Ночь

      Распутав все узлы и откинув верёвки и ножи в сторону, Вельзевул, вопреки обыкновению, не устраивается под боком Гавриила с довольным сопением, а замирает где-то в его ногах. Она смотрит на него пристально, точно пытается найти в нём что-то, чего не замечала раньше. Склоняет голову к плечу и поджимает губы. Её дыхание постепенно приходит в норму, сердце перестаёт бешено колотиться — запал растворяется в тишине и полумраке, в слишком уставшем Гаврииле.       У него перед глазами тягучая тьма с разводами алого; он не видит собственных запястий, пусть и глаза его открыты; движения рук отдаётся болью в мышцах плеч и спины, и Гавриил только сгибает и разгибает онемевшие пальцы. Он чувствует, что проваливается, и тянется за рукой Вельзевул, ищет её на ощупь, чтобы зацепиться, удержаться, но не находит. В груди зарождается беспокойство, и Гавриил выдыхает: значит, так тому и быть. Пытается проморгаться.       — Почему ты никогда не залечиваешь раны? — голос у Вельзевул глухой и строгий, прячет её собственное волнение. Доносится до Гавриила сквозь пелену тумана.       — А нужно? — спрашивает в ответ и сам себя еле слышит.       — Я думала, ты не хочешь развоплощаться.       — Я не развоплощаюсь.       Гавриил в этом не уверен. Может, его тело проваливается в смерть? А он сам тогда вернётся на Небеса, обессиленный и униженный. С трудом, сдерживая болезненный стон, сгибает руки, растирая лицо. Каждое движение — словно не его тело, словно тысячи вечностей проходит между тем, как он подумает, и тем, что сделает.       — Ты бледный, и пульс еле бьётся, — Вельзевул скрипит кроватью, подползая к Гавриилу ближе. — Если тебе трудно лечить такое, ты мог просто сказать об этом. Я помогу или не буду использовать огонь.       Гавриил тяжело вздыхает, но получается жалко, воздух выходит едва-едва. Он все эти разговоры терпеть не может, ему это обсуждать совсем не надо.       — Всё нормально, — выговаривает и облокачивается на спинку кровати. Она врезается в окаменевшую от боли и напряжения спину, крыльев Гавриил и вовсе не чувствует. Тело тянет вниз, вниз, прижимает к матрацу, к полу. Он честно пытается излечиться, в нём ещё осталась сила, её должно хватить…       — Не нормально. Не нормально, Гавриил, — с нажимом. — Ты не должен так наплевательски к себе относиться. Ведь суть — в удовольствии…       Она пытается скрыть чувство вины. Вельзевул так часто забывается, увлекается, что за чужим удовлетворением почти не следит, и после сквозь извечную раздражающую улыбку Гавриила пробиться не может, не может понять по его тону совершенно ничего. Теперь в груди тянет: было ли ему хоть когда-то хорошо или он терпел ради неё?       — Нормально, Вель, — говорит твёрже; силуэт напряжённой до последней мышцы Вельзевул прорисовывается отчётливее. — Просто не хочу.       — Твоя оболочка у-ми-ра-ет! — она берёт его за руку, сжимает сильно от безысходной злости и наполняет силой, лечит. Гавриил руку выдёргивает, слабо шипя. Хотя совсем уже не чувствует жжения от демонической энергии Вельзевул. — Гавриил!       — Перестань, я же сказал!       Звучит неубедительно. Неубедительно, когда его тело покрыто царапинами и рваными укусами, когда по плечам и груди рассыпались тёмно-багряные пузыри, когда простыни перепачканы в крови, кровь узорчатыми разводами соединяет синяки, и перья смяты и изломаны; когда дыхание прерывается, грудь вздымается еле-еле и свечение Сути затмевает.       У Вельзевул под кожей липкий страх крадётся, дёргает за нервы, когда она до конца осознаёт, что выпила слишком много, надавила слишком сильно. Перешла черту.       — Почему ты меня не остановил? — хрипит. — Мы же придумывали слово, чтобы ты мог остановить меня в случае чего…       — Но ничего не случилось, — возражает слабо. Пытается пожать плечами, но боль стягивает кожу и мышцы. Гавриил не издаёт ни звука. Смотрит исподлобья на Вельзевул упрямо, а она плывёт и дрожит.       — Перестань! Что-то случилось, и не прямо сейчас! Ответь мне, Гавриил, или, клянусь, я не заговорю с тобой больше никогда!       «Я не стану рисковать тобой», — замирает на её губах, остаётся в её глазах искрами. И тут же гаснут в глухой тоске.       Гавриил дышит глубже. Он не лишится тела, нет, и ему почти жаль оставаться здесь и всё объяснять Вельзевул. Он погружается внутрь себя, исцеляет и думает.       Она была голодна и ненасытна. Она вгрызалась в него медленно, но до самого основания, оставляла следы своей ярости. Она была беспощадной, прекрасной в своей жестокости. Она брала всё, что он ей позволял, а он не запрещал ничего. Он забыл, что значит не выдержать, потому что терпение стало его сутью; боль стала его расплатой за грехи. Каждый её укус — за каждый сладкий поцелуй; каждый неровный порез — за каждый глухой стон и движение бёдер; опустошённая, обожжённая Суть — за её чёрные, тяжёлые крылья.       — Я должен получить сполна, — выговаривает, на секунду прикрыв глаза. Ему кажется, что кровь возвращается к щекам с чувством горького стыда. Он садится прямо с хриплым стоном, закрывает лицо ладонями. — Я виновен и таким жалким способом ищу искупления, которого не достоин.       Вельзевул замирает на несколько секунд, отказываясь воспринимать услышанное. К тоске стремительно примешивается злость.       — В чём ты, чёрт возьми, виновен? — она кладёт ему руку на плечо — аккуратно, не задевая ожогов и порезов; склоняется над Гавриилом, пытаясь посмотреть в закрытые глаза. — Какое к чёрту искупление, Гавриил?       — За тебя, — шёпотом. — Навсегда — за тебя.       Вельзевул хочется его ударить и одновременно прижать к себе. Выбить из его головы всё дерьмо и залечить все раны, что она оставила сама. От собственного упоения, что затмевало разум час назад, становится до тошноты противно.       — Ты считаешь, что виноват в любви ко мне? — рука соскальзывает с плеча.       Он говорил об этом много раз, когда только признавался, когда они притирались к друг другу, открывая новые грани для искренности и доверия, для удовольствия. А потом перестал — и Вельзевул перестала сдерживаться. Она всегда это знала, оно лежало где-то глубоко внутри, в том месте, в которое она запрещала себя заглядывать; которое открылось сейчас, развалилось на тысячи игл, что вонзались сейчас в неё.       Гавриил кивает:       — И в твоём Падении, — и отнимает руки, глядит на Вельзевул устало в ожидании вердикта — всё ужасное неизбежно; уже давно стало частью Гавриила, и он не боится.       Она вскакивает с кровати, пятки ударяются о каменный пол. Она вздыхает прерывисто — никак в голове уложить не может, там, где выкинуть и забыть не получится. Боль Гавриила лежит перед ней, лежит он сам — ею распоротый, кровоточащий, покорно ожидающий наказания за свои преступления, кары Божьей — от демона, которого так горячо любит, единственному, кому доверяет. Боль Гавриила, его отчаяние, его гнетущее чувство вины течёт по её венам, наполняет сердце и мозг:       — Ты бы не остановил меня, — шепчет себе под нос. Разворачивается к Гавриилу; он двигается к краю, свешивает ноги, не вздрагивает, когда босые ступни касаются ледяного камня. — Ты бы ничего не сказал!       Она не знает, плачет об этом или обвиняет, голос срывается. Внутри Вельзевул — безудержная сила, желание и гнев. Образы мелькают в её голове, как на карусели: проклятущая Господь, что в самом начале не стала слушать, что заставила ангелов чураться настоящих чувств, что отвратила от небожителей всё искреннее, превратила их в жизнь в бездарную трагикомедию и свалила; Гавриил, который оттого так несчастен, так слаб, и Суть вытекает из него по капле — он не держит, не пытается, отдаёт всего себя — Вельзевул, во имя любви и за грехи, кается перед Ней; она сама, что была так слепа, что не думала, не спрашивала, позволяла себе давать ему возможность продолжить своё бесконечное, бессмысленное покаяние.       Вельзевул смаргивает эмоции, подходит к Гавриилу в пару шагов и раскрывает крылья, заключая его в объятия: шею — в кольцо рук, стягивая волосы на затылке, прижимая его голову к своей шее и утыкаясь лицом в макушку; его всего — в кокон из крыльев, закрыть, уберечь, исцелить. Она возвращает то, что взяла, отдаёт его силу с частицей своей — опасно-огненной, насыщенной жизнью и жаждой.       — Прекрати!.. — он пытается её оттолкнуть, но Вельзевул держит крепко, обрывает его прерывистым возгласом:       — Хватит! Замри и заткнись! — сжимает до боли, жмурится в страхе потерять; и расслабляется, целует волосы, гладит нежно по голове: — Никаких наказаний, никаких искуплений, — шепчет, как шептала бы молитву. — Ты не виноват, не виноват, слышишь? Послушай меня, послушай, прошу!..       — Не нужно, Вель, — тянет устало. Уже смиряется с тем, что сегодня всё рухнуло: позволяет ей залечить свои раны и уже думает, как будет платить за эту слабость. Он вздыхает, дышит Вельзевул, и пахнет она неприкрытой яростью и заботой. Слёзы скапливаются в уголках глаз от остроты. — Не пытайся меня переубедить.       — Я не пытаюсь. Я говорю тебе истинное положение вещей, — она старается говорить ровно, но голос слабеет, внутри просыпается голод. Вельзевул начинает с простого: — Не ты виновен в моём Падении. А если и так, то я простила — давно, и всё оставила там, в прошлом. И ты оставь, навсегда оставь. Ты не должен сожалеть о моих потерях, ведь о них не сожалею я сама.       Она вздыхает: вдыхает затхлый воздух, выдыхает свою вину. Она возвращает всё и даже больше: ей вреда не будет, а Гавриил — упёртый баран. Он сопит напряжённо, жёсткий и холодный под её руками, и Вельзевул чувствует: он не верит ей. Он её слушать не хочет, не может — не может в одночасье сломать то, во что верил тысячелетьями, что истинно…       — Я должен был тебя спасти, удержать. Должен был объяснить!..       — Что объяснить, если ты сам ничего не понимал?       — Должен был понимать…       Вельзевул выдыхает свою любовь; в груди тянет невыносимо, колет и жжёт.       — Не должен, — она обхватывает его лицо руками, заставляя посмотреть на себя. — Мне — не должен, Ей — плевать. А ты побереги себя, нам ещё вечность тут сидеть.       Вся печаль этого мира застывает в его глазах. Конечно, должен, конечно, виновен — и должен получить расплату; искупления ему не видать — он не человек, чтобы очиститься за путь земной и прийти чистой душой на Небеса. Ему не откуда идти и уже некуда.       Он прячет лицо у неё над ключицами. Вельзевул гладит его по спине.       — Разве ты должен расплачиваться за любовь? — говорит она в потолок.       — За такую — да.       — За какую?       — За страсть и похоть, — Гавриил едва не скрипит зубами; выдыхает сквозь сжатые зубы — вина оседает у Вельзевул на коже, вязнет у Гавриила на языке. — За желание обладать, за ревность, за нетерпение. За то, что ты демон…       Он не хочет принимать последнее — уже не хочет принимать ничего из этого, только правила писал не он. Вельзевул об этом знает.       — Тогда мне тоже есть, за что расплатиться, — Гавриил дёргается в удивлении, но Вельзевул не даёт ему поднять головы. Смотрит в потолок, на лампу, выжигающую светом глаза. — За нежность, за доверие, за искренность, за уважение, за желание помочь, за преданность, за то, что ты ангел.       Смаргивает дрожь. Смотрит на Гавриила.       — Ты демон — твоя работа нарушать правила, — звучит неубедительно.       — Не все. Мы же счастливы вдвоём, так к чему эта вина? Не вини себя за своё счастье, даже если у других его нет.       — Я…       — Не вини.       Гавриил не знает, как. Не знает, как принять всё это — что отрицал, что резал без ножа, что вырывал из себя. Не знает, как вернуть то, что уже отдал — безвозвратно, безвозмездно. Бессмысленно.       — Она ушла, но ты не один, Гавриил, — зачем-то говорит Вельзевул. Голос её льётся тихим ручьём, не ввинчивается привычно в голову — затопляет всё существо, мягко обволакивает Суть. — Есть другие ангелы, такие же, как и ты. Есть я. У тебя всегда буду я. Запомни это.       Он кивает неожиданно, даже для самого себя. Кивает ещё раз, жмурится и обнимает Вельзевул сам, стискивает её тело в своих руках с тихим всхлипом.       — Я люблю тебя, Вель. Я люблю, — просит прощения у самого себя, потому что она — давно простила.