Ночь

      — Тебе просто нужен был повод, чтобы добраться до моих крыльев.       Вельзевул скалится и целует его у лопаток в доказательство. Гавриил нервно поводит плечами, шурша распушенными перьями.       — Не переживай, я не хочу лишать тебя самого дорого.       Гавриил задыхается желанием сказать, что самое дорогое — это она. Он просто позволяет ей творить с крыльями всё, что вздумается, и ведь знает, что она не собирается вредить. Сердце болезненно колет от осознания, что нет и не может быть в её желаниях и действиях ничего светлого и чистого — но это есть у него. Наверное, им на двоих хватит.       Вельзевул кроме его перьев под своими пальцами не замечает ничего. Укладывает, расчёсывает, смазывает, выдёргивает обломанные и старые — потому что не умеет исцелять. Она ещё никогда не была так нежна и аккуратна, и Гавриил знает, что от сосредоточения её лицо напоминает треснутую карнавальную маску, что дышит и моргает она через раз.       Не знает только, как сжимается её Суть и как горят ладони от внутреннего жара, которому не давали выхода много лет. Вельзевул не может оторваться от мягкости пуховых перьев, от переливчатого серебра и золота у оснований, от тепла кожи. Зарывается пальцами, утыкается носом в лопатки — сейчас Гавриил больше пахнет тяжёлым маслом, но всё ещё безумно родной и близкий — и она не может надышаться, отпустить, когда наконец-то взяла в руки, припала губами к пряности. Она обнимает его, прижимает к себе крепче и не сдерживает сдавленного мычания. От наслаждения почти больно, остро; Гавриил накрывает её руки своими. Что бы ни было между ними, сейчас самое время сказать, что есть на самом деле.       Гавриил расцепляет объятия, пропуская холод меж тел, заставляя Вельзевул недовольно сморщиться, но в мгновение ока разворачивается к ней, не пряча крылий, берёт за руки.       Она смотрит непонимающе строго.       — Я люблю тебя, — выпаливает, так и не придумав, что скажет дальше, как объяснит. Вельзевул только пожимает плечами, кривит губы, не позволяя надежде пробиться. — Не потому, что я должен чувствовать любовь ко всему и это естественно для меня, но ты стала значимой частью моей жизни и…       Звучит неправильно; хмурость на её лице — неправильно. Вельзевул обрывает сбивчивые слова, пытаясь выдернуть руки:       — Да успокойся, можешь не объяснять это, — сама бормочет, отводит взгляд. Гавриил держит её.       Он надеялся, что она ответит взаимностью, что случится чудо, пока он будет рассказывать, какой важной она стала для него — что поймёт, ответит. Но она будто не замечает самого главного, будто не хочет — потому что не знает, на что похожа любовь, не помнит — его любовь к ней.       — Нет, это нужно объяснить, потому что я — люблю — тебя, — он не знает, как сказать правильно и точно. Открывает Суть, вываливая на Вельзевул всё без остатка. — Просто почувствуй.       Его внутренний свет режет глаза, жжёт кожу, но Вельзевул смотрит с широко распахнутыми глазами, не веря. Ещё три секунды оцепенения, пока ошеломляющее облако благодати не проникнет внутрь, не наполнит всё опустевшее, ссохшееся — уже забывшее, что это такое. Вельзевул сжимает руки Гавриила до белых костяшек, до боли — своей и его, жмурится, задыхается — слишком много, слишком неожиданно, слишком остро проходится его любовь по её пустоте, взывает к такому же раскалённому, пробуждает от зимней спячки.       — Ты в порядке, Вель? — шепчет Гавриил, склоняясь к ней, но Вельзевул не слышит. Всхлипывает сдавленно, клонит голову к груди, и он чувствует, как горячеет её кожа — до ожогов.       Она тянет руки к груди, чтобы вырвать надувшееся, колючее — страшно взорваться. Но тело и Суть уже не справляются, валятся костяшки домино, погребая всё под собой, растягивается синяя резина; уже неизвестное, но искреннее, своё выходит обжигающими слезами, крупными каплями течёт по щекам и падает на руки, на колени, стекает по подбородку на ключицы горьким, чёрно-красным.       Гавриил усаживает Вельзевул к себе на колени, крепко-крепко прижимает, качает, убаюкивая ломающегося демона.       — Я не знал, что будет больно, — просит прощения и уже не светит, но Вельзевул всё рыдает, всё скручивается, пытается выпустить, выдрать — не получается до конца. Она цепляется за его плечи, за крылья, скулит, как побитое животное и не может сказать, как сильно ненавидит.       Её неумелая любовь прожигает его, саднит по Сути, хлещет — и Гавриил соображает быстрее, как помочь. Разворачивает Вельзевул к себе лицом, укладывает руки к себе на бока, заставляя обнять.       — Давай, — объясняет, обхватывая ладонями её лицо, — это как со всем остальным: прочувствуй и отпусти. Я заберу лишнее.       У него просто не хватает смелости сказать точное: «Чувствуй любовь ко мне осознанно». Ему бы только нащупать хоть тонкую нить, хоть флёр её эмоций, чтобы ухватиться, вытянуть лишнее болезненное. Пусть с любовью он так никогда и не делал — не по-ангельски и даже не по-человечески. Он гладит её по спине, укрывает крыльями и прилипает Сутью, освобождая. Её любовь неистова, кипящей смолой выстилает внутренности Гавриила, расплавленным свинцом и отравленным спиртом. Её маленькое тело дрожит в его руках, и Гавриил прижимает его к груди крепче, чтобы самому удержаться — и удержать их обоих в этой реальности. Он молчит, стиснув зубы, не давая чувствам вернуться к Вельзевул и снова навредить ей. Но думать под шквалом эмоций тяжело — только ощущать их Сутью, каждой клеткой тела. Бояться, что это закончится и вернётся ледяная пустота.       Но когда всё стихает, когда уже не рвёт на части — ничего не уходит. Вельзевул ещё дышит тепло, но спокойно, вяло проходится ладонями по спине, перебирает перья. Что-то шепчет еле слышно, будто бы молитву.       — Всё хорошо? — спрашивает Гавриил, приглаживая её волосы.       Вельзевул кивает:       — Спасибо.       Никто не знает, что делать дальше, но тишина звуков и действий кажется ужасающе тяжёлой. Гавриил хочет её заполнить хоть чем-то, хоть как-то, чтобы быть уверенным: Вельзевул не исчезнет.       — Я не знал, что демоны могут любить.       — Я не знала, что ангелы могут любить кого-то одного.       Гавриил не сдерживает горького смешка, смотрит на Вельзевул — и она улыбается по-настоящему. Какие это всё глупости…