Ночь

      Вельзевул просыпается и резко вдыхает прохладный воздух. Кажется, кто-то только что провёл рукой по щеке, и девушка напряжённо всматривается в предрассветные сумерки, пытаясь разглядеть в пошедших рябью тенях отчётливый силуэт. Но в комнате пусто и холодно. Ветер с приоткрытого балкона колышет светлые шторы, с улицы доносится шум проезжающей машины. Вельзевул укрывается тяжёлым одеялом с головой и пытается заснуть снова, смаргивая слёзы. Её сердце колюче сжимается, и она сворачивается в комок, прижимает ноги к груди, стараясь не обращать внимания на разорванную грудную клетку.       Ей снится парк. Они познакомились возле парка аттракционов. Вельзевул ест поп-корн, половину отдавая голубям, и смеётся. Гавриил смотрит на неё долго и задумчиво. Она начинает смотреть в ответ, лукаво улыбаясь и продолжая закидывать в рот кукурузные зёрна, вслепую выбирая самые карамельные. Они встречаются каждую субботу в два, не назначая встреч, пока у Гавриила не набирается смелости подсесть к Вельзевул и пригласить её прогуляться. Они начинают встречаться чаще.       Ей снятся огни фонарей и музыка, с неба падают снежинки, но Вельзевул их не чувствует. Она не чувствует ни холода, ни ветра, ни больших ладоней на своих плечах, хотя точно знает, что Гавриил обнимает её. Он смотрит ей прямо в глаза, и Вельзевул не видит ничего, кроме своего отражения в его зрачках. Их первый Новый год, их первая традиция, их первый поцелуй. Сердце стучит громче часов Биг-Бена.       Ей снится, что он не уходит. Что он остаётся и они продолжают смеяться, танцуя. Они не умели танцевать, но всё равно двигались в такт рок-н-ролла, наступая друг другу на ноги, падая на диван и целуясь.       Вельзевул просыпается с улыбкой на лице, когда солнце радостно заливает комнату светом. Одеяло ненадолго напоминает родные объятия, и внутри так тепло и легко. Но девушка смотрит на остановившиеся часы, и губы кривятся в горькой гримасе. Собственное тело кажется чужим.       Она сама вытащила батарейки из часов, чтобы не тикали, лишь усилием воли не разбив их о пол. Часы тикали, словно щелчки зажигали, огонёк которой должен был спалить счастливые воспоминания. Как это не метафорично, но жизнь Вельзевул остановилась вместе с теми часами, и у неё всё никак не хватает сил снова вставить батарейки. Хотя бы найти их.       Вельзевул знает, что выглядит ничтожно. Знает, что заключать смысл жизни в одного человека — опасно и жалко. Ей всё повторяют: «не падай духом», «жизнь продолжается», «на нём свет клином не сошёлся». Только вот для неё сошёлся. Только она падает, падает и умирает, разбивается об асфальт, ломает кости и сердце лопается. Миг — и тишина. Она хочет этого: чтобы всё заглохло. Чтобы сердце остановилось, как остановилась сама Вельзевул — её шаг ни вперёд, ни назад не сделать, так и стоит, раздираемая тоской и отчаянием. Она слишком слаба, чтобы сдвинуться с места.       Она проводит вечера в холодном поту и с опустошённым взглядом. Ветер гуляет по квартире, гуляет в голове Вельзевул, и она снова тянется к шприцу, как много лет назад, когда в её жизни зияла такая же огромная дыра. Только теперь её заполнять совершенно нечем, надежды нет никакой, но Вельзевул всё ищет, ищет и не находит. Никогда не найдёт.       С Гавриилом такого не было. Он не знал, не видел и уже никогда не увидит, как Вельзевул ищет смысл жизни в чём-то, кроме него. Он был её подарком, её кислородной маской, её, чёрт бы его побрал, всем. В очередном наркотическом бреду Вельзевул клянёт его за эгоизм — он был жутким эгоистом, да вдобавок и лицемером, — а потом воет, потому что не может его ненавидеть, не может ругать: ей только хочется, чтобы он вернулся. До зуда в костях хочется, до судорог в мышцах и спазмов в бронхах. Только этому не бывать, и Вельзевул сама не знает, чего она пытается добиться: забыться в воспоминаниях или сдохнуть, но всё кажется одинаково дерьмовым планом, поэтому девушка продолжает раз за разом тщательно рассчитывать дозы, просыпаться и бродить в вечной пустыне одиночества, с кровоточащими от песчинок глазами, с заложенными ушами и ободранной носоглоткой, абсолютно лишённая способности чувствовать.       Иногда ей кажется, что ничего не случилось. Иногда она слышит тихие шаги в коридоре, в слепой надежде подпрыгивает на диване и бежит навстречу долгожданным звукам, но в квартире по-прежнему пусто. И до дури тихо, до гула в ушах и панических атак. Иногда она видит край его неизменно серого пальто. Она высматривает его в прохожих, через уголок глаза замечает его отражение в витринах, его белую крылатую тень за спиной. Она останавливается посреди толпы, заслышав его голос, зажмуривается и отводит руку за спину, но пальцев касается лишь ветер.

***

      У неё катятся слёзы из глаз, совершенно непроизвольно, просто свет ослепляет чувствительный орган. Сердце бьётся где-то в глотке, резонируя со звучавшей из-за стенки музыкой, звуки смешиваются, переплетаются и опутывают мозг Вельзевул, въедаются в подкорку, впиваются в серое вещество, лишая возможности думать. Кровь пульсирует в распухших венах и артериях и мешает дышать; Вельзевул жадно пытается вдохнуть затхлый воздух, в котором паров алкоголя и никотина больше, чем кислорода. Вельзевул задыхается собственными чувствами и смеётся, смеётся, смеётся, совершенно не ощущая на плечах ледяных лап смерти.       — I'm so high… I'm so high… — не в такт подпевает она сухими губами и падает, падает, разлетаясь на тысячи осколков.       Чьи-то руки баюкают её, чьи-то мягкие губы целуют её в лоб и щёки, обдавая горьковатой свежестью. Чистое, прозрачное и прохладное, что-то разливается по телу Вельзевул, раскрывая лёгкие и убирая головную боль. А перед глазами — всё тот же слепящий свет, среди лучей которого Вельзевул удаётся разглядеть знакомые черты лица, и крылья за его спиной уже не кажутся миражом.       — I'm so high… I'm so high… I can see an angel… — продолжает петь Вельзевул, пытаясь заглянуть ему в глаза. Его необыкновенно глубокие, фиолетовые глаза… — Забери меня с собой, — молит, слабой рукой касаясь его щеки. Пальцы едва-едва ощущают щетинистую кожу, словно её и нет вовсе.       — Не нужно, Вель, — шепчет Гавриил, кладя ладонь на её скулу, поглаживая. Его глаза болезненно сухи. Его голос для неё как глоток родниковой воды посреди пустыни, доказательство, что она не бредит, что он реален. — Ты должна остаться тут.       Она не сдерживает слёз, что-то мычит, качает головой из стороны в сторону и пытается прижаться крепче.       — Не оставляй, не оставляй меня, пожалуйста, не оставляй, Гавриил!       — Я буду рядом, — он целует её в лоб, успокаивая. — Я буду рядом, слышишь? Ты живи, хорошо? А я буду рядом. Только живи.       Вельзевул кивает. Плачет. Утыкается ему в грудь, обнимая сильнее. Пальцы касаются тёплых пуховых перьев у лопаток.       — Я буду рядом, а ты живи…

***

      Она просыпается в больнице. Голова похожа на разбившийся кусок гранита, во рту кто-то сдох и заплесневел, в глаза насыпали песка. Вельзевул подташнивает, сосёт под ложечкой и ноет. Сердце ноет и колет, и так сильно хочется плакать. Она через силу оглядывает залитую вечерним солнцем палату. Пусто. Ветер шуршит дурацкими жалюзи, стелется по полу, задувая в приоткрытое окно.       Вельзевул ощущает фантомные прикосновения Гавриила. Она не помнит, как светились его глаза, не помнит, какие на ощупь были его перья, не помнит, какими тёплыми были его губы, но верит, что это было. Верит, что он рядом, ведь Гавриил никогда не лгал. И если это так, то она будет жить.