Ночь

      Реальность разваливается на кусочки медленно. Гавриил наблюдает за этим почти со скукой — без Вельзевул всё вдруг оказалось бессмысленным, неинтересным. Таким неважным. Что стоит эта чёртова жизнь, о которой она говорила с последней улыбкой, если её не с кем разделить? И что за жизнь такая — в вечной войне? Если бы Гавриил знал, что попытка начать Армагеддон ещё раз обернётся настоящим концом света, он бы Пал, лишь бы не допустить этого. Он бы Пал, чтобы сохранить жизнь Вельзевул — собственная смерть кажется ему слишком жестокой для неё.       Он думает, что она могла бы жить дальше нормально. Она бы смогла — его сильная, несгибаемая Вельзевул!.. Но он верит её любви и знает, что прощальный поцелуй был большим счастьем для неё, чем для него. Она не заслуживает ещё боли и одиночества.       В привычный уклад сражений — которые он пытается остановить — врезают новые, чужие, и Гавриил слышит, как трещит ткань мироздания. Как мир становится больше и будто бы снова целым, правильным и имеющим тот призрачный смысл, за которым гнались люди. В мире снова есть люди — другие, есть демоны — незнакомые, но у всех лица похожи на лица тех, кого Гавриил когда-либо знал.       Он бродит среди руин, пытаясь воспользоваться старой божественной силой, которая помогала в Начале. Сшить небо не получается, но удаётся уговорить встречных перестать ненавидеть друг друга. Гавриил вспоминает себя, когда впервые пришёл на авиабазу возле маленькой английской деревушки, и не верит в собственное прошлое. Он ходит среди сожжённого камня, среди ядерных воронок и пепла, что когда-то был настоящей жизнью, то пытаясь исцелить Землю ангельским чудом, то проповедуя Любовь — чтобы мир, рождающийся из боли, отчаянно пытающийся не умереть — выжил. Чтобы оставшимся душам было куда прийти.       Возможно, это шанс исправить все ошибки. Возможно, это шанс начать сначала. И пусть всё важное осталось где-то далеко — тень в подсознании, утопшее во времени и зовущее лишь глухой, редкой болью, пусть сам Гавриил ещё живой, он чувствует, что это — не для него. Пока не видит среди свалки, которая раньше была городом, взмах знакомых прячущихся крыльев, не ощущает неуловимо родную волну раздражения и усталости. Гавриил идёт быстрее, ведомый болезненным любопытством, и бьющегося в голове осознания невозможности надежды — её пустоты — не останавливает.       Когда меж остатков бетонных стен, испещрённых сколами и арматурой, Гавриил может различить силуэт целиком, он уже точно знает, кого видит. И всё равно его обжигает изнутри тепло, всё равно ноет отчаянно и почти радостно, всё равно он окликает:       — Вельзевул!       Она оборачивается мгновенно и застывает, серое на фоне разрухи лицо становится почти белым и горько-солёным — какого он никогда не знал. Она что-то шепчет сухими губами, но у Гавриила всё дрожит перед глазами, и он не может понять. Он подходит медленно, вопреки плещущейся внутри острой горечи, вопреки желанию коснуться её немедленно и представить, что ничего не произошло. Мир рассыпается на осколки, что больно впиваются в кожу, ползут глубже — до костей, заставляя Гавриила дрожать. Внутри печёт от близости Вельзевул — её реальности, такой невозможной.       Она касается его плеча осторожно невесомо — удостоверяется, и её рука неловко повисает в воздухе. Гавриил ждёт, что она спросит, правда ли это он, и не успевает осознать, как больно будет сказать «нет». Вельзевул не спрашивает, её губы подрагивают, и тусклые глаза становятся ярче, и она приникает к нему порывисто, стискивает крепко. Гавриил не может сопротивляться, не может делать вид, что ему не больно, когда она — в его руках — задыхается и плачет, и сам он глушит рыдания, сдавленные в груди её судорожными объятиями.       Его Вельзевул, которую он знал и любил, — давно мертва. Этот демон — её копия, похожая до невозможной боли в самой Сути. Этот демон — Вельзевул, которая потеряла своего Гавриила так же давно. Тоска разъела их обоих до самого основания — до острой нужды друг в друге.       Он никогда не видел Вельзевул плачущей, но не может перестать обнимать её. Он утыкается носом в её плечо, тянет запах — знакомый, от которого сводит живот, и сжимает её крепче, стараясь запомнить каждое мгновение. Представляя, что смерти не было. Гавриил уже хочет прошептать о своей любви, о том, как скучал, как думал, что эти века — лишь дурной сон, как рад, что она вернулась, что он больше её не отпустит, но Вельзевул говорит первая, сбивчиво и грустно:       — Я думала ты погиб тогда, что Люцифер сжёг тебя вместе с Михаил. Я слышала, как она кричала что-то, похожее на «беги»…       Слова бьют наотмашь. Гавриил не понимает, что она имеет в виду, не знает, что было с ней — с ними, не знает, кто она такая… Он отстраняется резко, смаргивая слёзы, и смотрит на Вельзевул — чужую Вельзевул, заплаканную — словно кто-то причинил вред его любимой Вельзевул!.. Он стискивает челюсти и хмурит брови, стараясь сдержать боль.       — Ты знаешь о слиянии миров?       Она не старается. Она всхлипывает и кривит губы, когда понимает, что стоит за его почти осторожным вопросом. Она отшатывается и, спотыкаясь о камни, падает — но медленно, прижимая руки груди, словно заново узнаёт о смерти своего любимого, словно он умирает ещё раз. Гавриил вспоминает тоже — это не Вельзевул. Его Вельзевул мертва, отравленная святой водой изнутри задолго до того, как началась война; она растворилась у него на руках, а он ничем не смог помочь. Он садится на землю рядом с демоном, желая вырвать себе крылья.       — Извини, — бормочет она излишне спокойным голосом. — Внешне ты — его копия. В этом и есть смысл, да?       Демон не смотрит на него, обнимает себя за колени.       — Верно.       — Даже для Него это слишком жестоко.       — Неё, — отзывается эхом, чувствуя тот самый уничижительный тон, когда его Вельзевул говорила о Богине. Здесь Вельзевул говорит о Боге, и у Гавриила трещат рёбра.       Она усмехается горько на его машинальную поправку.       — Что дальше? — спрашивает, и Гавриил вдруг чувствует себя более ответственным: потому что понял сразу, что она — не его — потому что знал наверняка; потому что, вероятно, ценил моменты, когда Вельзевул доверяла ему полный контроль над ситуацией. Ему не хочется сейчас этого.       Гавриил не хочет говорить ни одно из предположений. Что они могли бы остаться друг с другом. Что у них не было бы счастья, ведь они — не те, кого полюбили и кого уже нет. Потому что нет ничего больнее, чем с каждым не совпадающем светлым воспоминанием вспоминать о смерти и боли. Но разве им так необходимо уйти откуда пришли?       — Мы должны сохранить новый мир.       Она понимает не сразу. Она вздыхает прерывисто и придаёт лицу обычное выражение усталой сосредоточенности. Только щёки горят и краснеют глаза, рассказывая о стыде и слабости.       — Люцифер говорит, что здесь нет двух версий кого-либо. Это похоже на чей-то план.       Наверное, надежда звучит в её голосе против воли, и она морщится, ненавидя то, что привело к этому моменту, к необходимости этого чувства и радости ему.       Они ещё говорят о происходящем, делятся событиями из своих миров, глотая звуки и скрадывая движения. В её мире Люцифер умер тоже — от её руки, в её мире Любви было больше — но всё равно недостаточно, в её мире было больше Бога, в её мире всё случилось раньше почти случайно и совершенно непонятно как. Она нервно растирает плечи и предплечья, словно те зудят, расчёсывает лопатки сквозь потрёпанную одежду и хмурится сильнее. Рабочие вопросы и обсуждения заканчивают, и под кожу проникает тревога. Гавриил вдыхает одну лишь пыль и не может выдохнуть ничего. Старые, до жути похожие на этот моменты, когда хотелось сказать слишком много, но нельзя было сказать ничего и нельзя было заменить слова касаниями, похожи на почти счастливый сон. Ведь потом смогли.       — Давай просто обнимемся. Молча.       Голос демона звучит слишком громко, слишком горько и слишком сладко. Гавриил кивает и разводит руки и колени, и она, сидевшая до того в метре, уже тесно жмётся к его груди и дышит спокойнее. Он гладит её по спине и зарывается в спутанные волосы — жёсткие, солёные. Гавриил прижимается щекой к её макушке и растворяется в прикосновениях её тонких рук, её тёплого тела, в привычном тихом единении. Боль скребёт по черепу, выскабливает мысли, оставляя сухую тоску.       — Ты же знаешь, что мы не те, кого желаем на самом деле?       — Потому что пережили разные вещи, — глухо соглашается, но её голос остаётся расслабленным — усталым, даже от раздражения. — Так что мы могли бы быть ими, и в каком-то роде мы — воплощение всех «если бы»… Ты… — у неё в горле перехватывает, и она как будто становится меньше. Гавриил догадывается:       — Ты говорила, что история не терпит сослагательных наклонений, — тихо хрипит, боясь говорить и чувствовать — но страх отдаётся лишь фантомом.       — Я говорила, — он чувствует её улыбку. Ещё один вопрос почему-то кажется необходимым и срочным — до холода в кончиках пальцев и гула крови в ушах, до замирания Сути.       Поэтому Гавриил молчит. Только обнимает Вельзевул крепче, вдыхает глубже, зная, что когда-нибудь они ещё станцуют вальс.

А в промежутках становится жутко — Прости, дорогая, мне некуда больше идти. Любовь, как водитель последней маршрутки, Еще далеко, но я знаю, что точно в пути.