Ночь

      Гавриил молчит, но ему хочется кричать. Он отдаёт приказы молча, без объяснений уведомляет всех ангелов о том, что конец света и Великая битва откладываются. Нет, не на неопределённый срок, скорее всего — навсегда. Скорее всего, Богиня с ними играла. Смеётся ли она там, где бы она ни была? Умеет ли вообще смеяться? Ведь ей может быть попросту наплевать, всё равно, без разницы, и эта мысль отравляет Гавриила. Она оседает внутри него каменной глыбой, стягивает внутренности своим весом, задавливает Суть. Гавриил не может её выкинуть, не может делать вид, что её нет — потому что это правда.       Богиня не умеет ни смеяться, ни плакать.       Гавриил возвращается на Землю, идёт в их с Вельзевул тайный дом, спрятанный ото всех на окраине посёлка у самого леса. Тополи и липы обнимают дом, укрывают его опавшей листвой. У Гавриила мир перед глазами стремительно блекнет, ведь он получил последнее доказательство своим подозрениям, все сомнения были развеяны одиннадцатилетним мальчишкой.       У него ноги неподъёмно тяжелые, у него в груди холодная сталь и маска печали. Ему воздуха не хватает, и через пару шагов он валится на пол, прислоняется спиной к стене, прикладывается затылком со всей силы. В голове звенит, и по черепу разливается тупая боль. Это совсем не помогает. Удар выбивает из глаз слёзы и воздух из груди: Гавриил закрывает лицо руками и заходится в надсадном плаче.

***

      Вельзевул появляется сразу в спальне, по своему обыкновению, и с наслаждением стаскивает провонявший Адом, с налетом из пепла и серы костюм. Домашние штаны с безразмерной футболкой до середины бедра пахнут мылом и озоном — Гавриилом, и Вельзевул уже становится легче. День сегодня — полное дерьмо, но она ждала подобного фокуса. Мир не был бы собой, если бы сгинул. И этому Вельзевул рада — тысячи проблем, что встали бы перед ней после Войны исчезают, остаётся одна, совсем другая, но её значимость меркнет на фоне остального. Предстоит целая вечность без ожидания худшего, без возможности провала… Целая вечность, большую часть которой она сможет поделить с Гавриилом.       Она спускается вниз, рассчитывая найти в холодильнике что-то съедобное к кофе. В коридоре на полу она находит Гавриила.       Он сидит без движения, пялится в пустоту перед собой, положив локти на колени. Замечает Вельзевул краем глаза и поворачивает голову в её сторону.       Она пытается улыбнуться:       — Можно отпраздновать новый день новой вечности.       Гавриил оглядывает её с ног до головы, словно пытаясь рассмотреть смысл её слов.       — Нечего праздновать, — его голос охрип. — Мы в полной заднице.       Вельзевул хмурится, смотрит на Гавриила вопросительно, но злость на его лице исчезает слишком быстро, возвращается усталая отрешённость.       — С чего ты взял? — она подходит ближе, садится в полуметре.       — План провалился, — выплёвывает. — Если когда-либо вообще существовал.       — И что?       Её вопрос расходится трещинами по лицу Гавриила, сквозь них в Суть просачивается пустота, и он не находит слов, чтобы ответить. Он приоткрывает рот, но так и замирает, потом качает головой.       — Тебе плевать на это? — спрашивает в ответ.       — Не вижу повода волноваться, — она пожимает плечами. — Великая Битва свалилась с наших плеч — можно вздохнуть спокойно.       Голос Вельзевул не дрожит, но она вслух не может сказать, как сильно рада, как легко у неё теперь внутри — впервые за долгое время, а, может, впервые после Падения. И только холодность Гавриила напрягает, ввинчивается в грудину, стягивая нервы. У него на пиджаке и рубашке мокрые пятна, волосы взъерошены против обыкновения.       Гавриил вздыхает, роняя голову на сцепленные в замок руки. Вельзевул его не понимает, но она и не должна — она от Неё отказалась давным-давно. Она в План верить никогда не хотела, только выбора не было. А теперь — есть? У него — есть? — хоть что-то, кроме переломанных костей и выдернутых перьев?       — Гавриил? — она кладёт ему руку на плечо, пытаясь понять, что чувствует архангел. — О чём ты думаешь?       Он снова вздыхает.       — О том, что шесть тысяч лет были одной сплошной ложью. Она… манипулировала нами, использовала и… ради чего? — вздох. — Никто не знает. Она ведь никогда не отвечала на вопросы.       — Ты говорил с Метатроном?       — Он тоже молчит. Боится, — Гавриил откидывается, упираясь затылком в стену; синяк противно ноет. Рука Вельзевул стекает на предплечье. — Мне нечего праздновать, Вель, только хоронить свою Веру и гордость.       Последнее слово рассыпается песком в его горле, оседает пеплом на Сути, заполненной отчаянием.       — А как же всё то, что у нас будет?       — Что будет?       Вельзевул улыбается, придвигается ещё ближе и прижимается губами к шее Гавриила. Замирает.       — Работы станет меньше, мы сможем больше времени проводить друг с другом, — её дыхание, полное сладкой, искушающей надежды, обжигает его кожу. — Не придётся куда-то уходить на целые месяцы — как ты всегда и хотел.       — Люди всё ещё будут умирать…       — Неужели мы не справимся с какой-то сотней тысяч душ в сутки? Всем Адом и Раем, Гавриил.       Он не отвечает — она знает, что дело не в этом; не в душах и работе. Гавриил Падает против собственный воли и с белыми крыльями должен принять новую реальность. Он не спрашивает у Вельзевул, как это пережить, ведь её новую выковал Адский огонь, Война и работа. У Гавриила ничего этого нет, есть только она и её слова, её прикосновения. Вельзевул не знает, будет ли этого достаточно.       — Ей плевать, Гавриил, всегда было. Её действия не обесценивают тебя. И лучше поздно, чем никогда увидеть это и отпустить то, что держит.       — Хочешь устроить вакханалию? — он горько усмехается.       — Если это тебе поможет.       Гавриил качает головой. Он обнимает Вельзевул, она устраивается меж его ног, положив голову на грудь, и обнимает в ответ. Он не уверен в том, что ему нужно делать, но уверен в том, чего хочет — и делает это, раз запретить больше некому. Никогда не было.