечает бликующее тёмное стекло — окно в комнату свидетелей. Гавриил обязан быть там. Вельзевул не может не смотреть на него. Её спрашивают о последних словах, она молчит и смотрит в это дурацкое зеркальное стекло, скрывающее от неё его глаза. Вельзевул хочет его видеть, хочет видеть его взгляд, хочет читать по глазам его мысли. В последний раз. Хочет прочитать в его глазах правду. Но последняя минута заканчивается, инстинктивно Вельзевул сжимает ладонь. Предплечье холодит смоченная в спирте вата, в вену вводят иглу. Вельзевул дёргается, холод сжимает грудь, а голова вскипает и плавится от прилившего вместе с кровью жара. Кажется, вместо слёз на глазах выступает кровь, магма; сердце бьётся во всём теле сразу, отсчитывает последние десять секунд.       Раз. Посмотри на меня!       Два. Я хочу видеть твои глаза!       Три. Возьми меня за руку, чёрт тебя дери!       Четыре. Будь здесь, рядом!       Пять. Трус!       Шесть. Мне страшно.       Семь. Страшно!!!       Восемь. Я не хочу умирать.       Девять. По щеке катится слеза, одна другая, третья, теряются в волосах. Я не хочу умирать.       Десять. Я люблю тебя.       Одиннадцать. Вдруг становится спокойно и тихо; в ушах гудит кровь и звенит собственный голос, напряжённые мышцы расслабляются. Ложное обещание, что всё будет хорошо.       Двенадцать. Вельзевул пытается дёрнуться ещё раз и ещё, ремни лезвиями врезаются в кожу, игла плывёт по вене. Слишком много времени, паника парализует разум, едва ли не разрывая сердце.       Тринадцать. Слишком тихо. Слишком темно. Слишком долго. Вырваться не получается, смириться — тем более. Слишком страшно.       Четырнадцать. В горле стынет крик. Она не знает, что хочет прокричать, но ни одна мышца уже не слушается; Вельзевул не закрывает глаза, хочет дотерпеть до конца, дождаться, когда всё закончится, и уйти отсюда. Она не хочет умирать.       Пятнадцать. Быстрее, быстрее, быстрее… Когда закончится эта пытка, всё наладится. Всё будет хорошо, она вернётся домой, нужно только пережить ещё пару лишних секунд… Ещё только пару… она уже ждала слишком много…

***

      Гавриил не может сдвинуться с места. Мысли лихорадочно носятся в голове: ещё можно что-то исправить, можно спасти, и с каждой секундой сердце толкается в груди сильнее, словно побуждая Гавриила к действиям. Но палач пытается прощупать пульс у Вельзевул, так и лежащей с открытыми, остекленевшими глазами, и не находит его; кивает. Гавриил перестаёт дышать.