Ночь

      О том, что Гавриила собираются забрать, знают все его знакомые — не лучшие друзья, но люди, с которыми можно немо разделить общее горе и повеселиться. И, конечно, тем, кому не всё равно, кто не привык к подобной суматохе, сложно удержаться от обсуждения. Парень пробыл в стенах интерната всего несколько месяцев, ему скоро шестнадцать, и его забирают в семью. Большинство привыкло к тому, что не задерживаются лишь малыши, что в таком месте ждать нужно лишь одного — своего совершеннолетия. Ну, и отбоя.       Кто-то, в основном воспитатели, говорят, что Гавриилу повезло. У него снова будут родители и даже младшая сестра — возможно, придётся бороться за внимание, но ведь его выбрали по собственному желанию, а не получили то, что сложилось из случайного набора генов. Гавриилу повезло, что его новая семья — хорошие люди. Он этому не рад. Он пятнадцать лет жил с родными родителями и никогда уже не сможет быть сыном кому-то другому. Ему нужна была лишь та любовь, которую он помнил, а если её больше нет, то всё равно где расти — среди беспризорников или в чужом доме.       Гавриил не рад, потому что боится больше не увидеть Изабель.       Он сбегает к ней на крышу, когда приходят новые родители с неуёмным желанием пообщаться. Особенно женщина. И особенно, их маленькая десятилетняя дочь, которая совершенно точно уверена, что Гавриил станет её братиком-рыцарем и научит сражаться с драконом. Гавриил несколько раз упрямо заявлял, что идти никуда не хочет, что без Изабель никуда не пойдёт, но кого интересует его мнение или девчонка с хроническими болячками и скверным характером.       Изабель же злится и действительно начинает походить на демона, чьим именем она прикрывается. Она прогуливает школу и не устаёт получать выговоры от директора. Она цыкает на Гавриила, когда он пытается её прикрывать или выяснить, что происходит, но никогда не прогоняет, когда он приходит к ней. Она позволяет молча сжать свою руку и спустя многие десятки минут расслабляется, утопая в объятиях Гавриила и начиная болтать о всякой чепухе. Процесс усыновления длится уже третий месяц, и пока не назначили точную дату подписания последних документов, Гавриил не настаивал ни на чём серьёзном — ловил последние моменты лёгкости и спокойствия. Но завтра с утра он уже уедет, и они с Изабель должны много чего сказать друг другу.       Они снова сидят на крыше интерната, свесив ноги с парапета, и Изабель удобно устроила голову на плече Гавриила.       — Я не бросаю тебя, — говорит он, когда беседа о домашке по алгебре затихает и густая тишина сентябрьского вечера забивается в уши.       Изабель долго молчит, сопя, потом выдавливает озлобленное:       — Я знаю.       — И я не хочу уезжать, — добавляет, надеясь, что она скажет хоть что-нибудь, что поможет им обоим не чувствовать себя так тяжело. Словно завтра конец света настанет. Но Изабель делает совсем другое: отстраняется, садится прямо, небрежным жестом — будто бы случайно, скидывает руку Гавриила со своего плеча, и ёжится. Гавриил выдыхает, обречённо-разочарованно: — Ты злишься, что никто из нас не хочет, чтобы я уезжал, и мы оба не можем на это повлиять.       — Прекрати говорить мне то, что я и так прекрасно знаю! — огрызается. — На похоронах не говорят, что человек умер!       Она шмыгает носом и утирает его рукавом свитера — по привычке.       — Я пытаюсь сделать что-то, чтобы не было так страшно! — повышает голос в ответ, но получает от Изабель ещё один укоряющий взгляд. И даже в подступающих сумерках он видит, как блестят её глаза. И не знает, как справиться со всем этим: с тем, что происходит, и с тем, что чувствует — он и Изабель.       Вздыхает, собираясь с мыслями и силами.       — А о том, что я тебя люблю, ты знала?       Изабель замирает и широко открывает глаза: верит с трудом в эти слова. Гавриил знает, почему, да и сам не уверен в правильности слова. Но он хочет, чтобы оно было правильным с этого момента и до скончания веков.       — По-настоящему любишь? — она хмурится. — Или как в этих сериалах про подростков?       «Или как все эти люди, что передавали меня с рук на руки, а я всё равно оказывалась тут?» — остаётся невысказанным — слишком обидно будет ему и слишком больно ей. Гавриил снова задумывается, но лишь затем, чтобы одним предложением успокоить Изабель.       — Я не скажу, что не брошу тебя, — говорит серьёзно, стараясь скрыть искры в глазах, — только потому, что ты это знаешь.       Она вникает в смысл фразы лишь спустя несколько секунд. И улыбается! Так счастливо и заразительно, что Гавриил не сдерживает радостного смеха.       — А ты знаешь, что и я тебя люблю? — Изабель щурится, пытаясь понять, нужно ли всё ещё поддерживать эту игру. Но это кажется единственным правильным способом говорить обо всём без волнения и смущения.       — Теперь знаю, — Гавриил довольно кивает и тянется к Изабель, чтобы обнять её.       Рядом с ней — спокойно и хорошо и кажется, что ничего более в мире не важно. Кажется, что мира вовсе нет или он весь — в ней. Конечно, любовь — правильное слово. Но только теперь, прижимая Изабель к себе, Гавриил не может не думать о том, что её придётся отпустить. Что сегодня — последняя ночь, которую они смогут провести в одной кровати, переплетя свои тела, а потом последует долгий перерыв, и переждать его — всё равно, что переплыть Атлантический океан от мыса Доброй Надежды до Кейп-Спира в Ньюфаундленде.       — Мы всё ещё сможем видеться в школе, — говорит Изабель, словно читая его мысли. Он это знает, но Изабель, видимо, больше не может молчать, не может просто следовать за ветром.       Гавриил не хочет говорить, что эти очень хорошие люди могут вздумать перевести его в школу по-лучше или вообще уехать в другой штат, другую страну. Францию, например.       — И никто не отменял телефоны.       Изабель кивает, но всё это не очень обнадёживает. Почему-то этого всего жутко недостаточно.       — К зиме вечно всякая дрянь происходит, — вздыхает.       — А ты поцелуй меня, — предлагает Гавриил. Изабель резко отстраняется, чтобы посмотреть ему в глаза.       — Чего?       Он старается улыбнуться.       — Ну, знаешь, на удачу.       — Ты же не ирландец, — она качает головой, впрочем, улыбаясь, но так грустно, что сердце заходится в неправильном ритме.       — Если я потом перекрашусь в рыжий — это спасёт ситуацию? Или, если я буду говорить вот так: несматрё на то, что, эм… прёмо сейча-а мы вынуж-ждены р-расстаться, эм… ничо не сможит разр-рушить неши чувста, эм… Кпящая резёнка.       Изабель не выдерживает и заходится в истерическом хохоте, упираясь руками в парапет, чтобы не упасть. Гавриил смеётся вместе с ней — долго, аж до боли в животе, и потом думает о том, как бы не заплакать. У Изабель на глазах и вправду выступают слёзы, но она старательно делает вид, что это от смеха.       — Я ни слова не поняла из того, что ты сказал, — говорит, отдышавшись. — Но если ирландцы и вправду так говорят, то лучше не будь им, — она обхватывает лицо Гавриила руками и склоняет его к себе. — Их удача похожа на смерть от болевого шока при сгорании заживо.       Гавриил не успевает возмутиться ассоциации, как Изабель касается его губ своими, прижимается крепко-крепко, зажмурившись изо всех сил. И Гавриил целует её в ответ — как умеет, хотя совершенно не понимает в этом ничего. У него перехватывает дыхание от бурлящих внутри эмоций, от такой непривычной близости Изабель, и в конце концов он отстраняется, чтобы глубоко вздохнуть и успокоиться.       — Я сказал, что ничто не разлучит нас, Белли.

Тревожные птицы кружатся над пропастью… Не исчезай, оставайся на проводе! Минуя блокпосты и колючую проволоку, Не исчезай, оставайся на проводе!