Ложные ценности

Приятный запах шоколада донесся до меня. Я несколько раз глубоко вдохнула, пресыщаясь этим ароматом, и сладко потянулась. Мягкое одеяло окутывало меня, словно облако, и выбираться из него совсем не хотелось. Я приоткрыла глаза, понимая, что лежу в кровати. А засыпала-то на диване! Привстала на локтях, оглядывая комнату, и убедилась, что нахожусь в чужой спальне. На тумбочке рядом со мной стояла кружка, судя по всему, с горячим шоколадом, но я не решилась ее взять, пока не выясню, где нахожусь. Около кровати моих пушистых тапочек не было, поэтому я ступила на пол босиком, надеясь, что не простыну. В комнате не было никаких портретов, фотографий, что немного усложняло задачу. Могла предположить хозяйку по гардеробу, но в шкаф смотреть без разрешения крайне неприлично, да и это уже чужое. Вид из окна был на лес, но место узнавала — я все еще нахожусь в своем доме. Не было ни единой зацепки, у кого я нахожусь, поэтому решила сначала привести себя в приличный вид — туалетный столик располагал к этому. Встав напротив зеркала, стала руками распутывать локоны, за ночь успевшие запутаться петлями. Кудрявые волосы — это проклятие какое-то, почти никогда нормально не смотрятся, так еще и пушатся при любом случае. Расческа лежала прямо на столике, но рисковать пользоваться не моей вещью не хотелось. Тем более — вот, хорошо же получается! Почти распутала! Господи, а это еще что за комок? Это два комка? Забудьте, что я сказала до этого, потому что уже взяла расческу в руки с целью причесать свои кудри. Несколько белых прямых волос ярко выделялись на черных зубьях. Спальню матери я видела, и оставалась лишь сестра. Хозяйка была найдена. Как так вышло, что я проснулась тут? Меня если и должны были перенести, то в свою спальню, все горничные нас уже различают. Как странно… Надо бы у Хару спросить, наверное, спальни все же перепутали. В дверь постучали. Я повернулась к ней и на автомате ответила: — Заходите! Сюда буквально ворвалась растрепанная Хару с испуганными глазами и таким видом, будто она повидала многое, и трясущимися руками схватила мою голову, приподнимая ее и вглядываясь в мое лицо. Что-то явно случилось. Юки что-то натворила? Или мать поссорилась с Энджи? А может, Шото сбежал? Мне это не нравилось. — Что случилось? — обеспокоилась я, прикладывая ладони к ее рукам, чтобы как-то утихомирить. Хару отличалась своей спокойностью, и такое поведение заставило поволноваться. Она облегченно выдохнула и прижала к себе, продолжая держать меня за макушку, отчего мне стало неловко и я не знала, куда деться. — Я Вас потеряла! В спальне не было, в библиотеке тоже, и я так испугалась, — пожаловалась та, не отстраняясь от меня, и я продолжала утыкаться ей куда-то в живот. Было совсем неудобно дышать, но я промолчала. Значит, не Хару меня сюда отнесла. Ну это понятно: она же с закрытыми глазами найдет именно мою комнату, и спутать с сестринской никак не могла. Но дело так и оставалось нераскрытым — как я проснулась тут? Кто принес сюда горячий шоколад? С ее приходом я собралась не так поздно, как предполагала, хотя та даже ходила за платьем в мою комнату, чтобы я могла переодеться. Моя горничная — настоящая колдунья, потому что вместо пушистого недоразумения на моей голове были шелковистые волосы, лежащие ровными волнами, а недавнее заспанное лицо светилось свежестью и здоровьем. Даже мои глаза стали блестеть иначе. Я спустилась вниз и заглянула сначала в пустую столовую, совсем не удовлетворившись этим видом, и только потом зашла на кухню, чтобы попросить сготовить что-нибудь. Как только я туда зашла, повары всполошились и стали кружить возле меня, что-то спрашивая у меня. Начался хор голосов, и почти ничего разобрать нельзя было, поэтому Хару, подняв одну руку, заставила их замолчать. Вот так я и узнала, что она, оказывается, может быть влиятельной. — Сецуко-сан требует поздний завтрак и как можно скорее, — приказала та, погладив меня по голове. — Да, конечно! Будет готово через… — Повариха помедлила, взглянув на часы на стене. — Где-то через час. К двенадцати. — Через полчаса. Гарнир у вас уже готов. — Хару нахмурилась, явно недовольная таким долгим ожиданием. Час был и правда чем-то долгим, потому что у меня от манящего запаха обычного риса уже засосало под ложечкой. Нам пробормотали что-то вроде: «Будет сделано», и мы вышли из кухни, сталкиваясь с Энджи. Немного растерявшись, я не сразу поклонилась, точнее, вообще не поклонилась — сделала чертов реверанс. Она озадаченно на меня посмотрела, но ничего не сказала, слегка пожав плечами, а отец Шото так вообще ничего не заметил, потому что равнодушно кивнул и, я уже думала, молча пойдет по своим делам, но он даже пожелал доброго утра, хоть и с таким голосом, будто желает смерти. Я решила провести эти полчаса в библиотеке. Чтобы не грузить много утром мозг, взяла три очередные детские энциклопедии, и со скучающим видом стала пробегать взглядом по строчкам. Первая — про причуды, и я читала более взрослые книги про это, поэтому практически сразу закрыла книгу, вторая — про окружающий мир, пару новых фактов я оттуда узнала, но не более. А третья… была странной. «Если ваш родитель поднимает на вас руку — немедленно сообщайте об этом органам опеки по номеру… Если вы постоянно чувствуете себя голодным, вещи недостаточно греют в теплую погоду, а опекуны не могут позволить лекарств в период вашей болезни — немедленно сообщайте…» — подобные фразы наполняли книгу. И это заставило меня задуматься. Почему-то у меня вылетело это совершенно из головы — была занята адаптацией к этому миру, но сейчас я кое-что вспомнила. «Я уже и забыла, что тут оставила тебя», — голос собственной мамы возник в моей памяти. Изначально я проснулась в лесу в одном платье на снегу — разве это не странно? Меня специально туда положили? Меня, слабую шестилетнюю девочку? В одном платье на мороз! Как, почему я об этом даже не подумала? И ведь все отнеслись совершенно нормально, что я ничего не помнила, не знала. Нет, не все: «Я тоже не имею никаких воспоминаний до леса, но про внешность, причуду, и что я омега знала!» Юки тоже относили туда, и какого-то черта она до этого ничего не помнила! Зачем матери так было делать? Как она убрала все наши воспоминания? Судя по книгам, такого люди еще делать не умели, разве, что с помощью причуды, но у всех нас снежная причуда. А какая причуда у прислуги этого дома? Я в недоверии скосила взгляд на Хару, беззаботно рассматривающую растение на подоконнике. Спрашивать у нее казалось глупой затеей, но иного выбора не было. Да и, собственного, что такого? У маленькой девочки возник вопрос, почему ее первым воспоминанием оказалось такое странное обстоятельство. Ничего такого! — Хару-тян, можно вопрос? — Какой, Сецуко-сан? — мгновенно среагировала она, поворачиваясь лицом ко мне. — Почему моим первым воспоминанием был лес? Я думала, что она растеряется, помнется на месте или увилит от ответа, но она довольно быстро начала говорить: — Дело в том, что Юки и тебя подвергали разным тренировкам, чтобы как можно скорее пробудить причуду, и некоторое время после — чтобы узнать предел этой причуды. Но подобные воспоминания являлись довольно травмирующими, и было принято решение стереть вам память. Лес был выбран таким местом в связи с некоторыми ограничениями моей причуды. Так это из-за нее Юки ничего не помнит, а память стирали душе до меня, которая каким-то образом покинула тело, и, опять-таки, каким-то образом моя душа нашла приют тут. Но если это не являлось моим пристанищем, а я — не хозяйкой, не значит ли это, что убредшая душа может в любой миг вернуться на место? От такой возможности у меня пробежались мурашки по спине. — А какой я была? — тут же спросила я, найдя нужный вопрос для удовлетворения любопытства. Хару никакой из моих вопросов не смущал, видимо, знала, что рано или поздно я задамся такими вопросами. Наверное, даже предполагала, что это случится раньше. — Да такой же, — пожала плечами та, смотря куда-то вдаль, вспоминая «меня» маленькую. — Только более тихой. — Тренировки возобновятся? — уточнила я, пытаясь не представлять, что будет, если ответ на этот вопрос положительный. — Нет, это было мерой для пробуждения вашей причуды. Вот оно как… Эта девочка была зашуганной из-за жестоких тренировок, а когда этот ад прекратился — кто-то посторонний, то бишь, я, вселился в ее тело, выгоняя ее душу блуждать по свету. Или где сама Сецуко Хаяши? Отправилась в мое тело? Но я наверняка погибла на холоде, а если нет — то простудилась слишком сильно, что потухла за пару дней. Только крепкие тела могут выжить после морозной ночи, мое же настоящее тело, насколько я могу знать, таким не было. Но чудеса случаются, так ведь?

***

После завтрака я, как обычно, отправилась к себе в комнату — там уже меня ждал детский детектив (чего-то серьезного мне не давали), но громкий голос сестры, доносящийся из комнаты отдыха, заставил остановиться напротив двери. Слов разобрать не могла, только какая-то нехорошая интонация проскальзывала в ее речи, что совсем мне не понравилось. Было не по душе, да и, по правде говоря, весь завтрак было какое-то плохое предчувствие, словно что-то обязательно случится, и это «что-то» определенно не будет плохим. Как-то неосознанно увидела связь между этими двумя событиями и решилась вмешаться, что бы там ни было. Резко ворвалась в комнату, словно ураган, и обомлела. Сестра протягивала ладонь, уже покрытую инеем, к Шото, а шахматную фигуру, которую она держала другой рукой, уже полностью покрыла тонкой корочкой льда. В тот момент я смогла различить лишь эти две мелкие детали, не осознав картину в целом, но, тем не менее, вскрикнула непонятный звук между «А» и «Ух». Ее пальцы дрогнули, а кисть она прижала к груди, испуганно посмотрев на меня. По лицу было видно, как она не понимала, что хотела сделать, и чувствовала себя растерянной. Не знаю, что она от меня хотела, но я не смогла не осудить ее одним взглядом. Шото, кажется, и не понял, что произошло, с любопытством рассматривая нас обеих. Мне надо было поговорить с Юки. Я очень хотела ей высказать все, что думаю! Это же она чуть не убила этого мальчика, как так можно? Если у тебя такая сильная причуда, еще не значит, что ей можно пользоваться во вред другим! До этого я даже считала, что причуда — чудесное явление, и жалела, что в моем мире такого нет, но сейчас понимаю, сколько проблем я избежала без этого колдовства. Я так и думала, что с импульсивной сестрой будут проблемы, но чтобы такие — точно нет. Вздохнув, натянула улыбку и мило предложила: — Шото, не хочешь заглянуть в нашу библиотеку? Любая горничная тебя сможет туда отвести и провести экскурсию. — Мой отец будет меня искать… для тренировок… — тихо сказал тот, замявшись, и отвел взгляд в сторону. Его голос я впервые услышала и удивилась тому, насколько он робкий. Словам значения я не придала, мне вообще было не до этого — размышляла, с чего бы начать диалог с Юки, и, грубо говоря, отмахнулась от него. — Так возьми с собой одну, а другой дай задание об этом отца оповестить. Что ты в библиотеке. И искать тебя не будут, — пожала плечами я, вставая в сторону, чтобы дать ему пройти. Шото кивнул и засеменил, быстро покинув комнату, так ничего и не добавив. Оставалось надеяться, что он не постесняется говорить с горничными, но и эта надежда тут же угасла под влиянием моего крайнего недовольства сестры. Я практически сразу же отбросила этого мальчика в мыслях в сторону и уверенно прошла к сестре, громко сев за шахматный стол. Уголки моих губ поползли вниз, снимая дешевую улыбку с моего лица, и я уже могла сердито смотреть на сестру. Ее лицо ничего не выражало, хотя в глазах бурлили сотни различных эмоций. Не знает, как поступить и что сделать. Злиться и на себя, и на жениха своего. Чувствует вину, пугает сила, но это лишь крупицы по сравнению с ее презрением к чему-то. Внутри меня бушевал гнев, но я держалась, чтобы не сорваться, прямо как она, и не накричать на нее. Это не то, что я должна делать, мне хочется решить эту проблему по-другому. Поговорить с ней, надавить на чувство вины, если ничего из этого не даст результата, уже пригрозить матерью. Я боюсь пустить ее на самотек, такая сила действительно опасна, а при таких нестабильных эмоциях… Я планировала прочитать книгу по психологии чуть позже, но, похоже, уже сейчас придется рыться в глубинах библиотеки о том, как воспитывать детей. Хотя это вообще не моя обязанность! Но раз мать нас в столь малом возрасте жестоко тренировала, так, что у нас могли остаться ужасные воспоминания, влияющие на нашу жизнь, то и надеяться на перевоспитание Юки не стоит, по крайней мере, чтобы без физических увечий. Та пресекла мои дальнейшие размышления, переставив пешку, и громко стукнула ее дном о шахматную доску. — Что тебе сделал Шото? — прямо спросила я, сложив руки на столе. — Родился альфой, — мгновенно ответила сестра, не моргнув. От такого резкого тона я на несколько мгновений растерялась, не зная, что и сказать, глупо хлопая ресницами, и в это время сестра потянулась к моей стороне шахматной доски, взяла коня и сделала ход. — Он же тебе ничего не сделал… — пробормотала, утратив бывалую уверенность. — Его отец сделал, этого достаточно! Ненавижу всех альф, они лишь заносчивые, эгоистичные индюки, — чуть не выплюнула она и стукнула кулачком по столу. Что за ребячество? — Неужели? Что-то я не вижу тогда перед собой альфу. — Так я же оме… Как ты меня назвала?! Как только взрослые ушли, показала свои зубы? А слабо при матери так пререкаться? — Сама при Энджи дрожишь, как осиновый лист. — Я его не боюсь! — Юки опять вспыхнула, резко встав со стола, роняя пару шахматных фигур на пол. Руками она оперлась о доску, которая стала покрываться тонким слоем инея. Я провела кончиками пальцев по нему, чувствуя кожей приятную прохладу, и посмотрела опять на сестру. — Предлагаю навестить его сейчас. Ее лицо мгновенно побледнело. Она сделала несколько шагов назад, не решаясь что-то сказать со слезами на глазах, и не задумывалась, что я могу предложить пойти к нему. Я провела ладонями по своему подолу, и, улыбнувшись, собралась встать, но… — Как главная горничная, я вам запрещаю это делать. — Голос Хару раздался где-то сзади и я повернулась, сталкиваясь с ее раздраженным взглядом. Она сжала губы и выдохнула. — Сестрам нужно поддерживать друг друга, а не топить. Не занимайтесь ерундой.

***

Ближе к вечеру Энджи с матерью ушли по делам, оставляя троих детей на кучку горничных. Что взрослые есть, что их нет — разницы нет. Мне было немного скучно сидеть в комнате и я решила прогуляться по дому, хоть и в первые дни успела изучить его целиком и полностью. На самом деле, у меня ныла совесть от утреннего разговора с Юки и хотелось предложить ей выйти во внутренний двор, но, как только я встала напротив ее комнаты, тут же струсила и прошла мимо. В конце концов такое гуляние по особняку привело меня в гостиную, где на кресле спал Шото, укрывшийся пледом. Милый мальчик посапывает — что может быть лучше этого? Чуть не пискнула от восторга, но сдержалась, усевшись на кресле напротив. То ли я это слишком шумно сделала, то ли еще что, но он повернулся на другой бок и приоткрыл глаза. Сонно взглянул на меня и вскочил на ноги, испуганно взирая по сторонам, а потом пролепетал: — Т-ты же не скажешь отцу? Я подняла одну бровь, находясь в полнейшем недоумении. — Что ты спал тут? На мой вопрос последовал его энергичный кивок головой, и мне от этого стало очень жалко Шото и горько на душе. Что же с ним делает его отец, что подремать нельзя? Я, конечно, чувствовала его жесткий нрав через взгляд, но чтобы все было настолько запущенно… Надо было как-то аккуратно завести разговор на эту тему, но что я сделаю? Всего лишь шестилетняя девочка, которую даже мать не будет слушать. Только если Хару, но она-то считается прислугой в этом доме, и сама тоже не сможет ничего существенного сделать. О чем дети с удовольствием разговаривают? Вспомнила весь ассортимент детских книжек, что мне давали, и ответ сам пришел на ум. Герои! С помощью причуды спасают людей — разве не идеальный источник восхищения от детей? Хотя до сих пор верилось с трудом в их существование, как какая-то байка или сказка, ну разве будет так много желающих жертвовать своей жизнью в такой опасной работе? Не знаю… — Любишь героев? — Мой папа герой… И хочет, чтобы я стал героем. Захотелось провалиться под пол. Держи себя в руках! Вот надо мне было выбрать такую неудачную тему! — А ты? — И я хочу. Но тренировки… — он резко замолчал, изменившись в лице. Разговор пошел, как я хотела: мы тронули тему отца и я могла ее развить, но не могла. Язык не поворачивался продолжить этот разговор, я желала только уйти в не те дебри, рассказать какой-то дурацкий случай, подбодрить Шото. — А я вчера тебя нарисовала! Хочешь покажу? — Вранье. Никого я не рисовала. Хоть такое чудо, как рисование карандашами я смогла познать только в этом мире, все равно считала это не особо интересным занятием, и только пару раз притронулась к ним. Больше мне нравилось писать. — Правда? — тут же отвлекся мальчишка. Я хитро улыбнулась и, взяв его за руку, потащила к себе. — Правда. У меня только красного карандаша не нашлось, пришлось твои волосы розовым сделать, но все равно получилось красиво, — я стала говорить какой-то сущий бред, лишь бы мы говорили. Не знаю, не хотелось с ним находиться в тишине, начинаешь думать о мрачных вещах. — Я не против, — он захихикал в ладошку, и у меня будто камень с души упал. Сама же мальчика расстроила, сама же подбодрила. Ничего не скажешь, Сецуко! — Однажды пытался нарисовать маму. Но ничего не вышло… Она получилась не такая красивая, как в жизни. — У всех с первого раза не получается так рисовать, ты у меня кривенько тоже получился. — Ты на нее похожа. Сначала я подумал, что Юки больше похожа на нее, но сейчас вижу, что все-таки Сецуко. Мы уже вошли в мою комнату и я подошла к столу со стопкой раскрасок, оставшихся с прошлого раза, и стала для вида их перебирать, поддерживая разговор. — Почему так? — У вас волосы белые, прямо как у моей мамы, а у Юки и прическа такая же. Но она совсем не как мама, — Шото попытался объяснить, и получилось это не очень. Я вздохнула, обернувшись к нему. — Мы характером похожи с твоей мамой, — сказала, как факт, я и рукой отодвинула раскраски. — Наверное, но ты и не моя мама. Мне показалось, что он сказал это довольно грубо и резко, и от этого я на несколько мгновений потеряла дар речи. Или я сделала что-то не так, или Шото просто не совсем умеет общаться с людьми. А ведь точно, такое ощущение, что каждое слово он выдавливает из себя. Тяжело разговаривать? Говорит не совсем сухо, но это пока еще ребенок, они почти во всех случаях балаболят побольше важных взрослых. Если ему неуютно, то… — Я рисунок не нашла. Порисуем вместе? — нашла идеальный вариант я. Он не мог не согласиться. Удивительно, но мы рисовали не в тишине. Каждый комментировал рисунок друг друга, тот постоянно у меня спрашивал, как лучше сделать, хотя я сама без понятия, а еще немного говорили о постороннем. Как бы это не звучало странно, но во время рисования Шото стал более сговорчивым, даже про отца со спокойным лицом упомянул мельком. Я, конечно, тут же отводила разговор в другую степь, воспринимая это как что-то неприятное. Мне было неприятно думать об Энджи, тем более, когда передо мной сидел его маленький безобидный сын, каким-то образом пострадавший от его воспитания. Если он ничего такого не делал, тогда почему Шото весь испуганный и тихий? Еще и что за «тренировки»? Синяков на видном месте не видно, но и одежда у него полностью закрытая. Не знаю, сколько мы так провозились, но закончила рисунок я последней. Тот нарисовал не намного быстрее, хотя, с моей точки зрения, покрасивее. Что мы рисовали? Я — его с матерью (очень сложно рисовать того, кого ни разу не видел), а он решил рисовать меня с Юки. Почему он захотел еще и ее нарисовать — без понятия, на его месте я бы если и нарисовала сестру, то только с усами и лысиной. Как только мы показали рисунки друг другу, я, увидев, как на его листе бумаги мы с сестрой обнимаем друг друга, не выдержала и произнесла: — Мило. А в груди что-то кольнуло. Не такие у нас и хорошие отношения, как могли бы быть у близнецов. Я ли в этом виновата, или сестра — кто знает? Положив руку на сердце, могу сказать, что отношусь к ней тепло, но она меня постоянно злит и я ей грублю. И навряд ли та ко мне питает такие же теплые чувства, как я к ней, потому что тогда зачем первой говорить такие злые вещи? И от этого вдвойне обидно. И от этого я тоже ей грублю. Чтобы не думала, что я ее люблю, с другой стороны, какая разница? Пусть думает что угодно, это мои чувства! Нет, так не могу. Ненавижу одностороннюю любовь, какой бы она ни была. Кто-то тихо приоткрыл дверь в комнату. Я взглянула на незваного гостя, вытягиваясь в лице. В мою комнату зашла Юки. — Машина матери подъезжает к дому. — Она обращалась к Шото. Не смотрела на него, но я знаю это. Почему-то было так же очевидно, как то, что я — девочка. И непонятно почему я стала волноваться за него. — Встречай отца. Если спросит, что делал, скажи, что тренировался вместе со мной. Я подтвержу, Сецуко тоже. — Да, — выдавила я под очень выразительным взглядом сестры, сжимая в руках платье. Что происходит? Зачем такая суета? Из-за Энджи? Шото, даже не взяв рисунка, метнулся в сторону двери и пробежал мимо сестры. Не сказал ничего напоследок. — Этот психопат чуть из-за тебя сегодня не избил сына, — бросила та, проходя в комнату. Я все еще сидела у стола, смотря на рисунок Шото. — И почему? — с безразличием спросила я, пододвигая к себе лист бумаги. — Ты отправила его в библиотеку. — Это не повод избивать… — Для Тодороки — повод! Еще какой! Он хочет сделать из своего сына героя и мучает его каждый день жестокими тренировками до изнеможения, хотя ему всего лишь шесть лет, — перебила меня она, присев прямо на стол. Я бросила на нее взгляд, но замечание не сделала. — Прямо как тебя. — И тебя. Но мы этого не помним, — отмахнулась Юки. — Если ты про сейчас, то мне совсем не тяжело. Я ничего не ответила, а она не продолжила говорить. Молчание между нами затянулось, но никто не решался прерывать это. То есть, как только мы начинаем разговаривать — ссоримся. И раз пока что все хорошо, может, и не надо что-либо произносить? Главной нашей проблемой, если так посчитать, является разное отношение к замужеству. Та ненавидит своего жениха и совсем не хочет замуж, я же ей завидую. Если совсем поверхностно судить, то корень наших проблем — альфы, омеги и беты. Будь сестра бетой, а я — омегой, все было бы по другому. Может, мы бы и были теми самыми близкими сестрами-близнецами, понимающими друг друга с полуслова и имеющие особую связь, но ни того, ни другого у нас не было. Ее я продолжала не понимать, как и она меня. — Это мы? — вдруг заговорила сестра. Я в непонятках посмотрела на нее: та рассматривала рисунок с нами. Мне стало очень неловко. Я брякнула: — Шото нарисовал. От нее можно было ожидать критики, недовольства, но не броского: «Мило». — Мило, — на секунду улыбнулась она. Возле нас на рисунке была кривая подпись: «Юки и Сецуко, не ссорьтесь из-за меня».