Ночь

      Вельзевул к переменам относилась крайне недоверчиво, особенно к тем, что касались техники. Бельфегор запальчиво утверждала, что наступит время, когда механизмы будут делать за людей всю работу, а они сами погрязнут в Лени и тогда!.. Разрабатывать что-то новое Ло же совсем не ленилась — как и учёные. Всё в этом мире было относительно и неоднозначно, но вот телефон…       На него Вельзевул смотрит почти с очарованием — после рассказа о том, для чего предназначено это странное устройство. После слов Лигура, что даже ангелы оценили его полезность и теперь можно лишний раз не встречаться с белокрылыми ублюдками. Вельзевул согласно кивала, уже не слушая доклад и представляя, что у неё появится больше возможностей хотя бы слышать Гавриила.       Им не удавалось видеться часто, особенно в последнее время, когда люди обрели критичность мышления, священные истории превратились в легенды, и острые конфликты случались реже, чем раз в сотню лет. Вельзевул тосковала почти неистово.       Она дожидается, пока Ад стихнет после очередного пира, и с замиранием сердца приводит аппарат в действие, настраивает связь. Ей почти смешно от того, как, наверное, Гавриил сидит в своём кабинете и не понимает, что должен сделать, как нервничает, решая, посоветоваться ли с Михаил или поостеречься и разобраться самому, как удивится, услышав, кто звонит…       — Архангел Гавриил, глава Небесной Канцелярии слушает. Говори, демоническое отродье.       Голос звучит глухо и шершаво, но Вельзевул узнаёт тон и даже знает, что Гавриил сейчас раздражён этим внезапным звонком из адской техники. Она только не может понять, один ли он или нет, а рисковать не имеет права.       — И тебе ужасного дня, пернатая задница, — улыбается. Пусть знает, что с её стороны никакой угрозы нет, что им не обязательно шифроваться.       — Вель?       — Ага.       Внутри её разбирает дрожь, и она чувствует, как задыхается Гавриил. Может, даже слышит, если это не помехи.       — Гос-споди… — шепчет он, и Вельзевул не может сдержать смеха от странной, непривычной радости. Они не виделись почти сто двадцать лет, и сухие письма давали так мало тепла…       — Мы же уже выяснили, что это я. Ну, теперь ты будешь более благосклонен к телефону и Бельфегор?       — Я готов её расцеловать! Надеюсь, когда-нибудь она додумается и до устройства, которое позволило бы видеть тебя…       — Уверена, поцелуи от архангела Гавриила станут прекрасной мотивацией.       Теперь он тоже смеётся, искренне и заразительно, и в вакуумной душе Вельзевул становится легче и светлей. От улыбки начинают болеть губы и щёки. Она стряхивает туфли и садится на пятки, чуть съезжая в бок и врезаясь в подлокотник кресла, расслабляясь на несколько минут. Можно закрыть глаза и представить, что её обнимает Гавриил.       — Расскажи что-нибудь, — просит чуть хрипло от волнения. Последние два года времени хватало только на короткие, ласковые записки — на пару мгновений почувствовать, любовь друг друга и убедиться, что всё хорошо. Без прикосновений, без взглядов, бесконечно далёкие, но с надеждой — будто открытая рана — на встречу. К сожалению, и узнаёшь из записок не много: ни смешных сплетен, ни новых планов, ни мыслей о том, что происходит среди людей.       Гавриил рассказывает увлечённо. О том, что ангелы не поспевают за бешеным темпом человечества, что Война предчувствует свой триумф, и это тревожит Михаил, что в душах людей зреет смута, что на востоке свирепствует Голод, и «вы с ним сотрудничаете или враждуете, Вель?», рассказывает о спорах Уриил и Иеремиила, о нудных — даже для ангела — нравоучениях Варахиила, о вечном ворчании Сандальфона, что ходит за архангелами рыбой-прилипалой…       Вельзевул не может не смеяться. Она вставляет одно-два слова, вызывая у Гавриила неподдельное возмущение, согласие или вовлекая его в дискуссию. Она рассказывает тоже: про то, что Бельфегор, верно, покусала Люцифера в прошлом веке, и теперь ей самой из кабинета не вылезти, что Левиафан сходит с ума на Земле, что Мор держится на ногах только из-за Войны, что бесы и черти отлынивают, бегая на Землю развлекаться, но всё равно умудряются приносить пользу от испорченных людишек.       Наверное, проходит несколько часов, пока они сквозь хрипы, скрежет и шипение перебирают каждую новость, судорожно вспоминая. Вельзевул подписывает документы невнимательнее обычного, и ей действительно не важно, что из этого выйдет. Она слушает глухой, хриплый голос Гавриила, и её сердце болезненно сжимается, когда он затихает.       — Я скучала, — шепчет она едва различимо на вздохе, заполняя фонящую тишину.       — Что, прости? Тебя плохо слышно.       Она прочищает горло, пытаясь избавиться от тяжёлого кома.       — Я скучаю по тебе, Гавриил, — произносит отчётливее и не сдерживается: — Я так сильно скучаю, что готова послать Люцифера к самому себе и помолиться.       Он молчит какое-то время — и Вельзевул замирает, вдруг испугавшись своих слов. Раньше говорить не было необходимости. Раньше они касались друг друга жадно, и целовали крепко, и знали каждую отчаянную мысль друг друга, читая по взгляду. Сейчас чувства могли быть рассказаны только вслух внезапно пересохшим языком.       — Я тоже безумно скучаю по тебе, Велли, — он вздыхает глубоко и шумно, словно связь рвётся. Вельзевул догадывается, что он сжимает и разжимает ладони, что жмурится хмуро и трёт переносицу, что морщится и сглатывает тоску и желание прикоснуться. — И я…       Что-то хрустит ей в самое ухо, гудит и говорит — совсем не разборчиво. Она вслушивается внимательнее, переставая дышать, и может понять только взволнованно-раздражённый тон. Наверное, кто-то зашёл. У Вельзевул дёргается нечто внутри от осознания близкой тишины — и не известно на сколько лет.       — Я… — начинает Гавриил, когда посторонние звуки стихают. Так непривычно мнётся, пытаясь придумать, что сказать. Снова вздыхает. Его голос пугающе холоден. — Надеюсь теперь этот вопрос решён. Прощай, Лорд Вельзевул.       Он не дожидается её ответа, но обрывает связь только через полминуты. И ей обидно почти до слёз — до яростного рыка на того ангела, что вздумал прервать разговор. Внутренности сжирает одиночество и разочарование, и хочется смять все эти злосчастные документы, хочется пойти и убить каждого демона, который виноват в её бесконечной занятости. Но у неё совершенно нет на это времени — и будет ещё меньше после. Вельзевул вздыхает, едва не ломая аппарат в руке, и заставляет себя отпустить его. Потом ломает перо — одно за другим — и чудесит новые. Она ощущает себя донельзя потерянной, разбитой в пыль от осознания того, что единственный план — это бесконечно ожидание передышки, что подконтрольный ей Ад не подчиняется желанию, и ничего не происходит так, как она хотела, выпадая из рук и оттягивая крылья.       Через полчаса от Гавриила срочной почтой приходит письмо, лишённое обыденной ангельской аккуратности.       «Завтра в два ночи по Лондону. Я Люблю тебя, Вель», — значится там и потом, совсем не ровным спешащим почерком: «Впервые надеюсь, что Война устроит нечто грандиозное, чтобы мы смогли встретиться».       Вельзевул улыбается, чувствуя, как лёгкость сменяет тревогу.