Ночь

      Вельзевул покорно сидит на коленях. Вокруг — толпа ангелов; на их обнажённых мечах, на их белоснежных одеждах и крыльях — кровь, их перья и волосы растрёпаны, и на дне зрачков лишь пустота. У Вельзевул крылья от запёкшейся крови почти чёрные, опалённые яростью и обидой, осыпаются пеплом. Она смотрит ровно перед собой, и во взгляде — отчаяние такое, что впору захлебнутся.       Гавриил смотрит на неё в оцепенении и задыхается.       Богиня стоит в отдалении, немо и сурово взирая на детей своих, но слова ей не нужны. Она прожигает дыры в самой Сути, Она выжигает всё до самого основания — не оставляет в душах предателей ничего. Ангелы избавляют их от последнего.       В руках Гавриила обоюдоострый меч, холодный и крепкий, потому что у самого Гавриила остался лишь страх.       Михаил и Уриил смотрят на него, уже подзывая ближе, напоминая о высшем долге, о святой обязанности. Гавриил не понимает, когда в Любовь поместилось столько непринятия и злости. Когда в Её образе стало так много равнодушия.       Он на Неё оглядывается, подходя к Вельзевул, сжимает меч крепче. Не верит. Встаёт ровно за спиной, и Вельзевул расправляет шестёрку крыльев, по которым уже не струится золотой свет, и все глаза закрыты, залиты кровью и обожжены.       Вельзевул смотрит на Богиню прямо, хмуря брови, и Богиня хмурится в ответ. Мурашки ползут по спине Гавриила, и он поджимает крылья и смотрит тоже, — но в ноги. Ведь Вельзевул не стыдно, и каяться она не собирается, не чувствуя за собой вины — лишь мир, который она знала, разрывается до конца.       Голос Гавриил отчего-то слышит лишь в своей голове. Вельзевул молчит и на силу открывает многочисленные глаза — они все голубые и бездонные, как два на её лице; заплывшие и невидящие, тысячи глаз молят немо и плачут золотом. Голос кричит и плачет тоже: о любви и уважении, о холоде, о справедливости, о боли и смерти. За слезами — крупицы надежды, как звёздная пыль у Вельзевул на ладонях — давно стёрлась.       Гавриил заносит меч, не чувствуя заледенелых пальцев. У него нет выбора.

***

      Вельзевул собирает себя по кусочках. Она не учится новому, она уверяется в хорошо выученном старом: ты на всём свете один и сам должен за себя постоять, а любовь — всего лишь иллюзия. Мир жесток и несправедлив, и глупо пытаться его изменить, если в конце тебе всё равно отрежут крылья.       Проходит много времени. По земному, наверное, лишь пара десятилетий, но в Аду всё едино — вечность, без начала и конца, без запятых, словно несколько бессмертных жизней. Вельзевул изредка вспоминает Гавриила тогда, когда, кажется, уже забыла боль, и стёрлось из памяти всё остро-холодное, — когда на Земле происходят очередные чудеса. Она сталкивается в памяти с его фиолетовыми пронзительными глазами, и спину сводит судорогой.       Крылья как будто бы шуршат на ветру.       Она помнит, что он смотрел на неё со скорбью и сожалением, и она будто бы читала на его тонких губах «Прости». Он признавался ей в любви и обещал вечность, зная, что не сможет исполнить, — и опустил меч, разрубая плоть и кость, не сказав ни слова.       Она молила. Тоже молчала — от глупой ли гордости или понимая, что слова сгорят под взглядом Богини, утонут в Её Слове.       Вельзевул не душит в себе желание подняться и прикоснуться к Гавриилу, спрятаться от боли и смерти в его объятиях, потому что не верит. Потому что его слова никогда не окажутся правдивыми против Неё. И ей самой, обожжённой Адом и грубо обтёсанной, это больше не нужно. Постепенно всё стирается под натиском приближающегося Армагеддона.

***

      Гавриил спускается на Землю лишь несколько раз, чтобы передать пару известий людям, но он не хочет задерживаться в этом противоречивом месте, не хочет пятнать белоснежные одежды сверх меры, не хочет пускать в Суть вины больше, чем на нём есть. Вспоминать о неудобной боли не хочет. Но нечто продолжает глодать кости и набатом бить в голове. Гавриил не может выкинуть ничего из памяти, не может оставить за спиной — там белые крылья; у Вельзевул — шрамы.       У него всё ещё не хватает смелости, чтобы остаться на пару мгновений дольше и разыскать Вельзевул, попросить её о встречи. Он страшится заглянуть в её глаза и увидеть там лёд и прозрачное равнодушие, ведь ничего другого он не заслуживает. Ничего другого он не ждёт и не знает, как всё исправить. Ему остаётся надеется только на Армагеддон, который должен исцелить всех раненных и очистить все грехи — выжечь ли огнём, утопить ли в святой воде, но всё рассыпается прахом, когда Антихрист рассеивает Всадников.       Мир трещит по швам и осыпается пылью, когда Гавриил наконец видит Вельзевул. Хмурая и чёрная, она будит в нём застарелый страх, пронзает голубым безучастным взглядом и не скрывает неприязни. Он старается не замечать, не возвращаться мыслями на шесть тысяч лет назад, не помнить хотя бы сейчас, что всё ещё любит, что она была единственным, в чём он нуждался.       Он снова чувствует на себе суровый взор давно покинувшей их Богини, снова борется с самим собой, пытаясь сказать то, что должен. И так не вовремя вспоминает, что в Великой Битве придётся убить Вельзевул, и последние её глаза закроются, стихнет голос, и что-то в самой Сути сгинет, сгниёт, стаскивая за собой кожу. Вселенная не оставила ему никакого другого выбора, кроме как прийти к Вельзевул.       Они говорят друг другу едва ли десяток слов, стоят плечом к плечу и напротив не больше пяти минут, словно оба желают поскорее убраться отсюда. Гавриил знает, что на Небесах его ждёт десять миллионов ангелов, их не то гнев, не то разочарование, а в его голове вертится и колется лишь осознание величайшей ошибки.

Я хотел бы казаться Кем-то нужным и смелым…

      Немногим позже им приходится сидеть за одним столом и решать, как быть дальше. У Гавриила слова стынут в горле и звучат тихо неудобно, словно всё происходящее — иллюзия, сложенные из картона декорации — лишь мираж в дрожащем от жары воздухе, хотя за окном накрапывает дождь — как накапливается тревога и растерянность с каждой встречей. Тяжесть прожитых лет давит ему на крылья и плечи, оттягивает руки подобно мечу, но Вельзевул сидит напротив спокойная и сосредоточенная, и на её лице нет и тени глухой тоски.       Гавриил хотел бы, чтобы всего этого не случалось. Чтобы он не предавал её, чтобы не было шести тысячелетий порознь, забытья, когда он не знал, что с ней происходит, как сильно болят её раны и как они заживают, как она учится ходить с ровной спиной и обходиться без мягкости облаков под пальцами. Он бежал от этого слишком долго, но не спасся.       Гавриил протягивает Вельзевул руку, не смея даже робко улыбнуться. Раскрытая перед пустотой ладонь пугает его больше, чем сжатая до белых костяшек рукоять.       Вельзевул смотрит пронзительно и вкладывает свою руку в его.

Разреши мне касаться…