Ночь

      Вельзевул сидела на садовых качелях в чёрной толстовке, накинув капюшон и закутавшись в плед. Плед, как и качели, были зелёных оттенков — как и всё вокруг, кроме тёмно-коричневых прожилок-деревьев, ещё не до конца распустивших листву. Стоял конец апреля, накрапывал дождь, пахло липко, сладко и просторно, тучи оттеняли свежую пестроту зелени, и Вельзевул темнела на всём этом мрачным пятном. Мир расцветал в прямом смысле слова, но и это, против обыкновения, настроения не поднимало. Вельзевул думала о том, что как бы всё ни налаживалось, для неё это не имело смысла.       Ненависть затапливала её тихой, но упрямой волной за эту мысль.       Ведь нельзя зацикливаться на чём-то одном, это не доводит до добра. Но Гавриил, как и все ангелы, любил повторять про саморазрушающееся зло, и должна же она была хоть в чём-то оправдать его ожидания. Не то чтобы он много чего от неё ждал. В последнее время как раз казалось, что ничего — ничего настолько, что становилось обидно. Он не ждал от неё писем, не ждал встреч, не ждал слов поддержки, не ждал рассказов про Адские нововведения, не ждал её объятий — и уж тем более не ждал, что чего-то ждала она.       Когда-то Вельзевул поклялась себе, что не будет ждать. В конце не было ничего, кроме разбитых надежд, кроме Падения, кроме сломанных крыльев и опустошённой Сути, и это слишком хорошо научило, что ничто не бьёт больнее, чем разочарование в самом желанном. И Вельзевул не ждала, не надеялась, пока Гавриил не научил её обратному, не уверил, что чудеса случаются. По крайней мере, если их творит один конкретный архангел.       С ним она чувствовала себя в безопасности. Он берёг её крылья и Тьму, читал её взгляды внимательно и понимал даже то, что она не говорила в слух. Она старалась говорить. Она грела его вечно холодные руки, она всегда приходила первая, показывая как выглядит ответная любовь. Она чувствовала себя нужной, когда он брал её Адский, обжигающий огонь, когда он спрашивал о деталях, и они вместе осознавали местоимение «мы».       Вельзевул чувствовала бесконечную благодарность за своё и его терпение к ним — и так они смогли не потерять слишком много времени. Каждая минута казалась драгоценностью — и отчасти это объясняет, почему сейчас она переживала так сильно.       Она знала, что у него могли быть сложности после не-Армагеддона, даже гораздо больше, чем у неё. Он мог свалиться в экзистенциальный кризис, в кризис веры, кризис самоопределения, в конце концов, на Небесах могла разразиться междоусобица из-за этого очередного туманного пророчества Богини — на которое все возложили слишком много надежд. Могло случиться что-угодно кроме того, что любовь подошла к концу.       Но он мог сказать об этом. Намекнуть чуть яснее. Сказать. У них же не было с этим проблем. Они доверяли друг другу.       Конечно всё, что касалось Богини и непостижимого, было для Гавриила больной темой, делало его настолько уязвимым, что Вельзевул начинала благословить своё Падение и здравый разум, но они же не обязаны были обсуждать это подробно. Она могла промолчать — она научилась молчать по этому поводу, давая Гавриилу столько пространства, сколько ему было нужно, чтобы оставаться уверенным в себе и своей Вере.       У них было много проблем. Много ссор и молчания, много недоверчивых взглядов и невысказанных вопросов, ожиданий удара. Постоянные стычки в самом начале, которые, иногда казалось, не отпустят никогда...       Глухая тревога снова заворочалась на дне желудка и тяжело скатилась ниже. Вельзевул сморгнула. Запах стал пронзительнее и, показалось, несколько капель упало на тент.       Хотелось дождя.       Гавриил всегда приходил с дождём, с грозами и громом, и Вельзевул закатывала глаза на то, что его волосы не трепал ветер и пряди не прилипали ко лбу от капель. Она ерошила его причёску пальцами и приглаживала потом под его строгую улыбку, сквозь которую проглядывала влюблённость. Одно тысячелетие проходило за другим, а он всё смотрел на неё вот так: с лёгким прищуром, изгибая тонкие губы и чуть склоняя голову, и в Вельзевул всегда просыпалось желание крепко его поцеловать. И она целовала, и он прижимал её к себе, и целовал в ответ, заправляя вьющиеся от влаги пряди за ухо.       Последние несколько месяцев они не виделись. Вельзевул не могла назвать какой-то определённый день, когда всё пошло не так. Сначала они оба были слишком уставшими и загруженными, чтобы обращать на это внимание. Потом Гавриил хмурился, поджимал губы, потирал переносицу и пытался разгладить морщины на лбу, вздыхал тяжело; он не замечал вопрошающего взгляда Вельзевул, не слышал еë тревоги и отмахивался кивком головы и глухим «ничего». Нормально. Встречи становились реже, поцелуи короче и объятия холоднее…       После Рождества, которого не должно было быть, Ад взбунтовался, и Вельзевул стало не до тепла. Зима была одинокой, а ранняя весна — бессмысленной.       Это казалось такой мелочью, такой глупостью! Что значат эти восемь месяцев против пяти тысяч лет? Что значил покой этих лет против разорванного на части мира?       Вельзевул плотнее закуталась в плед и сама себе стала напоминать нахохлившуюся пичужку. Гавриил бы счёл это милым, поцеловал бы еë в лоб, а она бы сильнее вжала голову в плечи и посмотрела исподлобья, прежде чем потянуться за поцелуем. Вельзевул прикрыла глаза, отдаваясь воспоминаниям, отчего-то жгуче-горьким, проходящимся по нутру наждачкой. Как будто ложными. К ненависти примешалась тошнота.       Гавриил появился с короткой вспышкой молнии, и Вельзевул вздрогнула и напряглась инстинктивно. Он улыбнулся натянуто и, медленно подойдя к качелям, сел на другой край, не покачнувшись.       — Привет.       Вельзевул хотела сделать вид, что успела уснуть за эти несколько мгновений, но Гавриил бы на это не повёлся.       — Привет.       Она посмотрела на него, едва повернув голову, не зная, что ощущать. Она думала, что обида затопит её при виде Гавриила, такого обычного и почти беспечного, думала, что внутри станет теплее и легче, но этот день был похож на все предыдущие. Вельзевул поджала губы и, быстро переместившись, устроилась у Гавриила на груди, заставляя его откинуться на спинку качелей. Она поправляла плед рьяно, словно это он был виноват во всём, запутавшийся в ногах. Гавриил, удерживая качели, выждал терпеливо, пока Вельзевул закончит, и обнял её, крепче прижимая к себе.       — Я скучал, — прошептал он, и внутри у Вельзевул всё сжалось.       — И я, — только и смогла ответить и зажмурилась. Значило ли это, что теперь всё будет по-прежнему? Что это одинокое время было всего лишь недоразумением — это время, а не вся их жизнь? — После Рождества мне пришлось снова строить всех по стенке.       Гавриил кивнул, но ничего не сказал в ответ. Они молчали долго. Упали первые капли дождя, мелкие и осторожные, словно первые шаги навстречу друг к другу; Вельзевул подтянула плед, когда дождь заморосил сильнее, когда он стал барабанить по тенту качелей, лишь чудом не попадая внутрь. У корней деревьев быстро росли лужи, и от воды запах цветущей черёмухи перестал быть таким приторным. Вельзевул не знала, что ещё сказать, и она не привыкла просить; но ждать, пока Гавриил объяснится в свою очередь, становилось невыносимо, когда он обнимал её и тяжело дышал в макушку.       — Я не должен был отдаляться от тебя, — сказал он наконец, так тихо, что Вельзевул пришлось прислушиваться, чтобы различить слова сквозь шум дождя. — Я не хотел, чтобы ты пропала вместе со всем… остальным, но я просто не мог собраться… Я был слишком слабым.       — Сейчас тебе лучше?       — Не уверен. По крайней мере, на Земле всё идёт своим чередом, и лучше бы мне смириться с этим и перестать размышлять.       Вельзевул выпуталась из объятий Гавриила и села, чтобы посмотреть на него. Теперь он выглядел осунувшимся, как будто не провёл столько времени на Небе, в месте своей силы, окружённый другими ангелами и Музыкой Сфер… Он выглядел действительно жалко, как будто собирался Пасть. Вельзевул коснулась его щеки, словно вспоминая, какая его кожа была на ощупь, и удивилась колкости щетины, которая чудом никогда не отрастала. Сквозь тучи проступило солнце и коротко блеснуло в тёмно-фиолетовом в глазах Гавриила.       — Просто расскажи мне всё. И я расскажу тебе тоже, — она провела большим пальцем по его скуле, силясь улыбнуться. — Пусть это будет последний раз, когда мы сомневались друг в друге.