Ночь

Простит мне вечность каждую оплошность, Есть счастья по чуть-чуть на всех людей, И мысленно всегда вернуться можно На остров наш, летящий в пустоте. В наш странный мир из шёпотом и бликов, Дрейфующий в пространстве материк, И как туда пробраться, как проникнуть Никто не знает, кроме нас двоих.

      Вельзевул бесшумно рассекала ночной воздух крыльями, вся обратившись в слух и осязание. Гавриил летел чуть ниже и всё равно молчал большую часть времени, хотя она просила его говорить, чтобы ориентироваться. Конечно, она летала просто превосходно, но никто, чёрт возьми, не будет чувствовать себя уверенно в небе с повязкой на глазах.       — И куда мы? — в который раз спрашивает демон, начиная нервничать. — Куда мы, Гейб? Ты знаешь, я не люблю сюрпризы!       Она теряется на секунду, но слышит шорох перьев Гавриила, его наглую усмешку и злится. Она хочет возмутиться, придумывает красочное ругательство в голове, из-за чего, наверное, отклоняется от траектории, и воздух резко уходит из-под крыльев; в следующую секунду Гавриил уже держит её за руки, дожидаясь, пока Вельзевул восстановит равновесие.       — Скотина! — не сдерживает демон, но Гавриил только улыбается; она кожей чувствует исходящий от него свет.       — Да, я знаю, что ты не любишь сюрпризы. Поэтому это не сюрприз — просто случайность, которой ты будешь рада.       Он тянет её вниз, планирует к земле и спустя несколько секунд дёргает вверх, и на какое-то время все звуки заглушает шуршание крыльев — у Вельзевул всё сжимается и ухает к низу живота тяжёлым комом. Поверхность под ногами, твёрдая, но неровная, всё ещё не добавляет уверенности, и Вельзевул топорщит крылья во все стороны, пытаясь найти точку опоры. Гавриил всё ещё не отпускает её рук, следит, чтобы она не упала.       Вельзевул чувствует на коже прохладный ветер и хорошо ощутимым запахом соли и, слегка, водорослей, слышит, как он перебирает ветви деревьев, слышит плеск набегающих волн. Вельзевул кажется самой себе слишком маленькой в этом огромном мире. Её снова тянет выругаться, стянуть с глаз проклятую повязку и отвесить Гавриилу пару смачных тумаков.       — Можешь снять, — тихо говорит архангел и отпускает её руки, чуть отходит.       Вельзевул стягивает повязку с облегчённым вздохом.       Она не сразу понимает, где находится. Видит ночное небо, усыпанное звёздами и плавно переходящее в глубокую синеву моря; оглядывается: вдалеке во тьме расплываются очертания пушистых из-за деревьев холмов, сквозь кроны которых прорезаются каменные строения, а совсем рядом — руины арок, наверное, храмов, увитые плющом в терновником, кое-где сквозь плитку дорожек пробиваются кипарисы и олеандры. На колоннах и парапетах вырезаны руны, и Вельзевул с трудом различает их значение. И всё понимает. Сердце начинает биться где-то в глотке.       Вельзевул смотрит на Гавриила неверяще, а он только улыбается, искорки мерцают в его прищуренных глазах.       — Всё верно. Это она, — кивает.       — Но этого не может быть! — шепчет, едва шевеля губами, всё разглядывая знакомые места. Воспоминания наваливаются неподъёмным грузом.       — В день неудавшегося Армагеддона произошло много всего, как и полагалось, но не всё вернулось на свои места, когда мальчишка вдруг передумал. Не знаю, почему, и, если честно, совершенно не хочу знать. Я просто доволен тем, что это есть.       — Неужели, — тянет Вельзевул для приличия: не лишним будет напомнить Гавриилу о его идиотизме, к счастью, постепенно исчезающим.       Вельзевул больше думает о том, что произошло невозможное — она вернулась туда, что люди обычно называют родиной или домом. Её саму и всех других ангелов создали, конечно, не здесь. У них не может быть ничего из того, к чему привязываются люди, кроме имени, но Эдем, Атлантида, как прозвали его люди, мог вполне сойти за место, где можно чувствовать себя в безопасности. Первое, что они увидели на Земле, кусочек человеческого, наполненный чудом и благодатью. Место, так и не узнавшее о войне, случившейся на Небесах, но слышавшее все разговоры, она прятала все тайны восставших ангелов, оно было убежищем для уставших от Божественной непостижимости. Место, где Вельзевул и Гавриил впервые увидели друг друга, где поняли, что несмотря ни на что, больше не расстанутся.       Так странно было находиться сейчас здесь — когда уже раны затянулись, когда тысячелетия начали стирать из памяти близкие сердцу образы. На Небеса Вельзевул уже не вернуться, и после Грехопадения она думала, что и это место будет закрыто для неё на всю ближайшую вечность, но теперь она стоит на этой земле, ставшей островом, и чувствует себя так, словно её крылья побелели. Какая гадость.       Гавриил снова берёт Вельзевул за руку, выводя её из ступора, и тянет за собой. Они бродят по острову, рассматривая то, что осталось от экспериментов ангелов: они пробовали строить сами, без чудес, чтобы потом научить этому людей, пробовали ковать инструменты и делать украшения, кто-то занимался мозаикой и фресками, создавал скульптуры животных; многие, выбравшие искусство, пали. Здесь росли цветы и деревья, которые нельзя было увидеть нигде более — причудливые растения, жизнь которых поддерживало лишь ангельское чудо; и звери, живущие теперь лишь на страницах книг да на холстах. Воскресшие чувства первых дней существования мира, они запечатлели в себе умиротворение самого начала времён — призрачную иллюзию, в которую все хотели поверить, даже ангелы, знавшие всю подноготную. Думать, чтобы были мгновения абсолютной чистоты и благодати, приятно.       — Ты хотела бы вернуться? — спрашивает Гавриил тихо. Расслабленные и нагие, они лежат на песке в ожидании прилива.       — Ты же знаешь, что я отвечу, — Вельзевул вздыхает, поворачивая голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Из них постепенно утекает радость, и это заставляет Вельзевул нахмуриться, сжать руку Гавриила крепче, до боли, чтобы он понял. Ей не хочется говорить об этом здесь, но только здесь она сможет быть абсолютно искренней. — Мне дороги эти воспоминания, но я хочу, чтобы они оставались именно воспоминаниями. И я рада быть с тобой здесь прямо сейчас, — она выделяет голосом последние слова.       Гавриил садится, складывая ноги по-турецки, задумчиво трёт подбородок. Теперь он не скажет то, что думает — что лучше бы было Вельзевул оставаться ангелом, проще; что он ненавидит то, что всё рухнуло. Вельзевул никак не может донести до него мысль, что они-то остались.       Она садится тоже, обнимая Гавриила со спины.       — Я не хочу возвращаться туда, где чувствовала себя неправильной, где не было места для нас с тобой. Я никогда не была таким ангелом, каким ты хотел меня видеть.       Гавриил накрывает её руку своей, давая понять, что услышал.       — Прости, — выдыхает. — Но неужели нет ничего, что заставило бы тебя остаться?       Вельзевул качает головой, хоть Гавриил её и не видит, но чувствует щекотку от прядей её волос.       — Только ты. А ты и сейчас со мной. И ты делаешь это место особенным, а не наоборот.       Он не отвечает, но Вельзевул чувствует, как бьётся его человеческое сердце и как трепещет суть. Гавриил хоть и идиот, а всё равно сентиментальный ангел, с такой нежностью и осторожностью относящийся ко всему, что было ему дорого. И с таким противоречием… Этот остров — их большое сокровище, тайна, поделённая между ними двумя. Уголок, где прежде они забывали о непостижимости, о планах и разногласиях.

Создали небольшие две волны Те, чьи тела светились под водой. Их тёплый тихий смех достиг луны, Их ноги потревожили прибой. Их подкосила сладкая истома, Лежат в траве без сна и без движений, А темнота гудит от насекомых, Как будки всех высоких напряжений.