Ночь

      — Верни.       Не приказ, не просьба, что-то среднее, между всем этим и просто словом, но Вельзевул ощущает настойчивость, проникающую внутрь неё. И как узнал?       Она не отвечает, ни жестом, ни словом не даёт понять, что услышала и даже обдумала. Только тут и думать нечего — она давно сказала «нет» самой себе.       — Верни мои воспоминания, Вельзевул, — уже с нотками раздражения. Потом слова обретают ещё более властную форму, и в следующий раз они будут полны гневом. — Верни их!       Нет, нет, нет и нет, — думает в такт движениям рук: мерно собирает старые свитки с полок, чтобы перенести в архив. Совсем не её обязанность, но Вельзевул необходимо спрятаться от Гавриила, хоть себе она в этом не признается.       — Вельзевул! — повторяет, и она ждёт вспышки, может, даже нападения. Он всегда был скор на расправу, если был уверен в своей правоте. Судя по интонации — это как раз тот самый случай, исключения встречались редко. Вельзевул не дёргается, не напрягает мышцы, но готовится отразить удар.       Ничего не происходит. Она чувствует, как воздух становится разряженней и легче, чище. Слишком странно, но Вельзевул заставляет себя не оборачиваться, не поддаётся любопытству и осторожности.       — Я прошу, Вельзевул, — мягко и ненавязчиво, окончательно сбивая её с толку. Гавриил вздыхает — редкость — наверное, сжимает и разжимает кулаки, зачёсывает волосы; Вельзевул пытается отгородиться от этого ведения, идёт к столу, чтобы свериться со списком, и краем глаза видит, что права. — Я люблю тебя, — говорит, и от неожиданности и нежности в его голосе, она едва не спотыкается. — Знаю, что в Начале испытывал к тебе определённые чувства. Может, они были взаимными, исходя из того, что воспоминания об этом ты у меня забрала. Я знаю, что будущего для нас с тобой нет, поэтому прошу вернуть мне наше прошлое.       На такое просто нельзя промолчать, она обязана что-то ответить. Только что? Глупый вопрос.       — Нет, — говорит уже вслух, отрываясь от списка и разворачивается, проходит к задней двери, ведущей в архив Третьего Круга. И ни секунды не сомневается, что Гавриил последует за ней. Снова ощущает напряжение.       — Ты не имеешь права так поступать! — восклицает, недовольный и тем, что приходится догонять.       — Я демон.       Она не может сдержать ухмылку — отговорка от всего на свете, от любого действия.       — Демон, ангел или человек — мне всё равно. Это подло даже для тебя, — как будто сплёвывает.       Это не в твоём стиле, — очевидное невысказанное. И колющий Суть вывод: я так хорошо тебя знаю. Самое время предаться отчаянию, но Вельзевул давным давно закрыла для себя эту дверь.       — Мне тоже всё равно, — пинает дверь в архив, и та отзывается треском, едва не разлетаясь в щепки — слишком Вельзевул зла.       — Ты вернёшь мне мои воспоминания.       Звучит как угроза, и Вельзевул становится смешно — лучше, чем злость, проще. Она раскладывает свитки по стеллажам в хронологическом порядке и решает нащупать в Гаврииле рычаг, способный закрыть тему до скончания времён.       — Что ты сделаешь, Гавриил? — не игриво, устало. — Уничтожить не сможешь, тогда точно ничего не узнаешь. Пытки бесполезны, я познакомилась с Адским огнём. На компромат Люцифер внимания не обратит — не найдёт у тебя мотивации, а в остальном он прекрасно знает о моей лояльности, не забывай про Договор. Будешь торчать здесь? — она позволяет уголку губ дрогнуть, смотрит на Гавриила — свитки закончились. Он стоит, сложив руки на груди, она же свои разводит, показывая превосходство: — Михаил доберётся до тебя быстрее, чем я начну раздражаться.       Он не думал ни секунды над ответом, как Вельзевул надеялась.       — Возьму то, что считаю нужным без твоего разрешения.       И на миг его глаза сверкают Небесным огнём — без сомнений и чувства вины. Потом он обнимает Вельзевул резко и крепко, впивается в её губы своими настойчиво жарко, но всё это меркнет в считанные мгновения под напором обжигающей благодати и любви. Ошеломляюще сильной, заставляющей колени Вельзевул подогнуться, Суть сжаться глубоко внутри в жалкой попытке избежать болезненного прикосновения. Она уже не чувствует веса тела и то, как сильно руки Гавриила сдавливают её, не чувствует тепла — только дикое желание бежать. Сквозь зажмуренные веки проникает слепящий свет, отрезвляющий. Крылья. Со связной мыслью контроль вернуть легче, Вельзевул тянется руками к лопаткам Гавриила, вцепляется ногтями в крылья, рвёт кожу вместе с перьями и вгрызается пальцами в плоть снова, не давая Гавриилу оттолкнуть её. Он не сдерживает крика, она выворачивается, ускользает от его рук, но сил сломать кость или выдернуть её из сустава не хватает. Отпихивает от себя, даже не пытаясь открыть глаза, и слышит грохот врезавшегося в стеллаж тела, громкий шорох посыпавшихся свитков, пятится сама и врезается спиной в стену, окровавленные руки скользят по шершавому камню.       Кожу жжёт неимоверно, жжёт Суть, словно её снова макнули в раскалённую серу и подожгли, и дышать, как привыкла, Вельзевул не может, слушает тяжёлое колотящееся сердце оболочки; шипение и возня Гавриила остаются на периферии сознания, глухие и не важные.       — Проваливай! — рычит она, видит смутно очертания его фигуры. Он смотрит на неё прямо, она чувствует, что зло и даже обиженно — так несправедливо Вельзевул поступила. Ему не добиться от неё желаемого, а уйти не позволяет гордость, и он стоит, полыхая гневом и пряча за ним безысходность.       Вельзевул хочет, чтобы он свалил или нашёл способ заставить её вернуть воспоминания. От этого волна ярости поднимается стремительно, наполняет помещение — и Вельзевул даже не пытается сдержаться, вопреки обыкновению. Она питает свою ненависть образами Падения, и только что случившимся, и словами, о которых Гавриил не помнит, и сотнями лет подавляемой агонии. Этой силы хватает, чтобы архангел сложил крылья и исчез, о чём бы он там ни подумал.       Мыслью приведя архив в подобие порядка, Вельзевул возвращается в кабинет и падает на стул, роняет голову на руки, сложив их на столе. Теперь она может прочувствовать боль от ожогов — вздулась и горела Суть, тонкая кожа губ расплавилась, волдырями изошли плечи и предплечья, шея, грудь, живот и спина. Неожиданной была волна и слишком сильной, чтобы не причинить увечий, но острое и колючее притупляется, слезает засохшей кровавой коркой, вскрывая мягкое удовольствие. Вельзевул погружается внутрь себя, возвращается в тот момент, ощущая всё снова. Объятия и поцелуй из воспоминания, как удар сквозь одеяло — приятная ласка. И сердце снова сбивается с ритма, а на языке чувствуется неуловимая сладость. Стирается злость и ненависть, приоткрывается дверь в прошлое, где было место любви и нежности, где Вельзевул могла наслаждаться этим в открытую. Где она была до невозможного наивной и глупой — настолько, что всему позволила пойти прахом.       Она так не хотела, чтобы он её забывал, хотела остаться чем-то важным в его жизни… Не то чтобы сама всё испортила, лишив его воспоминаний, обозлённая и резкая — она не сожалеет. Может, немного. Может, даже об этом. Уходить было обидно и больше — от осознания необходимости, о том, что иначе никак, слишком больно, слишком сложно. Выбор был сделан, теперь идти нужно только вперёд, назад дороги нет — но посмотреть можно?       Гавриил сказал, что все чувства и встречи были ошибкой, что она недостойна быть ангелом, что ни видеть, ни слышать он её больше не желает. Сейчас она его за эти слова уже не винит, сама говорила много чего. Что он слепой и думать не умеет, что Самаэлю он не ровня, мешала его Веру и Любовь к Ней с грязью. Но тогда она просто выполнила его желание, пользуясь силой серафима, и ушла за Самаэлем, нести на Небеса новый порядок. Потом Пала, не случайно налетев на меч Гавриила.       Глупо думать, что ничего не изменилось. Если Гавриил уверен, что они любили друг друга до Падения, значит, он предполагал, из-за чего это случилось, почему Вельзевул забрала воспоминания и не думала отдавать. Если он полюбил её снова и признался в этом, значит всё простил. Может, даже себя. Вельзевул усмехается, открывает глаза, с неохотой признавая: если она простила его, уже не было смысла держать воспоминания при себе.

***

      Гавриил не стыдится, а всё, хоть как-то похоже на угрызения совести, прячет глубже, чем сможет потом достать — не думая. Думать он устал и особенно о причинах поступков Вельзевул. Он хочет её ненавидеть, как должен, но это выше его сил и Сути. В конце концов, он ангел, пусть и совершивший множество ошибок — и каких именно думать тоже устал. И отсутствие самых важных воспоминаний вряд ли сильно усугубляло ситуацию.       Но ему так отчаянно хочется знать, что именно они натворили, что ужасного случилось, если Вельзевул ушла, забрав с собой всё? Ранил ли он её так же после, рвал ли старые шрамы? Он хочет знать, чтобы больше не делать, не повторять, но может только ступать осторожно по краю утёса, балансировать на натянутой над обрывом верёвке с переменным успехом. Он не падает вниз сам, он сталкивает туда Вельзевул.       Он не верит на самом деле, что между ними всё сгорело, что ничего восстановить нельзя — надеется, что его веры хватит на них двоих.

***

      Когда они встречаются в следующи раз, Вельзевул старательно делает вид, что ничего не случилось. От неё веет морозной чернотой и сыростью, она и слова не говорит не по делу — точно они не привыкли к шуточным и нет перепалкам, точно вечно толкать его в спину не было её любимым занятием. На несколько мгновений Гавриилу кажется, что всё действительно было ошибкой, развеянной звёздной пылью — не больше. Но внутри поднимается волна тёплого, противится сумраку Вельзевул, раскрашивает горькие мечты.       С делами они расправляются удивительно быстро, и за этим больше не последуют язвительные шутки и разговоры обо всём на свете. И Вельзевул словно только сейчас замечает Гавриила, смотрит на него пристально исподлобья — не отпускает. Но молчит.       — Что ты смотришь? — не выдерживает Гавриил. — Извиняться я не собираюсь.       — Я тоже, — она пожимает плечами. — Стой на месте.       Вельзевул подходит к нему, тянется ладонями к вискам и заставляет наклониться, касается его лба своим — и чувствует, как замирает его дыхание. Она позволяет чужим воспоминаниям перетечь из разума в разум. Гавриил давится воздухом, хватается за её запястья и сжимает, пытаясь удержаться.       Новое старое заменяет привычное, и Гавриил не понимает, как мог верить во всё это, как сразу не понял, что что-то забрали — что-то настолько важное. В сознание приходят слова и жесты, объятия и полёты, касания перьев кожи и смущённые поцелуи, приходят мысли страшные и не очень, светлые и тихие, озлобленно чёрные; приходят неверные решения и обида. И нет сейчас сил осознать всё, не хватает времени, чтобы ответить до того, как Вельзевул прощается и уходит.       Ему остаётся только безразличие в её глазах и маленькая вечность, наконец вернувшаяся на место.       Гавриил проживает каждый момент заново, погружается в себя глубоко. Всё давно знакомое кажется новым, всё неизведанное — родным. Он разгребает ворох чувств и эмоций, продирается сквозь крики и шаги, и находит чужое. Каждое воспоминание — с налётом чувств Вельзевул, её злости и обиды, её радости и сожаления — последнего так много, что впору задохнуться. Гавриил только не может почувствовать, о чём. Ему до зуда под кожей важно узнать, но его письма Вельзевул игнорирует, а рабочих поводов для личной встречи, как назло, нет. Терпения ждать не хватает, и он спускается в Ад без пропуска, давая всем демонам разрешение напасть на себя безнаказанно. Но в тесных коридорах от него отшатываются мелкие, а старшие не встречаются. До самого кабинета Вельзевул.       Он заходит без стука, игнорирует Дагон и приветствие.       — О чём ты сожалеешь? — выпаливает, но спотыкается о чувства и замирает, почти отражая ошарашенный вид Вельзевул.       — Какого чёрта, пернатый мудила? — жжужит она. — Жить совсем надоело, я понять не могу?       — Мне надоело твоё молчание. Сначала ты забираешь мои воспоминания, и мне приходиться забирать их чуть ли не силой, теперь ты отказываешься разговаривать.       — Поэтому и забрала, чтобы ты не зудел над ухом. Отвяжись, а?!       В её голосе проскальзывает усталость, и глаза не горят бешеным раздражением. Возможно, она даже не попытается его убить.       — Прошу, Вельзевул, — шепчет так мягко, насколько может, и сам чувствует, как колет Суть. — Поговори со мной. Мы много дурного сказали друг другу, но дай шанс начать сначала. Я так скучал по тебе.       Вельзевул отворачивается к столу, выдыхая.       — Ты действительно думаешь, что у нас получится? Это такое дерьмо, вспомни хотя бы последние две тысячи лет.       — Я думаю о том, что не хочу причинять тебе боль. И верю, что ты тоже не хочешь. Это значит, что у нас должно получиться.       Только сейчас Гавриил понимает, что не для себя разрешения просит, что не ему Вельзевул запрещает любить — себе из-за какого-то фантомного страха. Он не хочет заставлять её, но не может оставить распятую непониманием, неизвестностью, старой болью. Подходит тихо и склоняется, целует в макушку, осторожно обнимает, тонко чувствуя её сомнения. Берёт её руки в свои — горячие, грубые, сейчас хрупкие.       — Я люблю тебя, — шепчет Вельзевул, откидываясь ему на грудь и прикрывая глаза. — Я сожалею о том, что забрала твои воспоминания, — на горьком выдохе с перехваченным виной горлом.