Ложные ценности

Холодный воздух слегка щекотал мои щеки, и я вздохнула, укутываясь в платок глубже. Фубуки, моя мать, скинула пальто на чистый снег, оставаясь в одном легком платье, и сестра последовала ее примеру. Того же от меня не требовали, зная, как я чувствительна к холоду, но презрение в глазах матери углядеть смогла. Я находилась в этом месте несколько дней, и уже могла понять, что такое отношение ко мне появилось из-за слабой причуды. Но кушанье мне давали, из дома не выгоняли, поэтому терпеть подобное я была в силах. Вот что занятное углядела я: Юки недолюбливает свою мать, только боится, и ослушаний от нее пока не предвидится. Кто знает, когда терпение дойдет до грани, и это всё выльется во что-то необратимое. Предо мною внезапно сформировалась фигура изо льда, чуть ли не касающаяся моего кончика носа, и я вскрикнула, делая шаг назад, но вступила не на мягкий снег, как предполагалось, а на что-то скользкое, отчего я не могла удержать равновесие и стала падать назад. Больно ударившись макушкой и копчиком обо что-то твердое, я все же упала, еле сдерживая слезы. Надо мною свисали множество обледенелых веток деревьев, что хоть как-то смягчило падение в моральном смысле: было довольно красиво. Пару секунд полюбовавшись этому, я все же встала, стряхивая со своего плаща прилипший снег. — Юки, не пугай сестру, — спокойно приказала мать, оглядывая меня, и, в чем-то удостоверившись, повернулась к сестре, которая прыснула в ладошку. В последние дни та совсем выбивается из рук. Пытается чего-то добиться от меня такими выходками, будто бы не я недолюбленный ребенок, а она. Хотя, справедливо сказать, что мы оба недолюблены, мне кажется, такой женщине, как Фубуки, понятие любовь и ласка не знакомы. И где отец, неизвестно. Вдова ли она, или же родила нас вне брака… От такого предположения у меня пробежали мурашки по коже. До сих пор помню, как все относились к таким детям. «Безбатешные ублюдки!» — кричали им вслед, бросая камень, целясь в голову. Если мы — незаконнорожденные, это ужасно, но, может, поэтому мы и живем в одиноком особняке без соседей. С другой стороны, откуда у одинокой женщины столько денег для этого, может ли, что ей присылает деньги наш отец? Нет, может и не так, каждый раз забываю, что в этом мире права женщин и мужчин равны. Хотя, если это так, почему мою сестру без ее согласия впутывают в брак? Не потому ли, что она омега? Но и моя мать омега, и та довольно властна. Этот мир довольно противоречивый. Стоит лишь вспомнить недавно прочитанную книгу об испорченной экологии планеты! Правда, мне ее надо было читать одновременно с книгой по астрономии, а перед этим спросить у горничной, где можно узнать о планетах. За эти пять дней, что я пробыла тут, узнала настолько много информации, что иногда она путалась между собой. Например, недавно я назвала Луну звездой, и Юки не упустила шанса хорошенько посмеяться надо мной, а на встречный вопрос, что же такое Луна, она замолчала, а я, Слава Богу, вспомнила, что это спутник. Казалось, голова должна болеть от того, насколько мой мир перевернулся, а ранее известная информация оказалась ложной, но каким-то чудесным образом это все уместилось в моей голове. Из тех же книг я узнала, что очутилась все же в ином мире. Нигде не было сказано ни о драконах, что проживали на опепеленных степях, ни о Древней Войне, что так пугала стариков, и это меня и обрадовало, и огорчило. Смог бы мой мир добиться таких успехов в науке спустя пару столетий? Этот вопрос так и остался без ответа, терзая меня неизвестностью. Но и то, что я не попала в далекое будущее, было неким облегчением. Мои родственники все еще живут, пусть и в другой реальности, дышат, радуются. Я не помню их лиц, голосов, да даже характеров, и все же какое-то тепло разливается в груди, когда я думаю о них. Я даже попыталась узнать, как работает «машина», на которой меня и повезли в особняк, но это оказалось слишком сложным для меня. Попыталась узнать у горничной, та оправдалась тем, что не знает «механику да физику». И тогда я открыла первую попавшуюся книгу по физике, еще больше ничего не понимая. Я имела понятие о математике, но «формулы» там были из сплошных букв, и даже было объяснение этому, но я, опять же, ничего не поняла и закрыла восвояси, решив изучить это в далеком будущем. Кстати, после этого вопроса горничная мне подала позже несколько книг, прозванными детской энциклопедией. Язык в них был гораздо более прост и понятен, чем та же история и астрономия, но и довольно скучен. Я их быстро изучила, убеждаясь, что нахожусь в совершенно ином мире. Чего стоит незнакомая мне совсем карта Мира? Животные мне были знакомы почти все, кроме тех, которые «домашние питомцы». Я и в своем мире не разбиралась в породах кошек и собак, считала, что это всего-то временная мода, но, видимо, не совсем временная, если тот мир пойдет по стопам этого. Растения… часть узнавала, часть — нет, часть носила другие названия, но я их узнавала по фотографии. Кстати о фотографиях! Я и про фотоаппараты успела прочитать, почти ничего не поняла, усвоила только самое основное, но удивилась очень. Собственно, я бы и продолжила изучать дальше содержание библиотеки, но меня заставили пойти на прогулку. Сначала очень разочаровалась, когда узнала, что вовсе это не обычная прогулка, а тренировка причуды, но, видимо, ко мне это не относилось, потому что сейчас я отошла на приличное расстояние от матери с сестрой, а меня даже не позвали назад. Вполне себе можно и прогуляться, почему бы и нет? Лес не звенел тишиной, а постоянно шуршал, хрустел снегом, постукивал по дереву своей живностью. Это меня успокаивало, перенося в неизвестные далекие мне времена. Хоть я и не помнила прошлую жизнь, но что-то явно знакомое было во всем этом единении с природой. И этот зимний лес был совсем не схож с тем, по которому я бродила перед смертью: единственное, что я помню из той жизни. Он был угрюм и страшен, укрывал от меня свои тропы, и впускал чертов в свои владения. От этого же леса мне было легко на душе, и я с удовольствием прогуливалась по нему, нежно проводя голой ладонью по стволам. И отвечали они мне не резкостью своего холода, а шероховатой прохладой, приятно ощутимой на коже. Я хотела вечность провести тут, но меня окликнули: — Сецуко, мы уходим домой! Уходить из этого невероятного места не хотелось совершенно. Пришлось, чтобы не разгневать мать. Когда я прошла обратно, мать одарила меня взглядом, кивнув, и откинула свои волосы назад. Из-за этого жеста я обратила внимание на ее волосы и непроизвольно глянула на Юки. У нас троих был один цвет волос, и сомнения, что мы родственники, не было. Хотя цвет глаз у всех разный, даже у нас с матушкой: у нее ближе к морскому цвету, у меня — к васильковому. Я перевела взгляд на кучу льда, собранной в одном месте, что портила красоту леса. Сестра даже не собиралась убирать за собой, накидывая на плечи плащ и отходя в сторону. На лице своего недовольства я не отразила, но не сказать не могла: — Юки, убери, пожалуйста, за собой. Своего бунтарства в этот раз она не проявила, а одним касанием превратила свой лед в небольшую горку снега. Я выдохнула, избежав очередной перепалки.

***

Хару заплетала мне косу, пока я пыталась читать книгу, но она иногда дергала пряди, и это постоянно меня отвлекало. Конечно, и мысли не было что-то ей сказать по этому поводу, так как она ни в чем не была виновата, да и по хорошему мне нужно было сидеть прямо, а не сгорбившись над книгой. С горем пополам она закончила с моими волосами и я, приклеив стикер (чудное изобретение!) на страницу, закрыла энциклопедию, встала с места и подошла к зеркалу, оглядывая новую себя. Без пышных волос было немного непривычно, но, думаю, мне все же шло и так, а может, это праздничное платье сглаживало впечатление. В нем я себя ощущала настоящей принцессой. — Сецуко-сан, думаю, вам стоит уже пройти в столовую. — Хару встала позади меня, показываясь в отражении, и я повернулась к ней, удовлетворенно улыбаясь. Результат мне нравился, хоть и комплимента от нее я так и не услышала. Мы довольно скоро прибыли в столовую. За столом уже сидела сестра, и нельзя было не заметить ее подавленное состояние. Она смотрела в никуда с пустым взглядом, и выгибалась, как струнка, а ее руки были сложены под столом. Та рассеянно обернулась на шум, и в ее глазах, как в алой крови, тонуло отчаяние. Юки не хотела ужинать с женихом, а тем более оставаться с ним в одном доме на долгие несколько ночей. Тодороки Энджи со своим сыном вот-вот прибудут в наш особняк с визитом на три дня. Будучи из Мусутафу, дорога занимает несколько часов, и моя мать решила, что их приезд лишь на ужин будет слегка неуместным. От такого известия сегодня днем лицо сестры побледнело, больше выделяя ее испуганные красные глаза. Она чуть не потеряла сознание, но я успела придержать ее сзади, и она так и не упала без чувств. Настолько та боялась семью Тодороки… По особняку раздался настойчивый звон. Гости прибыли. Юки резко встала, сжав руки в кулаки, но всю ее трясло, как осиновый лист. От такого я не могла не проникнуться сочувствием и медленно подошла к ней, нежно беря руку и покрывая двумя ладонями. Хоть все эти дни она на меня вечно огрызалась, но ничего не сделать при таком ее состоянии для меня было греху подобно. — Я не стерплю жалости от тебя, — шикнула та, вырывая свою руку. Я улыбнулась, наблюдая, как она берет себя в руки. Но жалость? Нет, к ней я такого почувствовать не могу… — К тебе нет ни капли жалости от меня, ведь я никак не могу понять, чего ты так боишься. На твоем месте я была бы на седьмом небе от счастья, но ты продолжаешь отвергать своего жениха, как нечто потустороннее, хотя ты его и не видела ни разу, — прямо сказала ей все я, начиная идти к входной двери. Судя по голосам из коридора, мать уже впустила их внутрь и они о чем-то разговаривали. Перебить их было бы довольно неловко, но поприветствовать гостей все же надо было. — Дура тупая, начитавшаяся «Золушки»! — повысила голос та, произнося это не нарочито детским тоном, как малышня дразнит друг друга. Я прикусила нижнюю губу, чтобы не залиться смехом, и позволила себе пару раз дрогнуть плечами. На ее «оскорбление» ничего отвечать не стала, приоткрывая дверь в коридор и незаметно заглядывая. Внушительного роста крепкий мужчина снимал пальто, а на мальчика обзор перекрывала мать, довольно сухо описывающая, как же их рада она видеть. Убедившись, что на важном разговоре я их не застану, более шумно открыла дверь и спокойно прошла в коридор. За спиной был слышен стук туфель горничной, которая ничего не сказала на мой разговор с сестрой. Как только на меня посмотрел Энджи, я остановилась, как раз возле матери, и поклонилась. Реверанс мне был, конечно, привычнее, но совсем недавно мне дали книгу «манер», и там говорилось именно о поклоне, как со стороны парня, так и девушки. Нарушать правила этого дома мне пока не хотелось. В моем мире не было принято глядеть прямо на гостя мужского пола, поэтому я уставилась в область его голени — уже давняя привычка, чтобы не размышлять, куда девать глаза. — Это Сецуко, моя младшая дочь, — поприветствовала меня мать им, и я, не удержавшись (каюсь, от его экзотической внешности), кинула взгляд на мальчика. Ровно поделенные по пробору белые и красные волосы оказались для меня большой неожиданностью: хоть я и привыкла за эти дни к необычному цвету волос нашей семьи, но и предполагать не могла, что такое может быть. Сам он ничего интересного не представлял: тихий, стеснительный, отвел тут же взгляд, как столкнулся с моим. От такого я умилилась, но перестала терзать мальчика своим вниманием, переключившись на пол. — Бета? — непонятно хмыкнул его отец, оглядывая меня с пят до ног. А вот тут уже было неприлично не посмотреть на мужчину, обращающегося ко мне, и я взглянула на того, натянуто улыбнувшись. Бета, да бета! Что же вы ко мне с ними лезете? Будто отчужденная какая-то с «бетой». В моем мире абсолютно все — «беты» ваши, и ничего, живут, радуются, и детей рождают. Хотя можно ли их назвать «бетами», если с детородностью у них все хорошо? Надо бы почитать о сущностях этого мира, а то была удовлетворена маленькой лекцией своей вредной сестры. Он задержал взгляд на моих глазах, будто ища что-то в них, и мне стало неуютно. Его ярко-бирюзовые радужки пугали то ли своими мыслями, то ли эмоциями. Посмотрела на мать, которая уже собиралась что-то сказать, но Энджи перебил ее: — А где другая девочка? Я уже была ему неинтересна: он смотрел в конец коридора, ища недостающего члена семьи. — Юки! Поди сюда, встреть гостей, — повысила голос та, оборачиваясь к столовой. Дверь все еще была приоткрыта, и из нее выглянула сестра, застыла на несколько мгновений, нервно сминая в руках платье, сделала наиболее холодное выражение лица и пошла к нам. Звук ее шагов, казалось, эхом разносилось по коридору в тишине, накаляя обстановку. Мне было сложно вдохнуть: воздух будто потяжелел, и мне это напомнило… Что мне это напомнило? Воспоминание ускользнуло от меня, оставляя в неведении, но эта атмосфера мне была знакома явна. Я расправила плечи, не захотев поддаваться этому давлению, и задрала голову, которую, оказывается, уже успела опустить. Это продлилось всего несколько секунд, но по ощущениям — чуть ли не целую вечность. Сестра встала поодаль от меня и поклонилась, ни разу не сгибая спину. Показывает себя. Смотрит прямо в глаза Энджи с твердостью, а сама поджимает губы. Он прожигает ее взглядом, будто проверяя что-то. Я не могла больше находится в такой обстановке. Мне было нелегко наблюдать за этими молчаливыми переглядками, и я решила сделать то, о чем могу жалеть: разбавить обстановку. Не знаю, являлось ли наглостью мне сейчас сказать и слово, но я готова была совершить буквально что угодно, чтобы не ощущать кожей это давление. Я сглотнула комок и, глубоко вдохнув, начала говорить наиболее приятным голосом: — Матушка, не было бы сейчас замечательно дать нашим дорогим гостям отдохнуть? Они прибыли с длинной дороги и наверняка хотят перевести дух прежде, чем приступить к ужину. Было сложно сделать вид, что ты совершенно не замечаешь всей этой ситуации, и только мило захотела пригласить их внутрь. На губах — вежливая улыбка, брови по-глупому приподняты вверх, а внутри меня всю трясет от волнения и страха. Я не знаю, как на это отреагирует Энджи, что сделает мать, и правильно ли я сейчас поступила, но я пытаюсь быть просто маленькой девочкой с добрыми намерениями, которая не может не пригласить гостей. Как я посмела? Всего лишь глупая женщина, даже не достигшая разумного возраста, кто станет ее слушать? В прошлой жизни за это меня бы розгами наказали, и я не знаю, насколько жестоки обычаи этого мира. Будет ли это стоить мне жизни? Кто меня просил открывать свой поганый рот? Мою шею могут одной рукой сломать, словно я какой-то пушистый жалкий цыпленок, хотя, наверняка им и являюсь, только вот меркантильности во мне явно больше, как и лицемерия, потому что я задыхаюсь от гнета своих мыслей, в голове — целый пожар, а я продолжаю тянуть улыбку, будто ничего и не происходит. Мне очень хочется оглянуться, посмотреть в глаза сестры, найти поддержку, несмотря на то, что несколько дней назад называла их «глазами Дьявола», но держусь, словно сейчас я сильная духом. Энджи лениво поворачивает голову ко мне, с безразличием смотря на меня, а мое сердце уже несется с бешеным темпом, и я практически на грани, еле сдерживаю свой тремор, все темнеет, но я по-птичьи наклоняю голову, поднимая уголки своих губ еще больше, подталкиваю к ответу этим маленьким движением. Что же вы все молчите? Скажите хоть что-нибудь! — Спасибо за беспокойство, но мы с Шото можем и сразу приступить к ужину. Отрежьте мне мой змеиный язык. Почувствовала внезапную слабость в ногах, но стояла так твердо, как могла. Неуверенно повернула голову в сторону матери, с надеждой вглядываясь в ее лицо, и увидела одобрение в глазах, направленных на меня. Она позволила себе даже едва заметную улыбку, которая принадлежала именно мне. Я облегченно опустила взгляд, позволяя себе расслабиться. Уже в более спокойной обстановке мы смогли пройти в столовую. По пути я пару раз взглянула на сестру, которая отрешенно смотрела куда-то вдаль. Что ж, ей сейчас явно приходится несладко. Энджи к ней присматривается, уделяет большое внимание каждому ее действию и слову, оценивает ее. Подобное было и в моем мире. Хоть я этого и не помню, но знаю, что такого со мной не было. У меня не было жениха. Это в моей голове осело как нечто очевидное, как голубое небо или белый снег, но что-то мне подсказывало: не из-за этого я совсем не понимала Юки. В первый же день она высказалась, как ненавидит своего жениха и всю его семью, и такого я до сих пор никак не могла принять. Для других людей должно быть возмутительно, что обычная девчонка, скорее всего, рожденная вне брака, так яро и показательно не хочет мужа, являющимся ее единственным спасением, чтобы хоть как-то повысить свой статус в обществе. Мы расселись совсем не по этикету, и я на секунду побоялась, что Энджи воспримет это как непростительную грубость, но, похоже, ему совершенно все равно, где сидеть. Во главе стола — мать, по правую руку — Энджи и Шото, по левую — я и сестра. Моя позиция для меня являлась невыносимой, надо мной посмеяться будто хотели: напротив сидел Энджи, справа — мать, слева — Юки. От последней я подпитывалась нервозностью и крайней взволнованностью и очень боялась, что у меня затрясутся руки. Энджи хоть и не в наглую смотрел на меня, надавливая своим авторитетом, а проделывал это с сестрой, но отрицать того, что иногда он переключал на меня взгляд, было нельзя. Мать же молчала, усугубляя обстановку, и просто ела, словно это был обычный семейный ужин. И это все ужасно на меня давило. Хуже и не придумаешь! На вид еда была, конечно, великолепной, но вкус никак не чувствовался на языке — все мои чувства притупились в угоду жуткой взвинченности. Я жевала безвкусную пищу, совсем не наслаждаясь ею, а думая, как бы поскорее ее дожевать и проглотить. Даже не обращала внимание на то, какая же она все-таки горячая, обжигая горло этим, но никак не подавала виду, боясь обратить на себя их внимание. Все делалось на автомате, я совсем не размышляла о том, чтобы ухватить самый вкусный кусок или отложить нелюбимую мною морковь в сторону. Только чудо заставило меня вовремя опомниться и не начать резать пустую тарелку. — Тодороки-сан, как проходит ваша Геройская деятельность? Не слишком ли мы помешали своим приглашением? — как гром среди ясного неба прозвучал голос моей матери, наконец вспомнившей, что надо вести диалог за столом, чтобы не есть в неловком молчании. Правда, для меня было уже поздно — я все съела. — Я хотел познакомиться со своей будущей снохой, — сказал как факт Энджи, не распинаясь на слова. — И Шото, думаю, тоже. Сестра заметно дрогнула, отчего вилка ударилась об тарелку, издавая неприятный звон. Я сделала вид, что ничего не услышала, как и остальные, и только Шото с интересом посмотрел сначала на тарелку Юки, а потом на нее саму, но, видимо, столкнувшись с ее проницательным взглядом, смущенно отвернулся. Сестра так мне твердила, что ненавидит всей душой эту семейку Тодороки, а оказывается, что она их только сегодня впервые увидела. Даже не дала им и шанса, предвзято отнеслась и повела себя как маленькая эгоистичная девочка. Она и есть маленькая эгоистичная девочка! Меня этот факт довольно вывел из себя, только расширяя пропасть между нами. Я никогда не пойму Юки. — Спасибо за еду, — сухо поблагодарил Энджи, будучи последним, кто доел. — Рада, что понравилось. Отведите детей в комнату для отдыха, пусть пообщаются между собой, — приказала мать, и взгляда не удостоив прислугу, так упорно стоявшую у порога столовой. Я аккуратно положила столовые принадлежности в том же порядке, как они и лежали, а в это время сестра поспешно встала со стола и чуть ли не вприпрыжку пошла к домработницам. Шото покосился на меня, неуверенно направляясь к выходу, а я наконец вышла из-за стола, поклонилась в благодарность за ужин и пошла за детьми, чувствуя спиной, как мне смотрят в спину. Душа просилась в пятки, но я в таком же темпе шла, цепляясь взглядом за знакомую Хару, так терпеливо дожидающуюся меня. Как только прислуга закрыла за собой дверь столовой, я облегченно выдохнула, освободившись от этих оков. Теперь можно было и отдохнуть. Это был довольно сложный ужин, за который точно требуется вознаграждение. Например, глава замечательного романа с горячим чаем. — Ты хорошо себя чувствуешь? — поинтересовалась я по пути, увидев бледно-зеленое лицо Юки. — Тебе какая разница? — опять огрызнулась та, и я почувствовала, как раздражение нахлынуло на меня волной, хотя до этого довольно спокойно выслушивала все ее выступления против меня и не чувствовала ни капли гнева. Этот ужин изрядно потрепал мои нервы, и такое поведение со стороны сестры стало последней каплей. Терпеть такое вдруг стало для меня чем-то невыносимым. — Избалованная девчонка, ты излишне много капризничаешь! По-детски, на эмоциях, но я впервые нагрубила так сестре. Почувствовала, как гора спала с моих плеч, и я даже встряхнула головой, немного распушив прическу, но приведя в порядок свои мысли. После такого мне стало гораздо легче, и я даже улыбнулась. Не как на ужине, натянуто и нервно, а искренне и с какой-то непривычной легкостью. — Изнеженная фальшивка, ты излишне много лицемеришь! — обидчиво ответила мне сестра, надув щеки. Я и сама не заметила, как стала сгибаться от внезапного хохота. Она просто… переиначила мои слова? К тому же изнеженная фальшивка — это что-то новое. Она никогда прежде меня так не называла, ограничиваясь «идиоткой», но необычное разнообразие с ее стороны получилось неудачным, на то и забавным. Наконец, успокоившись, я с улыбкой взглянула на сестру, будто никакого раздражения на нее буквально минуту назад не было. Мне совсем не обидно, наверное, я и есть лицемерка. Как там говорят? На правду не обижаются? — Ты так лебезила перед ним, что мне тошно стало, — фыркнула та, поясняя свои слова, и мы как раз подошли к комнате отдыха. Я зашла первая, сладко потягиваясь, и почувствовала, как тяжелеют мои веки и путаются ноги. Точно! Я же сейчас обычная шестилетняя девочка… И для ее тела это было огромным стрессом. Соответственно, он хочет восполнить силы (и нервные клетки) коротким сном. А я так хотела почитать книгу! Шото все это время молча шел за нами, изредка поглядывая то на одну, то на другую, и мне даже его как-то стало жалко. Какой-то он… зашуганный. С таким отцом, как Энджи, как-то боязно узнавать, что происходит в его доме, но очень интересно. Я присела на большой диван, складывая подушки у подлокотника, и, немного призадумавшись, решила все же заговорить с Шото: — Ты не устал? Он повертел головой, рассматривая обычную комнату с диванами, креслами, книжной полкой и шахматным столом. Очень хотелось бы завлечь его в диалог, но мои веки уже слипались, а сама я клевала носом. — Сецуко-сан, вы желаете поспать? Может, вам лучше пройти в спальню? — предложила Хару, заметив, как я уже сложила подушки. На самом деле, давно желала так подремать. Не переодевая одежды, не укрывшись одеялом, вздремнуть на часик на каком-нибудь диване, но не позволяли правила общества. Сейчас же это было вполне осуществимо без пререкания, к тому же, я маленькая милая девочка. — Нет, я лишь отдохну. После плотного ужина устала, — произнесла я со смущенной улыбкой, смотря умоляюще на свою горничную. Она была недовольна, но промолчала. — Спасибо, Хару-тян. Еще одно преимущество детей — можно назвать человека по имени, да еще и добавив «тян», и он расстает. Но не Хару, та только на секунду специально мне улыбнулась и вышла из комнаты. Я взглянула на сестру, садящуюся за шахматы, и Шото, пытающегося что-то найти в книгах, и удовлетворенно прилегла на диван. За окном уже было темно, и комнату освещала люстра, свет которой ничуть не мешал мне закрыть глаза. Перед тем, как отправиться в мир Морфея, чуть ли не сквозь сон, я могла услышать: — Спокойной ночи. — И мне стало невероятно мягко и уютно.