Ночь

      Время назад было до боли сладко, сейчас Вельзевул Пала во второй раз. В её существовании никогда не было смысла — она не тешила себя глупыми надеждами, но даже не думала переживать. Теперь поводов для жизни стало на много меньше, и облака над головой перестали смеяться.       Ей не нравится вспоминать. Она жила слишком долго, чтобы помнить всё, а то, что оставалось в голове было пропитано Гавриилом. Его запахом, его нежностью, его злостью. Они ненавидели друг друга как любили, трахались упоённо под звёздами, обещая повыдергивать крылья. Иногда Вельзевул позволяла себе зарыться в пушистые перья пальцами; иногда Гавриил прижимался щекой к её виску. Сейчас — ничего. Сейчас — пустота, во сто крат хуже той, что появилась из пепла сожжённой благодати много тысячелетий назад.       Кто знал, что будет так больно, когда он не ответит? Когда абсолютно всерьёз поморщится при её виде — когда она совершенно серьёзно посмотрит сквозь него? Они слишком стары, чтобы закрывать двери перед носом навсегда; но Вельзевул чувствует, что больше ничего не будет. Ни прикосновений, ни взглядов, ни слов. Зачем размазывать людские жизни по стенам, если нет никого, кто смог бы тебя остановить? «Делай, что хочешь» «Её раб»       Вельзевул хочет уйти, только некуда. Была бы она человеком, могла бы переехать в другой город, в другую страну. Выучить новый язык, сменить имя и профессию и бежать, бежать, бежать… Ловить воздух руками и наслаждаться каждым мгновениям свежести. Бежать Вельзевул некуда. Он — везде, всегда. Только дальше, чем он есть, от него не уйти.       Вельзевул могла бы стать человеком. Плюнуть на Ад, начудить документы и печь пироги с мясом на окраине какого-нибудь Средиземноморского городка. Где вместо белых крыльев — солнечное тепло, где голубой вместо фиолетового, где вино и рыба вместо поцелуев. Где всю оставшуюся вечность можно потратить, признаваясь самой себе в том, насколько необходим Гавриил. Где она сможет забыть о нём наконец, оборвать все нити без остатка.       Она сидит на крыше какого-то небоскрёба. Москва-сити, Нью-Йорк или всё-таки Эл-Эй? Она не помнит. Она болтает ногами в воздухе и пьёт сливочный ликёр. Заканчивается только одна бутылка, а огоньки уже плывут, сливаются друг с другом и растворяются в темноте. Внизу шумят машины-полуночники, кто-то даже сигналит…       Почему?..       Им стоило быть аккуратнее; ей не стоило думать, что что-то ещё осталось — с того времени, когда они впервые отвернулись друг от друга. Казалось бы, уж не ей, демону, правой руке Люцифера, надумывать романтику там, где было место только для похоти и привычки. Всё дело в привычке. Но её одной оказалось катастрофически недостаточно.       Им стоило быть умнее, чуточку прозорливее. Определённо честнее друг с другом. Тогда бы Вельзевул не думала, что за всем скрывалось что-то важное, что они оба просто не поняли, потому и позволили себе всё разрушить.       Если бы Вельзевул была человеком, она бы разрыдалась, кричала бы в подушку и била стены ногами, хлопала дверьми. Но внутри неё остаётся только огромная пустота, где нет ни сил, ни ярости, ни желания.       В её жизни никогда не было особого смысла, но украдкой наблюдая за спящим Гавриилом, нежась в его тихих объятиях, она могла отвечать на тысячи «Зачем?» хоть что-то, кроме Великого Плана. Он рухнул, а Гавриил остался — словно мог остаться навсегда — но сейчас нет и его — и вопросы остаются совсем без ответов, и не существует больше ничего — ни пространства с запахами и вкусами, ни времени от заката до рассвета.       Было бы проще, если бы чёртов архангел сдох в битве или по собственной глупости. Можно было бы очертить линию, не мучиться недосказанностью, неповоротливостью нелепого решения. Можно было бы закрыть глаза и плыть по течению, зная, что ничего не исправить, доверяя неисправимому. Только Гавриил жив, злится где-то и обижается, не думает о ней — а её грудь не сковывает липкий страх одинокой вечности — но распирает предчувствие горечи, что не оставит никогда больше, и дурной надежды, что одним словом или взглядом можно повернуть часы, сдвинуть стрелку на секунду назад — и всё исправить. Не сказать, не сделать, не закрыть, не порезать.       Вельзевул закрывает глаза, представляя, что Гавриил появится на крыше сейчас. Они не виделись так давно. Он окликнет её, и голос прозвучит непривычно тихо и взволнованно, спросит, в порядке ли она, и сядет рядом, шурша тканью костюма. У неё внутри что-то сожмётся болезненным спазмом до желания выплюнуть сердце и лёгкие. Но она только кивнёт и положит голову ему на плечо, наконец доверяя большую тайну: он нужен ей. Он обнимет её крепко, доверяя свою: она нужна ему. Так просто, так сладко.       На деле же поднимается ветер. Вельзевул замахивается, кидает бутылку, но не слышит, как она разбивается далеко внизу. Она чудесит блокнот и ручку, пишет записку — про время, про необходимость, про встречи, и сжигает, отправляя. Но вместо запаха озона ей на брюки падает пепел и догорающие ошмётки бумаги.